Право на Жизнь: Книга Вторая. Поиск ответов и причин

Перехватчики вышли на дистанцию, которую он оценил как рабочую для их систем связи. Почти сразу в динамике, он не знал, где именно находится приёмник, нашёл его случайно, когда пытался разобраться в панели, что-то щёлкнуло и пошёл голос. Не военный. Мужской, ровный, с усталостью не от бессонницы, а от возраста.

— Говорит гражданская координационная группа «Луна-один». Пилот угнанного судна, назовите себя и объясните действия. Вам гарантируют возможность быть услышанным.

Михаил смотрел на экран переднего обзора. Луна уходила назад, медленно ещё, но уходила. Серая, в кратерах, в следах строительства, которое шло последние два года. База была где-то на тёмной стороне горизонта, уже невидима.

Он ничего не ответил. Тридцать секунд тишины, не звуковой, потому что динамик фонил лёгким шумом несущей. Потом второй голос. Другой человек, другая выправка, даже в радиопередаче слышная.

— Внимание, пилот. Говорит дежурный офицер перехвата. Объявляется код «Арго». Немедленно снизьте скорость и лягте в дрейф. Отказ от выполнения приравнивается к враждебным действиям.

«Арго» это он знал. Не потому что проходил по инструкциям. Потому что слышал, как Ольга однажды объясняла кому-то из новых, что «Арго» это не угроза, это последнее предупреждение перед тем, как начинают думать о последствиях.

Он по-прежнему не ответил.

Перехватчики подходили. На тактильной панели справа что-то пульсировало, не панически а равномерно, как сигнал внимания. Он скользнул по ней рукой, пытаясь прочитать без ключа. Варанские интерфейсы не строились на интуитивной логике, которая понятна человеку: никакой иерархии важного и второстепенного, никакого выделения цветом по принципу «красный - плохо, зелёный - хорошо». Просто паттерны. Он несколько дней изучал их по бортовому журналу одного из захваченных кораблей, который как-то попал ему в руки через Ольгиных людей.

Три нажатия подряд на одну точку давали другой режим, он помнил это, нажал. Потом нашёл другую точку, дальше вправо, ближе к краю панели, там, где структура была грубее и, по его догадке, отвечала за основные двигательные режимы. Нажал ещё раз, корабль ударил.

Не плавно, не с нарастанием, сразу, будто кто-то выдернул из-под него опору. Перегрузка пришла в долю секунды, и он не был готов: спина вошла в стойку за плечами с силой, которая выбила воздух из лёгких, в глазах потемнело не полностью, но края зрения растворились в сером на секунду или две, он не знал точно, потому что считать не мог. Руки сами нашли крепление, пальцы сомкнулись на чём-то металлическом.

Потом отпустило, не полностью, корабль по-прежнему разгонялся, но первый удар прошёл. Михаил медленно выдохнул, контролируя дыхание. В оптике заднего обзора перехватчики уходили назад, быстро, потому что скорость разрыва росла каждую секунду. Он видел, как они пытаются добрать тягу, но не смогли. Их двигатели строились под другие задачи, и никакой форсаж не изменит физику. Расстояние между ними теперь измерялось не сотнями метров, а километрами, и цифра продолжала расти. Тогда один из них выстрелил.

Луч прошёл левее и чуть ниже, Михаил увидел его не визуально, а по показателям на панели: краткий всплеск в секторе, который, по его прочтению, отвечал за внешнее воздействие. Предупреждение. Дистанция была уже такая, что прицельный выстрел по движущемуся объекту с ускорением требовал или совершенной системы наведения, или намерения попасть. Они не намеревались. Он не стал отклоняться.

Менять курс ради предупредительного выстрела, значит показать что предупредительные выстрелы работают. Ольга говорила это не про космос, про другие обстоятельства. Принцип тот же.

Динамик снова ожил, теперь молчали оба голоса. Тридцать секунд, он считал не специально, само считалось, только несущая, потом и она оборвалась. Либо они прекратили попытки, либо решили, что дальше говорить не с кем.

Михаил оглядел корабль. В первый раз, по-настоящему оглядел, не в бегстве и не в расчёте. Узкая надстройка управления, рассчитанная на физиологию Варанов, потолок высокий, но пропорции неправильные, пространство распределено туда, куда человеческое тело не тянется само. Запах, металл и что-то органическое, давнее, едва различимое. Варанский корабль, Варанская машина.

Луна в заднем обзоре стала меньше. Он не почувствовал ничего особенного, никакого рубежа, и торжественности. Просто серый шар, становящийся меньше в правом углу экрана. Перехватчики уже развернулись, он видел их выхлопы теперь как точки, идущие обратно к базе.

Земля где-то впереди-сбоку, большая, сине-белая, занимала треть поля зрения. Облака над океаном. Ночная сторона с огнями, которые снова появились за последние два года, не везде, но появились. Он смотрел на неё столько, сколько позволял разгон, несколько секунд, не больше.

Потом отвернулся к панели. Курс надо было прокладывать. Флешка лежала в кармане, он знал это даже без того, чтобы проверять.

* * *

Первые часы он считал по внутреннему счётчику, не корабельному, не чужому, а своему. Тело давно научилось держать время без часов. Было около шести утра по той зоне, которая теперь не имела смысла.

Корабль гудел. Не так, как гудят земные машины, ровно и механически. Здесь гул был живым, с чуть слышными модуляциями, как будто где-то в корпусе перекладывалось что-то тяжёлое и мягкое. Михаил не стал думать об этом пока. Занёс в память и отложил. Он обошёл корабль методично от носа к корме, от переборки к переборке.

Семь отсеков, из которых четыре открытых. Первый, управление где он сидел. Второй, что-то вроде грузового трюма, пустой, только крепления на полу под грузы, которых не было. Третий, технический с рядами панелей, половина которых светилась слабым оранжевым, половина была тёмной. Четвёртый, без очевидной функции: ровные стены, люк в полу, причём запаянный намертво, воздух плотнее и теплее чем в остальных.

Три оставшихся были заперты, не электроникой, механически. Михаил потрогал первый засов, потом второй. Старое, тяжёлое, литое. Поднятая планка в направляющих, плюс поворотный штырь снизу. Не взломать без инструмента и шума, а шум он не мог позволить себе даже в открытом космосе, рефлекс давнего происхождения. Он запомнил расположение, замерил на глаз приблизительный объём по площади запертой двери и ушёл.

Не сейчас. Потом, когда будет время разобраться без спешки. Рубку навигации он нашёл между техническим отсеком и запертой тройкой, небольшой закуток, почти тупик, незаметный если не знать что искать. Варанская эргономика не предполагала привычных земных указателей. Здесь не было дверных табличек. Был запах, чуть иной и суше, и панель на стене, закрытая матовой пластиной.

Михаил открыл её. Звёздная карта разворачивалась медленно, не на экране а в объёме. Рельефные точки поднимались из поверхности панели: выпуклые там, где звёзды ярче, едва ощутимые там, где слабее. Некоторые пульсировали под пальцем. Михаил провёл по панели медленно, как слепой читает текст, и почти ничего не понял.

Одно было очевидным. Большая точка в центре, горячая, выпуклая, и неподвижная. Она не пульсировала, это было Солнце. Всё остальное, система обозначений с которой он не работал ни разу, масштаб без привязки, расстояния без единицы измерения. Несколько точек соединялись линиями, маршруты, курсы, что-то ещё. Несколько мерцали иначе, он не знал, что это значит.

Михаил убрал руку, стоял ещё минуту, не двигаясь. Флешка в кармане. Он не торопился её доставать, знал что сделает это, но позволил себе подождать, как будто одна минута сейчас что-то значила. Потом достал. Маленький земной накопитель с обломанным уголком корпуса. Ольга обламывала корпуса всего, что носила в кармане, говорила, что острые углы цепляются. Он видел, как она это делает. Вот этот угол она отломила сама.

Чужой интерфейс, разумеется, не знал, что это такое. Михаил и не ждал другого. Он достал свой планшет, старый, с треснутым в левом нижнем углу стеклом, которое он так и не заменил, и подключил флешку напрямую. Планшет её увидел. Файлы были зашифрованы. Ольга не оставила ключа. Михаил перечитал структуру директорий, их было три, и все безымянные, и сел на пол прямо там в навигационном закутке, спиной к переборке.

Двадцать минут. Дата рождения Ольги,год он знал. Система выдала отказ без подробностей. Дата смерти Дмитрия, октябрь, числа он не знал точно, попробовал два варианта, оба мимо. Дата конца войны, девятое мая восемьдесят девятого тоже нет. Он сидел с планшетом, перебирал варианты методично, без раздражения. Ольга не использовала очевидных ключей, это он знал о ней лучше, чем она сама думала, что он знает.

Потом вспомнил. Ему было лет двадцать пять тогда, может больше, он давно перестал отмечать свои дни рождения точно. Ночь на базе, поздно, он не спал из-за ранения, которое ныло при перепаде давления. Слышал из-за двери. Не слова, слово, одно и почти без звука, как выдох. Михаил тогда не пошевелился, притворился спящим, когда она проверила в коридоре. Никогда не рассказал, никогда не спросил.

Он набрал это слово и файлы открылись.

Три папки развернулись в стройные списки. Он смотрел на них несколько секунд раньше, чем начал читать. Внутри первой были координаты. Не название планеты, не обозначение станции или объекта. Просто набор чисел, который при переносе в навигационный конвертер, он сделал это сразу, указывал куда-то в пояс Койпера. Далеко. За пределами всего, что люди успели нанести на карты к этому году.

Вторая папка, содержала технические данные. Схемы, обозначения, расшифровки. Ольга или кто-то из её людей проделал работу: частичная таблица соответствий для Варанского навигационного интерфейса. Неполная, но начало. Михаил пролистал её быстро, сохранил в отдельный файл.

Третья папка содержала один файл. Голосовая запись. Три секунды.

Он запустил её, не думая: Дыхание, один вдох, глубокий, и не совсем ровный. Пауза. Тишина той длины, когда человек открывает рот, чтобы сказать что-то, а потом не говорит. Потом запись обрывалась. Три секунды.

Михаил сидел с планшетом в руках и не нажимал ничего. Потом запустил снова.

Дыхание. Пауза. Тишина. Больше не было ничего. Она хотела что-то сказать и передумала. Решила, что он поймёт без слов, или что слова ничего не добавят, или что нет таких слов, которые стоило бы произносить в запись. Ольга не любила говорить лишнего. Он этому научился от неё.

Он закрыл планшет. В навигационном закутке было тихо, только корабельный гул, живой и модулированный. Михаил сидел, держа планшет на коленях, и смотрел на рельефную карту перед собой. Большая точка в центре. Солнце. Где-то очень далеко от неё координаты из первой папки.

Он не знал, что там. Ольга знала или предполагала, иначе зачем выбрала не рассказывать вслух. Значит, там было что-то, что нужно увидеть самому, а не услышать.

Михаил поднялся, вернул флешку в карман, рядом с тем же местом, где она лежала раньше. Взял планшет.

Надо было прокладывать курс.

* * *

Земля уменьшалась. Михаил стоял у кормового иллюминатора, неудобного, слишком широкого для человека, явно рассчитанного под другой угол зрения, под другой рост и смотрел. Уже не шар, диск. Плоский на вид, хотя он знал, что это обман перспективы. Белые завихрения облаков над океаном, тёмная полоса континента, он не мог разобрать какого, и это казалось правильным. С такого расстояния они все одинаковые.

Потом стала точкой. Он не следил за этим переходом, просто поднял взгляд от планшета и увидел, что Земля уже ничем не отличается от других точек. Яркая, да, чуть синеватая на фоне прочих. Но точка.

Михаил не думал об этом как о потере. Он пробовал думать об Ольге, о том что она теперь факт, а не рана. Она учила его этому долго, не словами, а собственным примером: как носить мёртвых так, чтобы они не тянули вниз. Александр. Дмитрий. Имена, которые она произносила ровно, без интонации, не потому что не чувствовала, а потому что давала им правильное место. Не впереди, не за плечами а где-то сбоку, рядом, в пределах видимости, но не на пути.

Он пробовал. Не полностью получалось, но он пробовал.

Последний разговор с ней, он возвращался к нему не к словам. Слов было немного, он помнил паузы. Длинную паузу перед тем, как она закрыла глаза и сказала что-то о Арамашево, о том, как хорошо будет весной. Паузу после, когда он не ответил, потому что нечего было отвечать. Она знала, что он уйдёт. Это чувствовалось в том, как она говорила, без попытки удержать, без просьбы остаться. Просто рассказывала о деревне, о воспитанниках, о берёзе, под которой похоронили Дмитрия. Говорила так, будто давала ему разрешение.

Это тоже был урок, последний.

Он отошёл от иллюминатора. Корабль гудел, почти живым образом с лёгкими модуляциями, которые он поначалу принимал за неисправность. Теперь понимал: это нормально. Варанские корабли звучали иначе, чем человеческие машины. Михаил поймал себя на том, что привыкает к нему быстрее, чем ожидал. Уже не раздражало, почти не замечал.

Он сел за навигационный пульт. Планшет лежал открытым, расшифровочная таблица на экране, та, что из второй папки. Неполная, но достаточная для базового ввода. Он начал.

Варанский интерфейс не был интуитивным. Он не был рассчитан на человеческие пальцы, сенсорные зоны крупнее, расположены с другим шагом, реагируют на давление, которое людям неудобно. Михаил работал медленно, сверяясь с таблицей после каждого символа. Координаты из первой папки он переносил знак за знаком, держа в памяти порядок: сначала секторное обозначение, три символа, потом угловые данные, шесть пар, потом поправочный коэффициент, который Ольгины люди обозначили как «дистанционная привязка, смысл не установлен».

Он вводил и его тоже, сорок минут, возможно чуть больше, он не следил за временем. Закончил. Убрал палец от последнего символа. Система не запросила подтверждения. Просто пауза в две секунды, едва заметная, и корабль медленно изменил ориентацию. Без рывка, плавно, как живое существо, которое решило посмотреть в другую сторону. Гул сместился по тональности, чуть ниже, и немного тяжелее. Где-то в кормовой части что-то изменилось в работе двигателей, Михаил это почувствовал через пол, через подошвы ботинок.

Курс принят, он поднял взгляд на обзорный экран. Земля исчезла из поля зрения, ушла за кормовой сектор, туда, куда экран не смотрел. Впереди было только то, что и раньше: чёрное, плотное, с редкими неподвижными огнями.

Михаил не обернулся, не было смысла смотреть. Он видел её достаточно, видел её маленькой точкой, одной из многих, неотличимой издалека. Этого хватало и было больше, чем нужно.

Он убрал планшет. Корабль летел, и гул его был низким и ровным, и Михаил сидел в тишине этого звука, в котором уже не было ничего чужого, впереди была только дорога.

* * *

Он вскрыл первый из трёх запертых отсеков на третьи сутки полёта. Не из нетерпения, просто закончился инструмент попроще. Он уже обошёл весь корабль дважды, описал доступное, зафиксировал на клочках бумаги из собственного кармана, планшет берёг для навигации. Техническая кладовка на нижнем ярусе дала многое: крепёжные скобы варанской работы, похожие на земные только углом захвата; длинный, почти метровый рычаг из чего-то тёмного и плотного, не металл, скорее спечённая керамика с металлическим сердечником; трубки, свёрнутые в бухты, с запахом чего-то химического, неприятного. Рычаг подошёл.

Замок отсека не был рассчитан на взлом. Он был рассчитан на Варана, массивные пальцы, другой захват, другое усилие. Михаил работал минут двадцать, меняя угол, нащупывая точку приложения. Наконец тихий треск, не металлический, скорее как хруст хряща, и дверь сдвинулась.

Внутри было пусто, почти. Стены, все четыре, потолок, часть пола у дальнего края, были покрыты чем-то тёмно-бурым. Засохшим, слоистым, местами отслаивающимся тонкими пластинами. Не кровь. Он знал, как выглядит засохшая кровь Варанов, красно-чёрная, почти лаковая. Это было другое. Матовее. Плотнее. С мелким рельефом, будто что-то нанесли кистью или лапой, не случайно, но и не с намерением создать рисунок.

Он постоял у порога. Нюхать не стал, воздух в отсеке был застоявшимся, чуть кисловатым, но без резкого запаха. Не тронул. Закрыл дверь, рычаг убрал обратно в кладовку, может пригодится ещё.

Два других отсека трогать не стал. Пока.

---

Навигационная карта открылась ему не сразу, сначала казалась декоративной. Плоский рельефный экран, покрытый точками и линиями разной глубины вдавливания, без подсвечивания, без анимации. Он провёл по нему пальцем первый раз ещё в день угона и решил, что это просто архивная схема. Декор.

Потом понял, что ошибся. Логика пришла не как озарение, а как медленное накопление. На четвёртые сутки, когда он в очередной раз сверял символы таблицы с основным пультом, взгляд зацепился за рельеф. Две точки на одной линии, но разной глубины. Он надавил на глубокую, ничего. Надавил на мелкую, пульт тихо пискнул, изменил показатель в одном из полей. Он откатил. Надавил снова. То же самое.

Глубина, расстояние. Не условный знак, не код, физическое ощущение. Чем дальше объект, тем глубже точка. Варанский интерфейс был тактильным там, где человеческий был визуальным.

Угол наклона точки, направление. Он проверил на нескольких, сверил с показаниями пульта. Совпало.

Карта читалась. Он провёл по ней ладонью медленно, закрыв глаза, как будто учился читать вслепую. Пояс Койпера лежал там, куда он летел, он это чувствовал теперь пальцами, а не только знал умом. Что-то в этом было правильным. Почти честным.

---

На пятые сутки корабль изменил курс сам. Михаил сидел за пультом, когда это случилось, не работал, а просто смотрел на показатели, уже привычные в своей чужеродности. Гул двигателей сместился едва заметно, на долю тона, и через несколько секунд вектор на навигационном поле чуть сдвинулся. На несколько градусов. Меньше, чем он вводил поправок вручную. Он проверил журнал команд. Пустая строка в том месте, где должна была быть запись о ручном вводе. Автопилот. Не ошибка, не коррекция сноса, намеренное изменение.

Он подождал ещё час, курс не менялся. Двигатели работали ровно. Тогда он достал планшет и открыл первую папку, координаты с флешки, те самые, что переносил вручную, знак за знаком, сорок минут. Сравнил с текущим маршрутом.

Новый курс совпадал с данными флешки точнее. Его ввод был близким, но не идеальным, где-то он ошибся в поправочном коэффициенте, где-то неверно интерпретировал знак. Автопилот знал правильный маршрут. Либо он знал его с самого начала и просто позволил Михаилу поупражняться. Либо на корабле было что-то ещё, не журнал команд, а другой слой, куда Михаил пока не добрался.

Он не стал решать, какой вариант хуже.

---

Заметку он увидел случайно, уже потом, когда перелистывал данные флешки заново, сверяя с новым курсом. В координатах был блок, который он при первом просмотре принял за технический мусор: несколько нечитаемых символов после основного массива данных. Теперь, когда он смотрел на него дольше, символы сложились иначе. Это был не мусор. Это был русский текст, два слова добавленные поверх данных вручную, не в той кодировке, что всё остальное. Чуть криво. Будто набирали в спешке или на неудобном интерфейсе.

«Они ждут». И под ним - две буквы. О. В. Он смотрел на экран долго, дольше, чем нужно, чтобы прочитать два слова.

Ольга. Владимировна. Инициалы, которыми она никогда не подписывалась в разговоре. Только в документах и только там, где подпись была необходима. Он видел их на приказах, на актах, на одном письме, которое она писала лично и которое так и не отправила. Знал их так же хорошо, как знал её почерк, резкий, с наклоном влево, будто торопилась и при этом давила на ручку сильнее, чем нужно.

Но откуда она это знала? Координаты с флешки вели к чему-то в поясе Койпера. Что-то там было и она об этом знала, и написала «они ждут», и подписала инициалами, как документ. Не как послание. Как факт, зафиксированный для отчётности. Он не мог спросить. Не мог восстановить цепочку. Она умерла, не объяснив, или объяснила в чём-то другом, что он не прочитал, не нашёл, не понял. Может, она и сама не знала точно, только знала что координаты важны, что туда нужно лететь, что там есть кто-то живой. Может, кто-то сказал ей, передал, показал. Может, она вычислила так же, как вычисляла всё остальное: по косвенным признакам, по структуре, по тому, что другие не замечали.

Он не узнает. Это тоже был урок, только другого рода и из тех, которые она не преподавала намеренно. Из тех, которые просто случались, когда её больше не было рядом.

Михаил убрал планшет, встал. Прошёл в кормовой отсек, где оборудовал что-то вроде спального места, свёрнутая куртка под голову, жёсткий пол, который через сутки перестал казаться жёстким, лёг. Трое суток без нормального сна. Он это знал, тело давало знать тупой тяжестью в плечах, в основании шеи, в глазах, которые саднили при моргании. Он работал и не спал, потому что работа держала, пока был отсек для вскрытия, пока была карта для изучения, пока было что сверять. Теперь сверять было нечего. Вопросы были, но ответы находились не здесь.

Там, куда он летел, он закрыл глаза.

Гул корабля шёл снизу, через пол, через куртку, через кости, низкий, ровный, почти живой. Михаил слушал его в темноте под закрытыми веками и думал, коротко, уже на краю сна, что это всё, что у него сейчас есть. Курс и гул. Два слова на экране планшета. И надежда, которая была не совсем надеждой, скорее принятым тогда в Арамашево, решением. Решением верить, что там будет ответ, потому что больше ничего не осталось верить.

Он уснул.

Глава 3. Марат принимает руины

Документ состоял из девяти строк.

Марат знал его наизусть, читал его три раза. Не потому что любил заучивать формулировки, а потому что нужно было понять, что именно он принимает. Не власть, это слово было слишком лёгким, ответственность, слишком размытым. Девять строк говорили точнее: перечень, реестр, акт передачи. Земля, все её живые и мёртвые территории, все её армии и руины, всё, что осталось и что ещё предстоит найти.

Он подписал, не читая. Перо двигалось само, привычка, выработанная за годы военного делопроизводства, когда документы подписывались на ходу, часто стоя, иногда в темноте.

Двое свидетелей молчали. Один, женщина лет пятидесяти, начальник протокольного отдела, которого теперь почти не существовало. Другой, молодой офицер с печатью в руках, чьего имени Марат ещё не знал. Печать опустилась на бумагу с глухим стуком, каким бывает звук в комнате без окон. Никаких трибун и залов. Стол, три человека, и один документ.

Второй умер вчера. Марат об этом узнал утром, из короткой строчки в сводке, и не почувствовал ничего особенного. Только отметил, это тоже была привычка, выработанная не в кабинетах, а в годы, когда смерти становились рутиной.

— Сводка готова, сказал первый советник, входя раньше, чем Марат успел встать из-за стола.

Советника звали Петров. Фёдор Алексеевич. Шестьдесят два года, из которых последние двадцать в аналитическом аппарате объединённого командования. Марат знал его как человека, который не округляет цифры и не выбирает момент для плохих новостей, просто сообщает их в том порядке, в каком они идут.

Папка легла на стол поверх свежеподписанного акта. Марат открыл её.

Первая страница. Два числа, крупно.

8 250 000 000 — на начало войны.

2 910 000 000 — на конец.

Он смотрел на цифры. Не считал, не проверял арифметику, просто смотрел дольше чем нужно, чтобы прочитать два числа. Где-то в глубине сознания шла работа, которую он не контролировал: разрыв между числами превращался в нечто конкретное, города, деревни, лица, которых он не знал, но которые теперь были его ответственностью в той мере, в какой мёртвые вообще могут принадлежать живым.

Пять миллиардов триста сорок миллионов человек...

Петров ждал, офицер с печатью тихо вышел.

Марат закрыл папку. Не потому что не хотел читать дальше, потому что первая страница требовала времени, которого сейчас не было, и он это понимал.

— Идёмте, сказал он.

Командный центр занимал нижний ярус здания, бывшего университетского корпуса, перестроенного ещё в сорок первом году войны под нужды объединённого штаба. Потолки были слишком высокими для военного помещения, и это создавало странное несоответствие: оперативные экраны, тактические терминалы, офицеры с планшетами, и над всем этим двенадцать метров пространства, отделанного когда-то под академический зал. Лепнина, если смотреть вверх. Марат старался не смотреть вверх.

Главная стена из семи экранов сведённых в единое полотно, показывала карту Земли. Он знал эту карту. Видел её сотни раз за последние годы, сначала как офицер, потом как заместитель второго правителя, потом в новом качестве, которому ещё не нашёл точного слова для себя самого. Но сейчас она выглядела иначе.