Кархайм: Цена Развития

Небо над фермой было то серое, то голубоватое, цвет, у которого нет имени, предрассветный цвет. Звёзды ещё держались на западе, бледные, почти прозрачные, как пятна от пальцев на стекле, но держались.

Уильям посмотрел на них недолго, потом открыл стойло и вошёл внутрь, к запаху сена и тёплому дыханию коней, и привычному полумраку, который ждал его здесь каждое утро и не спрашивал ни о чём.

Скот не ждёт.

Глава 3. Суворовское Космическое Училище

Шаттл опустился на площадку раньше, чем Харад успел подготовиться к тому, что увидит. Не к посадке, к виду. Переходный шлюз разгерметизировался с тихим шипением, двери разошлись, и Харад вышел вслед за двумя десятками других курсантов на открытую площадку, накрытую куполом. Купол был прозрачный и не такой как стекло в доме, а толще, с лёгким голубоватым отливом по краям, и сквозь него было видно.

Не звёзды, конструкции. Орбитальный сегмент Училища висел над планетой, или рядом с ним, или под ним, Харад не сразу понял ориентацию, и в куполе если запрокинуть голову, были видны стыковочные фермы: металлические перекладины толщиной с сельский амбар, кабели, переходные коридоры, и ещё один модуль дальше, и ещё. Всё это медленно и беззвучно разворачивалось по мере того, как станция шла по орбите. Далеко за фермами мерцало что-то, то ли другой модуль, может стыкующийся корабль; огни были маленькими и почти неотличимыми от звёзд. Но это были не звёзды. Звёзды он знал с детства, те что висели над фермой и смотрели в обе стороны. Это было другое, здесь всё было сделано руками.

Харад опустил голову и встал в строй, на посадочной площадке уже ждал инструктор. Высокий, в форме без знаков различия, стоял у края разметки и смотрел на подходящих курсантов так, как смотрят на материал, которому ещё только предстоит стать чем-нибудь полезным. Рядом с ним двое ассистентов с планшетами распределяли прибывших по группам, и Харад заметил, раньше, чем успел об этом подумать: не перемешивали. Разводили.

Три колонны. Русские: справа. Китайцы: в центре. Американцы: слева.

Харад встал справа. Планшет ассистента это подтвердил, русский паспорт, значит русская колонна, и он занял место, поставив вещмешок у ноги и смотря вперёд. Инструктор дал колоннам устояться, потом медленно прошёл перед ними, развернулся.

— Вы будете учиться вместе, сказал он, и голос у него был ровный, без интонации, как команда в протоколе. — Но вы не одно. Запомните разницу.

Никто не ответил, Харад не ответил тоже. За его спиной чуть правее, через одного, двое переговаривались вполголоса. Он не оборачивался, просто слушал, потому что так получилось, что слух у него был хороший, а слова были произнесены недостаточно тихо для людей, которые думали, что их не слышат.

— Посмотри на этого, третий справа.

— Харад?

— Фамилия русская, а рожа нет. Говорят, из Штатов приехал, маленький был.

— Так с паспортом же.

— Ну да, с паспортом.

Харад стоял прямо, запомнил голоса, один чуть выше, второй с хрипотцой, оба молодые. Это был просто факт; что с ним делать он пока не знал. Может, ничего, или потом.

Инструктор продолжал говорить о распорядке, структуре, о том что допусков к ошибкам в протоколе не существует. Подъём в пять утра. Физподготовка в переменной гравитации, потому что тело должно уметь работать при любых условиях. Учебные симуляторы. Теория. Теория снова. Практика только тогда, когда теория пройдена. Ошибка в симуляторе, это разбор ошибки а не наказание. Ошибка в реальных условиях, это смерть, и за это наказания тоже не будет, потому что некого наказывать.

Харад слушал и думал о том, что отец объяснял ему похожие вещи другими словами. Скот не ждёт. Мороз не ждёт. Не сделал, значит не сделал, и кому хуже от этого, решать не тебе.

Казарма оказалась внутри основного модуля, длинный коридор с двуярусными койками по обеим сторонам, металлические тумбочки, люминесцентный свет без теней. Пахло новым пластиком и озоном от вентиляции. Ни сеном, ни снегом и ни чем-нибудь живым. Харад нашёл своё место по номеру, поставил вещмешок. Сосед по нижней койке уже устраивался, раскладывал что-то на своей тумбочке, не смотрел. Харад расстегнул мешок, достал по очереди: форма, запасные носки, зубная щётка, учебник по навигации, ещё учебник. На самом дне, нож. Он положил его в тумбочку. не на виду, внутрь, на дно и закрыл дверцу.

Сосед посмотрел, недолго, от угла глаза. Потом отвернулся и продолжил своё.

Харад поправил лямку пустого вещмешка, сложил его и убрал под матрас. Сверху, за иллюминатором, маленьким и круглым, толстым как линза, медленно проходила одна из ферм. Металл был закопчён у стыков; к боковой балке кто-то прикрепил трос, и он тянулся вниз, в темноту, никуда.

Харад смотрел на него, пока ферма не ушла из вида. Потом лёг на спину поверх одеяла, закрыл глаза и стал ждать подъёма.

* * *

Пониженная гравитация в тренировочном отсеке ощущалась как лёгкое опьянение, не дурнота, и не эйфория, а нечто среднее, как будто тело чуть запаздывало за решением. Харад приспосабливался на ходу: укорачивал шаг, не отталкивался носком слишком резко, держал колени мягкими. Инструктор что-то говорил о распределении центра масс, но голос уплывал под гул вентиляции, и Харад думал лучше через руки и ноги, чем через слух.

Именно тогда он увидел того курсанта. Огромный и не просто высокий, а широкий во всём, как если бы природа строила его для другого масштаба. Такие люди в нормальной гравитации ходят с запасом, немного вразвалку, потому что им есть куда деться. Здесь, при четырёх десятых, он двигался иначе. Тихо, плавно. С такой точностью в каждом шаге, будто гравитацию убавили специально под него, и он наконец попал в своё. Медведь, нашедший лёд.

Харад смотрел секунды три, не больше, запомнил и вернулся к своему. За завтраком случилось то, что, наверное, должно было случиться рано или поздно. Харад пришёл в столовую с несколькими курсантами из своего кубрика, без разговора, просто шли в одну сторону, и увидел что длинный стол у окна, который русский взвод занимал со вчерашнего дня по молчаливому праву первых, теперь занят китайскими курсантами. Все двенадцать мест, сидели плотно, и без зазоров.

Это был не голод и не нужда, столов хватало. Это был жест. Кто-то позади Харада остановился, кто-то произнёс что-то вполголоса, не слова, а звук недовольства. Напряжение возникло в воздухе раньше, чем сформулировалось в мысль.

Тогда тот самый курсант, огромный сибиряк, прошёл мимо всех, взял поднос и прошёл к столу, сев на свободный угол. Молча, поставил поднос, придвинул стул. Начал есть.

Никто из китайских курсантов ничего не сказал. Они посмотрели и не сказали ни слова. Харад взял поднос и сел рядом. Некоторое время они ели молча. Это было нормально.

Потом сибиряк сказал, не поднимая взгляда от каши:

— Гречка.

— Что?

— Нормальная гречка. Не думал, что тут будет.

Харад посмотрел в свою тарелку. Гречка была, в самом деле, нормальной и не переваренная, с маслом.

— Алексей, сказал сибиряк. — Деревня под Красноярском. Там её выращивают, гречку. Промышленно.

— Харад. Он подумал секунду. — Ферма под Рязанью.

Алексей кивнул. Больше они в то утро не разговаривали, но что-то устаканилось, как после того, как правильно укладываешь инструмент: не торжественно, просто на своё место. Прозвище возникло в тот же день, после обеда. Кто-то из русских, один из тех, что держались вместе по принципу общей фамилии раздевалки, бросил в сторону Алексея, когда тот проходил по коридору:

— Потапыч идёт.

Несколько человек засмеялись, не зло, скорее как смеются над удачно найденным словом. Алексей не остановился, не обернулся, просто продолжал идти своим медвежьим шагом, будто не слышал или счёл услышанное несущественным. Харад не засмеялся. Он посмотрел вслед и подумал, что прозвище точное и не обидное, а именно точное, как отметка на карте. Некоторые прозвища так работают.

Вечером, когда большинство курсантов уже разбрелись по кубрикам или гудели в холле над учебниками, Харад вернулся в невесомостный отсек один, хотел ещё раз отработать крепление страховочного карабина на тренировочной стойке. Инструктор объяснял утром, но объяснял быстро, и Харад несколько раз сделал не так, карабин защёлкивался с нужным звуком, но ворочался, и это было неправильно.

Алексей, точнее - Потапыч, был уже там, сидел у дальней стойки и возился со своим снаряжением.

Харад взял карабин и начал, получалось примерно то же самое: защёлк правильный, но люфт оставался.

— Руку переверни, сказал Потапыч, не глядя.

— Что?

— Руку. Ты подводишь ладонью вниз, надо ладонью вверх, иначе муфта не доходит до упора.

Харад попробовал, защёлк. Никакого люфта.

Он подержал карабин, проверил пальцем и повторил три раза подряд, уже чтобы запомнило тело, а не только голова.

— Спасибо.

— Там инструктор говорил слишком быстро, сказал Потапыч и пожал плечом, одним, как будто другому было лень. — Я со второго раза понял, не с первого.

Харад сел рядом на скамью и начал разбирать страховочный трос, просто чтобы иметь что делать руками. Отсек был тихий: вентиляция, далёкий гул корпуса, больше ничего. Он думал о том, что отец, наверное, уже заканчивал вечернюю дойку. Что в хлеву сейчас пахнет соломой и навозом, и это хороший запах, не красивый, а настоящий.

Потапыч собрал своё снаряжение, встал. Уходя, остановился в дверях на секунду, не оборачиваясь.

— Завтра в пять, сказал он.

— Да, ответил Харад.

Потапыч ушёл. Харад остался ещё на несколько минут, отрабатывая карабин в тишине, пока руки не перестали думать об этом.

* * *

Тренировочный модуль называли «бочкой» за форму и за то, что внутри при отключённой гравитации всё крутилось, как в настоящей.

Харад вошёл в отсек первым из своего отряда и сразу взял за правило: не держаться за поручни без нужды, двигаться небольшими толчками от переборок, не смотреть вниз в поисках пола, которого нет. Три дня назад это давалось с трудом, тело искало землю и не находило, желудок реагировал с задержкой, но реагировал. Сейчас было немного лучше.

Отряд собрался у стартового шлюза: Вэй и Чжу, двое китайцев из одной зоны Альянса, они переговаривались тихо и быстро на родном языке, не переводя, и Майкл Тэйт из американской секции, широкоплечий, с коротко стриженными светлыми волосами и привычкой смотреть мимо собеседника, когда считал его несущественным.

На Харада он смотрел именно так. Задача была простой в формулировке и не простой в исполнении: первым занять условный узел управления в центре модуля. Два других отряда стартовали с боковых шлюзов с задержкой в двадцать секунд. Харад оглядел троих. Вэй и Чжу ждали, не его команды, а друг друга. Тэйт уже выстраивал траекторию в голове, это было видно по тому, как он держал ноги: чуть согнуты, готов к толчку.

— Тэйт, сказал Харад по-английски, тихо. — Правый коридор. Там кривое освещение, они пойдут туда во вторую очередь, ты задержишь их секунд на пятнадцать.

Тэйт посмотрел прямо, первый раз с начала сбора.

— С чего ты решаешь?

— Ты всё равно туда пойдёшь, сказал Харад. — Там прямой путь к узлу, ты видишь это лучше остальных. Я просто прошу задержаться на пятнадцать секунд у развилки.

Это не было лестью, простая правда, и Тэйт это знал. Американец помолчал, потом пожал плечом, согласие без слов и отвернулся к шлюзу.

Харад повернулся к Вэю и Чжу и указал рукой вперёд, центральная ось модуля, прямо к узлу. Вэй кивнул без вопросов. Чжу посмотрел с секундной паузой, потом тоже кивнул.

Шлюз открылся. В невесомости не было «вперёд» было только «в направлении». Харад оттолкнулся от края шлюза и выровнялся по оси коридора. Справа ушёл Тэйт, быстро и уверенно, как будто хотел доказать, что не нуждался ни в каких инструкциях. Вэй и Чжу двигались рядом, точно и слаженно: они явно отрабатывали это вместе раньше, у них был свой ритм. Харад держался за ними, не впереди, а чуть сзади и правее, откуда видел обоих. Он не был быстрейшим в отряде. Он знал это.

Центральный коридор разветвлялся дважды, на втором разветвлении Харад поднял руку, Вэй замедлился, Чжу повторил. Где-то слева были слышны голоса, второй отряд, они уже в модуле. Харад указал прямо: они обойдут снаружи и ударят с другой стороны. Узел управления, металлический цилиндр с мигающей меткой посередине, появился в конце коридора. Харад толкнулся сильнее и пришёл к нему на полсекунды позже Вэя, который уже прикладывал метку.

Система фиксировала захват, второй отряд появился из бокового коридора через несколько секунд и остановился. Третий так и не добрался. Тэйт вернулся через полминуты с каким-то раздражённым выражением на лице, которое при желании можно было прочитать как «ну и ладно».

Харад ничего не сказал. На разборе инструктор, невысокий полковник с хриплым и сильным голосом, привыкшим перекрывать шум, прошёлся по всем трём отрядам. Второй потерял время на координацию. Третий принял неверное решение на развилке. Когда дошло до первого, полковник посмотрел на Харада.

— Курсант. Вы дали американскому курсанту задачу прикрытия. На каком основании?

— Он выбрал бы правый коридор в любом случае, сказал Харад. — Там прямой путь. Я просто добавил цель.

— А если бы он отказался?

— Он бы пошёл туда и без моего разрешения. Разница только в том, шёл бы он как отвлекающий манёвр или просто сам по себе.

Полковник смотрел на него секунды три. Тэйт смотрел в стену. Вэй и Чжу на Харада, осторожно, как смотрят на что-то, что ещё не решили как классифицировать.

— Интересно, сказал полковник и перешёл к следующему.

Вечером в кубрике Потапыч разбирал страховочный жилет, неторопливо, привычными руками. Харад сидел рядом.

— Я смотрел, сказал Потапыч.

— Знаю.

— Ты их не убеждал, использовал.

Харад молчал, за иллюминатором было черно и пусто. Где-то в корпусе гудели системы вентиляции, низкий равномерный звук, который здесь не замечали так же, как дома не замечают ветер. Он думал об отце, который никогда не уговаривал лошадь идти туда, куда надо. Просто ставил её так, что другого пути не было.

— Да, это так, сказал Харад наконец.

Потапыч ничего не добавил, застегнул последнюю пряжку и убрал жилет под скамью.

Харад не нашёл в этом ничего неправильного. Но долго не мог заснуть.

* * *

Им дали орбитальную станцию, вернее её макет, восьмисекционный цилиндр, подвешенный в центре тренировочного отсека, с шестью стыковочными узлами и одним условным реактором в ядре. Русский взвод, двадцать два курсанта, входили с северного полюса. Американо-китайский, на три человека больше, с южного.

Инструктор объявил задачу за час до начала. Харад потратил сорок минут на разбор схемы и двадцать на расстановку людей.

— Левый фланг, сказал он Громову и Коробейникову, когда построились у шлюза. — Секции три и четыре.

— Там открытый коридор, сказал Громов. — Они нас увидят сразу.

— Знаю.

Громов посмотрел на него. Харад больше ничего не добавил. Невесомость ударила сразу за шлюзом, не медленно а всей своей невесомостью, когда тело вдруг перестаёт понимать, где низ. К этому привыкали по-разному, Харад давно перестал искать пол. Левый фланг пошёл, коридоры секций три и четыре давали длинную прямую видимость, любой кто войдёт оттуда, будет виден издалека. Харад рассчитывал именно на это, противник должен был решить, что здесь слабина.

Сам он взял центр и правый фланг, семнадцать человек, плотная группа, почти без разрыва. Потапыч замыкал. По переговорному каналу было тихо, договорились молчать пока не будет команды. Они ждали четыре минуты.

Потом на общем тактическом экране, маленький монитор на запястье, стандартная выдача, стала видна перегруппировка противника. Американо-китайский взвод разделился: большая часть пошла к секциям три и четыре, меньшая осталась держать центральный проход.

Харад дал команду. Правый фланг закрыл выход из секции четыре прежде, чем туда добралась первая группа противника. Центр прошёл прямо к ядру, где находился условный реактор. Громов и Коробейников к тому моменту были уже зажаты, им просто велели держать позицию и не дать противнику развернуться обратно.

Ядро захватили за шесть минут сорок секунд. Громов нашёл его, когда разбирали снаряжение.

— Ты знал, что мы там застрянем, сказал он. Не спросил, просто сказал.

— Да.

— И не сказал.

— Если бы сказал, ты бы шёл иначе. Они бы это увидели. Спокойно ответил Харад.

Громов был невысокий, плотный, из Екатеринбурга. Из тех людей, которые злятся медленно, но качественно.

— Мы учебные потери, сказал он. — Нас двое. Из-за тебя.

— Вы обеспечили победу взвода, сказал Харад. — Мы выиграли.

— Ты нас использовал.

— Да.

Громов смотрел на него. Харад не отводил глаза и не менял тона не потому что хотел давить, а потому что другого ответа не было.

— Скажи, что понял, сказал Громов наконец.

— Ты обеспечил победу взвода, повторил Харад. — Это правда. Я мог тебе это объяснить заранее и, возможно, объясню в следующий раз.

Громов ушёл. Харад не знал, достаточно ли этого. Наверное, нет.

На разборе инструктор майор Сечин, длинный и сухой, как доска которую забыли в сарае, прошёлся по обоим взводам методично, без эмоций. Американо-китайский потерял три минуты на согласование при разделении. Харад слушал и отмечал.

Когда дошло до русского взвода, Сечин остановился посередине фразы и посмотрел на схему.

— Левый фланг, сказал он. — Намеренная жертва.

— Отвлекающий манёвр, сказал Харад.

— Курсанты Громов и Коробейников не знали об этом.

— Нет.

Сечин кивнул не одобрительно и не осуждающе. Просто зафиксировал.

— Тактика нестандартная. Эффективная. Он помолчал.

— Харад, твои люди должны понимать, зачем они умирают. Иначе однажды они просто не пойдут.

Харад смотрел на него.

— Так точно, сказал он.

— Это не замечание для журнала, добавил Сечин. — Это замечание для тебя.

Разбор закончился, и курсанты потянулись к выходу. В казарме работал экран на дальней стене, звук убавлен, субтитры ползли снизу вверх. Харад сидел на скамье и разматывал страховочный трос. Диктор, молодая женщина с правильным московским произношением, говорила о чём-то про бюджет. Потом изображение сменилось: компьютерная графика, девять одинаковых силуэтов на фоне звёздного поля. Субтитры сообщали о начале проектирования межзвёздных транспортов класса «Наследие». Кто-то из угла тихо присвистнул.

Харад посмотрел на экран, девять кораблей, огромных по виду, хотя масштаб был условным, медленно разворачивались в пустоте. Диктор говорила что-то про колонизацию и горизонты.

Он отвернулся и продолжил разматывать трос. Потапыч сидел напротив, он видел, что Харад смотрел. Ничего не сказал.

Харад думал о Сечине — не о словах, а о том, как тот произнёс «иначе они не пойдут». Без повышения тона, без нажима. Просто констатация чего-то, что майор, видимо, видел раньше. Трос лёг ровными петлями на колено. Победа была, это тоже было правдой. Он не знал, как их совместить, и чувствовал, что ответ не придёт быстро.

* * *

Три дня Харад наблюдал. Старший курсант, звали его Эллиот, рослый, ровные зубы и манера говорить так, словно он уже знает твой ответ и лишь вежливо ждёт, пока ты его произнесёшь. Из Бостона, судя по выговору. Третий год обучения, один из шести американцев на курсе, неформальный авторитет внутри их группы.

Схема была простая, не грубая, грубость оставляла следы. Эллиот просто успевал занять лучший симулятор чуть раньше, чем кто-то из русских успевал войти в зал. Чуть раньше не нарушая ничего. В столовой садился на место, которое де-юре ничьим не было, но всем было понятно, что в этой части стола сидит взвод Карпенко третий год подряд. Смотрел мимо, когда надо было бы кивнуть. Иногда что-то говорил по-английски негромко, и его люди смеялись необидно, почти дружески, что было хуже всего.

Мелко, последовательно. Без улик. Потапыч пришёл к нему на второй день вечером, сел рядом на койке и помолчал немного, что у него означало подготовку к разговору.

— Я с ним поговорю, сказал он наконец.

— Нет, ответил Харад.

— Да я просто объясню.

— Ты ему что-нибудь сломаешь, и нас обоих из Училища вышвырнут. Нет.

Потапыч пожал плечами, не согласился, но и спорить не стал. Он умел так: дать понять, что остался при своём мнении, и при этом не давить. Хорошее качество. На третий день Харад видел, как Коробейников, молчаливый парень с Урала, хорошо брал ножевые техники, занял симулятор за пять минут до появления Эллиота и получил в спину тихую реплику по-английски. Не оборачивался, уши покраснели.

Этого было достаточно.

Эллиот имел привычку ходить в технический отсек между ужином и отбоем, один, без аудитории. Харад не знал точно зачем: то ли смотрел на стенды, то ли просто любил там тишину. Не имело значения.

Харад вошёл, когда Эллиот стоял спиной к двери и смотрел на макет двигательного блока за стеклом.

— Эллиот.

Тот повернулся, увидел, что Харад один, и кивнул, почти небрежно.

— Харад.

Харад подошёл ближе, не вплотную, но туда где уже нет пространства для вежливости. Не для угрозы. Просто чтобы было понятно: это разговор, а не передача сообщения.

— Двенадцатое ноября, сказал он. — Симулятор «Кречет-два». Ты подал заявку на расширенный сеанс в пятнадцать-ноль-ноль, не предупредив инструктора о сдвиге, что нарушает параграф четырнадцать внутреннего распорядка. Тринадцатого, место в столовой. Не нарушение устава, но задокументировано как систематическое. Шестнадцатого, реплика в спину курсанту Коробейникову. Устав расценивает это как создание враждебной среды.

Он замолчал.

Эллиот смотрел на него ровно. Ни злобы, ни смущения, только оценка. Думал.

— У тебя есть рапорт, сказал он наконец. Не вопрос.

— Написан. Не подан.

Пауза была короткой.

— Зачем ты мне это говоришь?

— Потому что рапорт, это шум, сказал Харад. — Разбирательство, комиссия, твои родители звонят в посольство. Мне это не нужно. Тебе тем более.

Эллиот смотрел на макет двигательного блока секунду или делал вид, что смотрит.

— Понятно, сказал он.

— Хорошо.

Харад развернулся и вышел. Разговор занял меньше двух минут. Давление прекратилось. Не сразу, ещё три дня Эллиот вёл себя нейтрально, как будто проверял, насколько сказанное было серьёзно. Потом перестал даже проверять.

Никто из русских курсантов не знал, что именно произошло. Знал только Потапыч, Харад ему не рассказывал, но тот всё равно знал, как всегда знал вещи, которые ему не объясняли. Сидел напротив в казарме, смотрел на Харада с тем выражением, которое у него появилось ещё после учений с Громовым и оставалось с тех пор.

Что-то похожее на уважение. Но с чем-то ещё, что Потапыч, судя по всему, сам не мог до конца сформулировать.

— Ты его напугал, сказал Потапыч вечером.

— Я ему объяснил расклад, сказал Харад.

— Это одно и то же.

Харад не ответил. Среди своих о нём говорили по-разному. Карпенко, тот, кто год назад молча уступал место в столовой, однажды сказал кому-то вполголоса, что Харад просто прикрылся бумажками, потому что не решился сказать в лицо. Харад слышал, не обернулся. Остальные думали иначе, и это было видно по тому, как стали смотреть, не с теплотой, не с близостью, а с тем осторожным вниманием, с каким смотрят на человека, у которого заведомо есть план.

Харад не знал, хорошо это или нет. Он думал о Сечине, о том, что тот сказал после учений: «твои люди должны понимать, зачем они умирают». Эллиот понял, зачем остановиться. Коробейников не понял, почему давление прекратилось. Может быть, это было неправильно.

Трос лежал ровными петлями на тумбочке. В окне казармы стояло чёрное сибирское небо — ни одного огня, только звёзды, и он смотрел на них, не думая ни о чём конкретном. Потапыч уже спал. Дышал ровно и тяжело, как медведь зимой.

Харад отвернулся от окна и закрыл глаза.

* * *

Финальные учения начались в четыре утра по бортовому времени. Инструктор Сечин объявил режим за двенадцать часов до этого, коротко и без объяснений: три взвода, полная боевая симуляция, открытый космос, все системы реальные кроме оружия. Харад не спал ещё до того, как прозвучал сигнал, лежал на спине и смотрел в потолок казармы, слушая, как Потапыч дышит ровно по соседству.

К восьмому часу учений у него осталось девять человек из двенадцати. Трое были «убиты» в первые два часа, стандартная ловушка второго взвода, которую Харад предвидел и не успел закрыть: американцы отработали двойной охват правого фланга раньше, чем его группа успела зафиксировать позицию. Он зафиксировал это в уме как факт и продолжал работать.

Перегрузки в центрифуге давили на четыре g, учебные но настоящие: сосуды в висках пульсировали, руки казались чужими. Харад держал в голове три вещи одновременно: позиции своих, вектор атаки первого взвода, и то, что у системы ориентации на учебном модуле, симулированное повреждение гироскопа, которое никуда не делось с третьего часа.