Право на Жизнь: Книга Вторая. Поиск ответов и причин

— Трое, может, четверо, сказал Марат. — Лингвист. Криптограф. Кто-то, кто работал с языками чужих, не с нашими переводами, а с исходными структурами. Он помолчал. — Без официального статуса. Без записи в реестре.

Екатерина кивнула.

— Доступ к тетрадям?

— Только здесь. Только в присутствии кого-то из нас двоих. Он посмотрел на неё. — Никаких копий, никаких цифровых версий. Только работа с оригиналом.

— Это замедлит процесс.

— Знаю.

Она снова посмотрела на тетрадь, не на страницу с шифром, а просто на обложку. Темная, потёртая, с отпечатком пальцев на нижнем углу, чьих именно, сказать было нельзя.

— Хорошо, сказала она. — Я подберу кандидатуры к утру. Ты просмотришь.

Она встала. Марат не вставал, просто кивнул. Она взяла своё, убрала стул точно так же, как нашла. У двери остановилась.

— Марат.

Он поднял взгляд.

— Ингвар знал об этом шифре?

— Он оставил приписку в папке с дневниками. «Я читал. Простите».

Екатерина помолчала совсем немного.

— Значит, пытался, сказала она.

Марат не ответил. Она вышла, и дверь закрылась тихо, без щелчка.

Он остался один. Тетради лежали на столе, три штуки, в одну стопку. Лампа давала тот же ровный жёлтый свет, и за окном всё так же горел одинокий фонарь над разбитой мостовой. Марат не сразу убрал взгляд от двери. Потом перевёл на тетради.

"Они ждут."

Ольга Владимировна писала буквально. Это он понял уже по первым страницам. Если она написала «ждут» она имела в виду именно это. Кто-то или что-то находилось где-то и ждало. И она знала об этом достаточно, чтобы зашифровать всё вокруг, и достаточно, чтобы оставить эти два слова на виду как ориентир, как маяк, как предупреждение.

Он закрыл тетрадь. Завтра начнётся остальное, брифинги, советники, цифры потерь, разрушенная инфраструктура, три миллиарда людей, которым нужно что-то есть и где-то жить. Всё это было реальным и неотложным и требовало его целиком.

Но сначала... Они ждут.

Он убрал тетради в ящик стола, закрыл его на ключ и погасил лампу.

* * *

Тетрадь была новой, корешок не тронут, страницы ровные, без загибов. Марат купил её три недели назад, до назначения, когда ещё думал, что она будет для чего-то другого. Для чего уже не вспомнить.

Он положил её перед собой, открыл на первой странице и взял ручку.

Не протокол. Не приказ. Просто список того, что он успел понять за день. То, что нужно держать перед глазами, а не в файле, к которому имеют доступ двадцать три человека.

Писал медленно, без спешки. Рука привыкала к новому пространству листа.

1. Население: - Чуть больше 2,9 млрд. Из 8,25 млрд на начало войны. Сорок минут на понимание этой цифры. Нужно больше.

2. Инфраструктура. 63,4% — частично или полностью разрушено. Энергосети лоскутные. Транспортные узлы: семь из девятнадцати функциональны. Связь: нестабильна за пределами трёх основных коридоров.

3. Трофейный флот и орбитальная база. Захвачено, частично освоено. Инженеры на базе, сто двенадцать человек, из которых понимают что делают, предположительно тридцать. Остальные учатся. Это медленно.

4. Единое государство. Существует на бумаге. В действительности, три командования с разными приоритетами, семь региональных администраций с самостоятельной логикой, армия, которая до сих пор думает ещё довоенными и частично военными категориями. Из этого нужно сделать что-то реальное.

5. Вакцина. Стабилизирована, производство развёртывается. Через сколько лет охватит всех, вопрос открытый. Ингвар ставил на восемнадцать. Советники говорят двадцать два. Я ни одной цифре не верю.

6. Ингвар. Оставил тридцать восемь папок с пометками, одиннадцать незавершённых решений, две личные записки мне и обе по существу, без лишнего. Хорошая передача дел. Я должен это помнить.

Марат остановился.

Седьмой пункт не писался сам, он лежал в голове отдельно от остального, не встраивался в один ряд с цифрами и логистикой. Но именно потому его и нужно было написать.

7. Дневники О.В. Шифр. Они ждут. Кто и Чего? Михаил и Угнанный корабль. Связь?

Последнее слово он написал с вопросительным знаком, хотя внутри никакого вопроса не было, было предчувствие, что связь есть, просто её пока не видно. Потом провёл под пунктом черту, не одну, а две. Нажал чуть сильнее, чем следовало. Карандаш бы сломался.

Он закрыл тетрадь. Встал, не торопясь, кресло отъехало с тихим скрипом, и подошёл к окну.

Москва в час ночи выглядела как черновик себя. Часть домов напротив стояла восстановленной, видно было по свежей кладке на углах, по тому, как ровно лежат оконные рамы. Часть нет: два здания через квартал стояли с выбитыми стёклами и тёмными провалами там, где должны быть лестничные марши. На одном фасаде широкий след оплавления, светлее, чем остальная штукатурка, полукруглый, как будто кто-то приложил к стене раскалённое блюдце диаметром метров пять. Марат видел такие следы достаточно, чтобы знать: это плазменный выброс с рассеивателем. Дистанционный. Не целились в здание, просто накрыло.

Внизу горело несколько фонарей. Не все через один, в произвольном порядке, потому что сеть ещё не восстановлена полностью и дежурные техники затыкают дыры по мере сил. По улице шла женщина с собакой. Собака шла у ноги не на поводке, просто рядом, след в след, как будто знала, что уходить нельзя. Женщина смотрела под ноги, обходя что-то, выбоину или осколок, не видно отсюда.

Меньше трёх миллиардов людей...

Марат смотрел на неё, на эту женщину с собакой в час ночи и думал о том, что эти выжившие миллиарды, это не абстракция. Это она. И ещё кто-то, кто не спит сейчас по другую сторону города, и кто-то в Новосибирске, где электричество есть через день, и кто-то в Найроби, где инфраструктура держится на двух инженерах и запасных частях с трофейного склада. Все они конкретные. Все они ждут чего-то от него, не лично от него, а от того, кем он теперь является.

Он думал об Ольге. Не как думают о легендах с дистанцией, с фигурой речи, с осторожным уважением, которое на самом деле означает «я не знаю, что с этим делать». Он думал о человеке, который сидел в этом кабинете, может быть, в этом же кресле и писал в тетради. Который видел из этого окна что-то похожее: ту же разбитую мостовую, другие огни, такое же молчание после войны, в котором ещё слишком много войны.

Она зашифровала что-то настолько важное, что не доверила ни одному живому языку. Это значило: она знала, что её прочитают. Что прочитают именно в этом кабинете, именно в тетради. Значило, что она предполагала преемника, который будет достаточно внимателен, чтобы заметить, и достаточно осторожен, чтобы не разворошить это публично.

Марат не был уверен, что соответствует этому расчёту. Но заметил, это факт.

И Михаил. Мальчик, ставший её личным учеником и Сыном, которого она воспитала. Теперь не мальчик, ветеран войны с огромным опытом и умениями, которые вложила в него Ольга, человек с историей, которую Марат знал по документам и которую документы, очевидно не вмещали. Угнал трофейный корабль после её смерти, почти сразу. Как будто знал, куда лететь. Как будто давно знал или что-то узнал после её смерти.

Они ждут.

Марат не был человеком, склонным к мистике. Он был инженером по образованию и администратором больше, война дала и другое. Он привык к тому, что всё имеет объяснение, нужно только найти правильный масштаб, в котором это объяснение видно. Иногда масштаб был неудобным. Иногда объяснение было хуже, чем его отсутствие.

Но это это было чем-то другим. Это было ощущением, что он вошёл в комнату в середине разговора и ещё не понял, о чём говорят, но уже точно знает, что речь идёт о чём-то важном. О чём-то, что началось задолго до него и не закончится с ним.

Женщина с собакой завернула за угол и пропала из виду.

Марат постоял ещё немного у окна. Потом вернулся к столу. Своя тетрадь лежала там, где он её оставил, закрытая, корешок чуть приподнят. Рядом, в стопке, три тетради Ольги. Тёмные обложки, потёртые края, отпечаток пальца на нижнем углу крайней, он заметил его ещё при первом осмотре и с тех пор старался не смотреть. Не потому что боялся. Просто некоторые детали не нужно превращать в символ, они достаточно весомы сами по себе.

Он сел. Положил правую руку на стопку тетрадей не давя, просто коснувшись. Как касаются стены старого дома, в котором много жили до тебя.

Первый день закончен. Это был неправильный способ думать о нём «первый день». Как будто следующий будет лучше освоен, как будто есть кривая обучения с обозримым концом. На самом деле следующий день будет другим, не лучше и не хуже, просто другим, и нужно будет снова брать то, что есть, и делать с этим что-то.

2,9 миллиарда человек. Разрушенная инфраструктура. Единое государство на бумаге. Тетради с шифром и двумя словами открытым текстом.

Завтра начнётся работа. Марат убрал руку с тетрадей, погасил лампу и некоторое время сидел в темноте, слушая, как за окном где-то далеко в другом квартале, в другом восстановленном или не восстановленном куске города, работает генератор. Ровный низкий гул. Кто-то не спит. Кто-то держит свет.

Потом он встал и вышел.

Глава 4. Полтора месяца в пустоте

Он проснулся, когда рука соскользнула с поручня. Не резко а плавно, как соскальзывает что-то во сне. Пальцы разжались, и тело качнуло в сторону тактильной панели, правое плечо коснулось края, и этого хватило, чтобы сознание включилось. Несколько секунд он просто лежал в воздухе горизонтально, в полуметре от пола, и смотрел в потолок, не понимая, какой из двух серых блоков перед глазами потолок, а какой пол.

Потом логика взяла своё. Поручень слева. Значит, слева стена, развёрнут неправильно. Михаил подтянулся к поручню, зафиксировался, подождал, пока вестибулярный аппарат договорится с глазами. Шестой день. Тело начинало привыкать к тому, что «вниз» это условность. Голова ещё не приняла.

За иллюминатором было черно. Не так черно, как бывает ночью, без теней, и намёка на источник, из которого темнота произошла. Просто отсутствие, Земля давно исчезла в пустоте. Солнце стало одной из точек, яркой, но лишь одной из многих.

Он оттолкнулся от стены и переместился к навигационному столу. Автопилот держал курс. Михаил открыл журнал, тонкая тетрадь в клетку, взятая с лунной базы, последняя страница исписана колонками цифр и сравнил утренний вектор с тем, что вводил сам позавчера. Расхождение было. Небольшое, на два градуса по склонению, поправка на траекторию, которую он не учёл. Корабль учёл сам. Он записал отклонение в столбец, поставил рядом пометку «А3» третья автоматическая поправка и закрыл журнал.

Михаил открыл флешку. Три папки. Он уже знал их по иконкам, порядку, и по тому, сколько времени занимает каждая. Первая: координаты. Не точка, а область, угол пояса Койпера, примерно сорок астрономических единиц от Солнца. Искать что-то конкретное в этом, как искать конкретную хвоинку в лесу, зная только, что лес хвойный. Вторая: таблица соответствий. Частичная. Ольга собирала её по захваченным фрагментам варанской документации, по переведённым техническим инструкциям, по тому, что удавалось выжать из пленных и всё равно таблица была неполной. Около трети символов оставались без аналога.

Третья папка. Три секунды. Открывать не стал..

Михаил закрыл флешку и убрал в нагрудный карман. Тактильная карта занимала весь центральный стол, матовая поверхность размером примерно метр на полтора, усеянная точками разной глубины. Варанский интерфейс строился не на визуальном, а на тактильном принципе: глубина точки кодировала расстояние, угол наклона от вертикали, направление, плотность и что-то ещё, что он пока не понял. Не цвет, не яркость а пространство через пальцы. Логика была чужой, но в ней присутствовала система. Это важно: система означает, что её можно выучить.

Он прижал ладонь к карте. Поверхность отозвалась едва уловимым теплом, корабль признавал касание и точки слегка изменили конфигурацию, перестраиваясь под зарегистрированный контакт. Михаил закрыл глаза. Нашёл самую глубокую точку где-то около двадцати градусов от центра, сторона, которую он условно называл «носом». Солнце, вероятно. Или самый близкий ориентир.

Он открыл блокнот, уже второй, первый закончился на четвёртый день и записал: «Глубокая точка, ~20° от центра, «нос» стола совпадает с векторной осью автопилота. Рабочая гипотеза: глубина = расстояние в логарифмической шкале, единица пока неизвестна».

Потом нашёл более мелкую точку, наклонённую под тупым углом. Записал расположение. Потом ещё одну. Потом начал искать закономерность между наклоном и вектором автопилота. Это не было быстрым процессом. Это не было процессом с видимым концом. Но каждая зафиксированная пара, точка плюс вектор, сужала пространство незнания на чуть-чуть. На долю процента. Этого было достаточно, чтобы продолжать.

Примерно через два часа он откинулся от стола. Спина тянула, невесомость делала постуральные мышцы ленивыми быстрее, чем он рассчитывал. Он сделал несколько движений вдоль поручней, просто чтобы разогнать кровь, потом открыл один из боковых контейнеров.

Брикет был примерно пятнадцать сантиметров в длину, завёрнут в плотную серую плёнку. Михаил разорвал плёнку и понюхал, запах был тяжёлый, и почти животный, что-то среднее между вяленым мясом и смазочным материалом. Не токсичный: он проверял по таблице биохимической совместимости, которую инженеры составили по трофейным образцам ещё в сорок пятом. Варанские пайки были калорийными, содержали аминокислоты, совместимые с человеческим метаболизмом, и были абсолютно несъедобны в человеческом понимании этого слова. Никакой разницы. Тело нуждалось в топливе.

Он откусил угол. Текстура походила на прессованный жир с каким-то белковым наполнителем, плотный, почти без влаги. Жевать приходилось долго. Михаил жевал методично, глядя в иллюминатор, и думал о таблице соответствий. О том, что три символа из второго столбца, возможно, не обозначения объектов, а модификаторы меняют значение соседнего символа, а не несут самостоятельный смысл. Если это так, треть незакрытых позиций в таблице Ольги решается иначе.

Он дожевал брикет, запил двумя глотками воды из контейнера, открыл журнал на последней странице и написал в нижней строке: «День 6».

За иллюминатором ничего не изменилось. Темнота была той же, что час назад, что вчера, что, по всей видимости, будет завтра. Солнце уменьшилось ещё немного, и он не мог бы сказать это с уверенностью на глаз, но знал по цифрам. Корабль двигался. Таблица медленно заполнялась. Область в поясе Койпера ждала, он не думал об этом словами, просто знал, как знают о стене за поворотом: не видишь, но она там.

Он снова прижал ладонь к тактильной карте, нашёл знакомую глубокую точку и начал считать угол от её оси до следующего объекта.

* * *

К седьмому дню левое плечо начало ныть по-настоящему. Не остро, а тупая методичная боль, которая появлялась через час после того, как он просыпался, и не уходила до ночи. В страховочном мешке, притянутом к переборке в кормовом отсеке, температура держалась около четырнадцати градусов, корабль экономил тепловую мощность сам по себе, по какой-то варанской логике, которую Михаил ещё не понял до конца. Он поднял температуру вручную на два градуса, нашёл нужный сенсор с третьего раза. Боль отступила до фонового шума, не исчезла, просто перестала требовать внимания. Этого хватало.

Спал он четыре-пять часов, иногда меньше. Просыпался в темноте, несколько секунд не понимал, где верх. Потом ориентировался по тянущему ощущению в ремнях, мешок чуть косил вправо из-за крепления и начинал день. Ел брикет, пил воду, и отправлялся до навигационного отсека.

Журнал к этому времени насчитывал восемь записей. Все примерно одинаковые: число, наблюдение, следующий шаг. Никакого лишнего, таблица соответствий не давалась легко.

Сорок семь символов из предположительно ста двенадцати, столько он закрыл за неделю. Остальные плавали в незаконченных гипотезах, стрелках, зачёркнутых версиях. Ольга в своё время дошла, судя по пометкам, примерно до тридцати девяти, методом чистого сравнения, и без знания контекста. Он шёл тем же путём, но видел кое-что, чего она, вероятно, не могла видеть на Земле: живой интерфейс в работе.

Три символа из второго столбца таблицы не вели себя как обозначения. Они появлялись всегда рядом с другими символами, никогда самостоятельно, и соседние символы меняли смысл в зависимости от их присутствия. Не координатные метки. Модификаторы.

Он проверил гипотезу на Земле и Луне, единственных точках, для которых у него были независимые данные. Взял записанные векторы автопилота при старте, наложил на символьные последовательности интерфейса. Если убрать модификаторы как отдельный слой, паттерн менялся. Становился чище. Совпадение вышло в пределах малой погрешности, той, которую он мог списать на собственную неточность при записи.

Варанская навигация работала не с координатами в человеческом смысле. Она работала с гравитационными градиентами, с тем, как масса тела искривляет пространство вокруг себя. Земля была не точкой в системе с центром в Солнце. Земля была узором напряжений. Луна уже другим узором. Солнечная система в этой карте выглядела как паутина взаимных натяжений, а не как набор координат.

Михаил записал вывод в журнале коротко и закрыл его. Потом взял обломок варанского крепежа.

Второй запертый отсек находился в конце правого коридора дальше первого, ближе к корме. Замок был того же типа, механический, не электронный, рассчитанный на пальцы, у которых больше двух суставов. Михаил потратил около двадцати минут. Крепёж соскользнул дважды, оставив свежую ссадину на ладони. На третий раз язычок сдвинулся.

Внутри не было темноты, тусклые аварийные полосы вдоль потолка включились автоматически, когда дверь подалась. Жёлто-оранжевый свет, неприятный для глаз, но достаточный.

Отсек был небольшим и меньше первого, вдоль трёх стен шли стеллажи, на стеллажах стояли контейнеры. Михаил остановился в дверном проёме и смотрел около десяти секунд, не двигаясь. Материал контейнеров он не мог идентифицировать с уверенностью: что-то между хитином и прессованной смолой, матовое, почти живое на вид, поверхность слабо поглощала свет, не отражала. Запаяны плотно, швы еле различимы, и ничего похожего на ручки, как и никаких явно видимых механизмов открытия.

Он вошёл и начал считать. Двадцать семь единиц, три горизонтальных ряда, неравномерно. Размеры различались, самые маленькие с коробку для обуви, самые крупные примерно по грудь ему. Расположение не случайное, крупные ближе к полу, мелкие наверху, может быть, вес, или что-то другое. Он не вскрывал.

Фиксировал размеры на глаз, количество в каждом ряду, материал, запах. Запаха почти не было: слабый химический фон, похожий на озон, но холоднее. Он сделал заметки в журнале, который взял с собой, отступил на шаг и начал осматривать контейнеры по одному. На третьем слева, нижний ряд, он увидел маркировку.

Не варанский алфавит. Он потратил неделю на варанский и знал его достаточно, чтобы сказать точно: это не он. Не йекубианский, те символы он видел на трофейных терминалах, угловатые, с характерной асимметрией. Это было что-то третье. Девять символов, нанесённых аккуратно, явно инструментом, а не когтем: плавные линии, почти каллиграфические, с внутренней логикой, которую он не мог ухватить с первого взгляда.

Михаил сел на корточки перед контейнером и срисовывал долго, внимательно, несколько раз сверяясь с оригиналом. Рука чуть подрагивала, не от страха, а от холода, в отсеке было градусов десять, не больше. Он закончил, перечитал то, что вышло, сравнил ещё раз.

Потом закрыл блокнот, поднялся, вышел и запер дверь.

В навигационном отсеке было теплее. Он лёг на ладонь тактильной карты просто так, по привычке, пока разогревал воду для следующего брикета. Автопилот сообщил об отклонении курса, тихий импульс через интерфейс, почти неощутимый. Михаил убрал руку, нашёл нужный индикатор и прочитал значение.

Ноль целых ноль ноль три градуса, малое число, и незначительное само по себе. Но это была третья коррекция с момента старта и каждый раз автопилот делал её самостоятельно, без его участия, точнее, чем он вводил данные вручную.

Михаил смотрел на цифру. За иллюминатором ничего не менялось. Темнота, несколько неподвижных звёзд, отсутствие горизонта. Он открыл журнал на новой странице и написал медленно, каждое слово отдельно:

«Корабль знает, куда идёт».

Потом добавил ниже, после паузы:

«Вопрос в том, кто ему сказал?».

* * *

День двадцать третий.

Он обнаружил это не сразу, так бывает, когда ничего не происходит постепенно, а ты просто в какой-то момент замечаешь, что уже давно смотришь в серую переборку напротив и не думаешь ничего. Не тревога, не страх, не усталость. Просто тишина внутри, где раньше хотя бы что-то шевелилось.

Михаил опустил взгляд на руки. Правая лежала на колене, левая на переборке рядом, пальцы чуть согнуты. Он не помнил, когда принял эту позу. По ощущениям тела, давно, и он знал это состояние. После длинных операций, трое суток в засаде, неделя в рейде по оккупированному Дальнему Востоку, когда тело продолжает делать всё правильно: есть, двигаться, докладывать, а внутри будто перегорел предохранитель. Не сломано ничего, просто нет предохранителя.

Тогда помогала работа. Ольга говорила: руки должны быть заняты раньше, чем голова успевает понять, что ей плохо.

Он встал. Жилой отсек был небольшим, три шага в длину, и два в ширину, если не считать спальную нишу, которая задумывалась, судя по всему, для существа пошире его в плечах. В невесомости расстояния ощущались иначе: ты не стоял на полу, ты держался за него, и каждое движение требовало маленького расчёта. Он давно перестал это замечать. Тело адаптировалось быстрее, чем он ожидал.

Из-под спального мешка он достал блокнот, не дневник. Просто рабочий блокнот, клетчатый, советского вида, с истёртыми уголками, с полустёршейся надписью карандашом на обложке, которую он не мог разобрать уже несколько недель. Она взяла его с базы ещё в сорок восьмом, после Псковской операции, и пользовалась им последние сорок с чем-то лет: пометки по варанской тактике, схемы укреплений, цифры потерь, замечания о том, как Богомолы меняют строй при фланговом давлении.

Михаил открыл наугад. Её почерк, мелкий, без нажима, с лёгким наклоном вправо. Буквы не соединялись между собой: каждая стояла отдельно, как будто ей требовалось пространство. Он знал этот почерк с детства. Раньше, когда она оставляла на столе записки «ешь», «ложись», «проверь замки» он читал их по нескольку раз, хотя слова были просты. Не потому что не понял. Просто потому что хотел ещё раз.

На странице была схема. Три прямоугольника, стрелки, цифры в кружочках. «Правый фланг держится до сигнала, не раньше» подчёркнуто дважды. Ниже, другим карандашом, небольшая приписка: «Сергей неправ не в тактике, в голове. Переубеждать бесполезно. Ставить в ситуацию, где другого выхода нет».

Он почти улыбнулся, узнал, потом перелистнул, ещё страница, ещё. Он не читал, просто смотрел. Линии её руки, плотность строчек, места, где она жала сильнее и карандаш давал более тёмную черту. Он не искал информацию. Он просто держал в руках то, к чему она прикасалась. Это не помогало, или помогало не так, как он мог бы объяснить.

Она не учила его горевать. Он понял это не сейчас, понял давно, будучи ещё подростком, и Ольга не изменилась внешне ни в чём. Он тогда злился на неё за это. Потом перестал. Потом понял, что это не жёсткость и не отсутствие чувств. Это было другое: она умела переводить боль в действие раньше, чем боль успевала стать неподъёмной. Не потому что так правильно. Просто потому что иначе не выжить. И она не передавала это словами. Она делала, и он смотрел, и в какой-то момент оказалось, что он тоже умеет.

Он закрыл блокнот и лёг обратно в нишу, упёрся взглядом в потолок отсека. Корабль чуть вибрировал, не двигатель, просто термальное расширение корпуса: снаружи было около минус ста семидесяти, внутри около восемнадцати, и эта разница работала со структурой постоянно. Он давно научился отличать этот звук от любого другого.

Пять минут он просто лежал. Потом взял журнал и написал расписание.

Аккуратно, без исправлений как пишут приказы:

«Работа с таблицей 8 часов. Физическая нагрузка 4 часа. Сон 5 часов. Приём пищи в промежутках, не пропускать. Выполнять ежедневно до прибытия».

Под «физической нагрузкой» уточнил: коридор, отжимания от переборки, тяга на поручнях, растяжка. В невесомости мышцы деградировали быстрее, чем на Земле, он знал это по первой неделе, когда просто работал и двигался только по необходимости, и к концу её обнаружил, что пальцы хуже держат усилие. Больше он не позволял себе этого.

Расписание он перечитал один раз. Потом ещё раз. Убедился, что числа складываются в семнадцать, не двадцать четыре, потому что оставшиеся семь он оставлял на непредвиденное и переходы между задачами. Это тоже была работа: не думать о том, что семь часов это пустота, а думать о том, что это буфер.