Право на Жизнь: Книга Вторая. Поиск ответов и причин

Серые зоны, прежде обозначенные как «зоны оккупации», теперь переименованные в «зоны восстановления» занимали больше половины карты. Европа: почти целиком серая. Юго-Восточная Азия: серая с красными точками, обозначавшими очаги активных операций зачистки. Северная Африка. Центральная Азия. Фрагменты Южной Америки.

Марат прошёл вдоль стены медленно. Не потому что не знал цифр, он знал. Но карта, это не цифры. Карта это пространство, и пространство ощущается иначе, когда стоишь перед ним, а не читаешь о нём в сводке.

— Три из семи регионов, произнёс Петров за его спиной.

— Ниже порога функционирования инфраструктуры. Это Центральноевропейский, Северноафриканский и Восточноазиатский. Там нет стабильного электроснабжения, нет логистики, нет медицины выше уровня полевого госпиталя.

— Население?

— В этих трёх, около восьмисот миллионов суммарно. По большей части беженцы внутри зон. Не переселённые, просто там застрявшие.

Марат остановился перед Европой. Долго смотрел на неё. Потом отвернулся.

— Технологии, сказал он. Не вопрос, направление.

— Трофейный флот захвачен. Семь кораблей и орбитальная база. Но освоен частично: основные системы управления работают под наблюдением, навигация через переводчики протоколов. Оружейные системы примерно на треть. Пропульсия полностью наша. Петров помолчал. — Инженерный корпус говорит: ещё пять лет минимум, чтобы перейти от эксплуатации к пониманию.

— Хорошо.

Это было не «хорошо» в смысле одобрения. Это было «понял, следующий вопрос».

Марат прошёл к центральному терминалу. Сел на край стола, скрестил руки.

— Продовольствие.

Петров открыл планшет. Не потому что не знал ответа, Марат это видел по тому, как пауза была секундной, а не живой. Просто привычка подтверждать цифру перед тем, как произнести вслух.

— Восемь месяцев при нынешнем уровне распределения. С учётом потерь при транспортировке, реально семь с половиной.

Марат молчал секунду. Ровно секунду.

— Значит, у нас семь, сказал он.

Петров кивнул без удивления. Он понял правильно: семь не расчётная цифра, а рабочая. Запас на непредвиденное уже включён в это число как то, что будет съедено раньше, чем рассчитывалось.

— Что по сельскохозяйственным зонам?

— Северная Евразия держит. Канада держит. Аргентина частично. Южноафриканский кластер восстанавливается быстрее, чем прогнозировали, там выжило больше агрономов, странная удача. Петров помолчал ещё. — Но транспортная сеть между зонами в критическом состоянии. Еда есть. Её невозможно везти туда, где она нужна, в нужных объёмах.

Марат посмотрел на карту снова. Красные точки на Восточной Азии пульсировали не по-настоящему, просто эффект обновления данных, раз в пять секунд. Но выглядело как пульс.

— Военные транспорты, сказал он. — Все, которые можно перевести в гражданский режим, переводим. Сейчас.

— Есть возражения от оперативного отдела. Зачистки в трёх зонах ещё не завершены.

— Мне известно. Он не повысил голоса. — Зачистки продолжают те, кто нужен для зачисток. Транспортники не нужны для зачисток. Переводим.

Петров записал. Без комментариев. Марат смотрел на цифру в голове, ту самую, с первой страницы закрытой папки. Два числа, разрыв между ними. Пять миллиардов триста сорок миллионов человек. Он не даст умереть ещё одному от голода. Это было решение, принятое не сейчас, раньше, ещё в октябре, когда он читал акт передачи в третий раз. Просто сейчас оно стало рабочим.

В командном центре было холодно. Дыхание не оседало паром, почти, едва заметно на выдохе если смотреть против света. Отопление работало на треть мощности: экономия, вошедшая в привычку за годы войны и не отменённая в первые дни мира.

Марат взял папку со стола.

— Брифинг через два часа, сказал он. — Все советники, полный состав.

— Слушаюсь.

— И принесите мне записи предшественников. Всех. Личные тоже, если есть.

Петров чуть помедлил, Марат это заметил, коротко, в долю секунды и кивнул.

— Всё будет готово.

* * *

Зал брифингов был меньше, чем Марат ожидал. Не зал, комната, вытянутая, с низким потолком и рядом экранов вдоль одной стены, треть которых сейчас не работала. Стол на двенадцать мест, стулья разных моделей, собирали что было, когда командный центр переносили на восток ещё в сорок третьем. Никто потом не подбирал под один стиль.

Советники расселись без церемоний. Пятеро, у каждого папка или планшет, у кого-то и то и другое. Привычка войны, дублировать носители.

Марат занял место во главе стола, не садясь.

— Начнём, сказал он. — Инфраструктура.

Советник по инфраструктуре, женщина лет пятидесяти с обожжённым правым запястьем, выступающим из манжеты форменного кителя, открыла папку.

— Энергосеть восстановлена на тридцать четыре процента от довоенного уровня. В Европе и Юго-Восточной Азии фактически начинаем заново. Там не осталось инфраструктуры, которую можно восстанавливать. Только строить.

Марат кивнул. Сел.

— Трофейные генераторы?

— Работают. Она помолчала ровно столько, сколько нужно, чтобы это слово прозвучало без энтузиазма. — Четырнадцать единиц в эксплуатации. Три вышли из строя за последние четыре месяца без видимой причины. Диагностические протоколы чужих нам не ясны полностью. Наши инженеры работают по принципу, если светится и не взрывается, значит, функционирует. Это не методология, Правитель. Это угадывание.

Кто-то за столом чуть сдвинулся. Марат заметил.

— Что нужно, чтобы превратить угадывание в методологию?

— Специалисты по трофейным технологиям. Время. И, вероятно, ещё один выход из строя, чтобы зафиксировать данные в момент поломки.

— Специалистов получите. Время будет ограничено. Плановый выход из строя не опция. Он повернулся.

— Вооружённые силы.

Советник по армии был старше всех в комнате, с короткой седой бородой, которую не брил, видимо, с конца войны, она ещё не выровнялась, росла клочками там, где позволяла кожа. Его голос был ровным.

— Единое командование принято официально. На практике у нас три армии. Российская, китайская, американская и каждая со своими протоколами, своими приказными цепочками, своим языком команд. Он раскрыл папку, не глядя в неё. — Совместные операции в конце войны показали, что мы можем воевать рядом. Но воевать вместе это другое. На интеграцию в единую структуру уйдут годы. Реалистично, три-четыре года минимум при интенсивной работе.

— Сколько сейчас стоит под ружьём? уточнил Марат.

— Около девятисот тысяч активного состава, если считать три армии суммарно. Плюс нерегулярные формирования, которые ещё не разоружились и технически нам не подчиняются.

— Нерегулярные, это кто?

— Партизанские группы, которые воевали самостоятельно последние два года, когда фронт рассыпался. Некоторые, профессионалы. Пауза. — Часть из них была в подчинении у Сенатора. После её смерти, неясно у кого они в подчинении, и будут ли они вообще подчинятся кому-то, кроме неё.

Марат положил руку на стол.

— После брифинга список командиров этих групп. Всех, до кого можно дотянуться.

Советник записал.

— Трофейные технологии, сказал Марат.

Третий советник был молод относительно остальных, лет тридцать пять, очки с одним треснувшим стеклом, заклеенным с внутренней стороны полосой прозрачной ленты. Говорил быстро, чуть опережая мысль.

— Семь кораблей захвачены, орбитальная база в нашем распоряжении. Навигационные системы расшифрованы примерно на шестьдесят процентов, это хороший показатель, если учесть что два года назад мы не могли даже определить, где у них интерфейс. Двигатели запускаются и работают. Принцип же, нет. Мы управляем ими как автомобилем, у которого нет двигателя внутреннего сгорания, но есть руль. Работает и ладно.

— Аналогия понятная, сказал Марат.

— К сожалению, точная. Советник перевернул страницу и продолжил.

— Один из кораблей угнан двое суток назад с лунной базы. Предположительно одним человеком. Перехватчики были подняты, но курс корабля уходил к поясу Койпера, и мы не располагаем ресурсом для преследования на таком расстоянии.

Марат смотрел на советника. Ждал.

— Идентичность угонщика, предположительно установлена. Это... Советник помедлил. — Это воспитанник Сенатора.

В комнате стало тише, чем должно было быть. Марат ничего не сказал. Он уже знал. Петров доложил ему в первые полчаса после назначения. Но он хотел услышать, как это звучит в зале, в окружении советников и каким голосом они произносят это, есть ли в голосе осуждение или понимание.

Понимание было, осуждения не было. Это говорило кое-что о людях за этим столом.

— Продолжайте, сказал Марат.

— Ничего, что можно было предотвратить. Корабль числился приписанным к лунной базе, находился в эксплуатационном режиме. С точки зрения систем, никаких нарушений до момента старта.

— Поиски прекратить, сказал Марат. — Приказ по флоту: наблюдение, не преследование. Если выйдет на связь, докладывать мне лично.

Советник снова записал. Марат повернулся к четвёртому.

— Единое государство.

Советник по административной интеграции был, пожалуй, самым усталым человеком в комнате, не от недосыпа а от другого рода усталости, которая накапливается от работы с бумагами, когда понимаешь, что бумаги не соответствуют реальности.

— Юридическая база принята двадцатого августа восемьдесят девятого. Конституция, флаг, единое гражданство. Он закрыл папку.

— На практике, регионы управляются военными комендантами. У каждого коменданта своя прежняя командная цепочка. Российские коменданты докладывают в Москву, китайские в Пекин, американские в Вашингтон. На меня и на вас никто из них не докладывает. Мы существуем на бумаге.

— Сколько комендантских зон?

— Двести восемнадцать.

— Из них сколько готовы к переходу в единое подчинение?

Пауза.

— Около тридцати. Преимущественно те, где военный комендант сам этого хочет и понимает, зачем.

— Начинаем с тридцати.

Марат встал. Советники подтянулись.

— Приоритет первый, еда. Второй это энергия. Третий, единая цепочка приказов. Всё остальное, потом.

Он видел, как они переглянулись. Ждали другого порядка, технологии, армия, государство. Логика военных людей: сначала то, что держит в руках оружие. Но оружие не нужно мёртвым. А умирали сейчас от голода, не от Варанов.

— У кого есть возражения, слушаю сейчас.

Никто не произнёс ни слова. Не потому что боялись. Потому что порядок был правильный, и они это знали, просто привыкли думать иначе.

— Тогда расходимся. Через сорок минут план по транспортным коридорам для продовольствия. Советник по инфраструктуре, запрос на специалистов по трофейным генераторам ко мне на стол к вечеру.

Советники поднялись, зашуршали папками. Кто-то уже говорил вполголоса с коллегой, на ходу. Привычная рабочая волна — конец брифинга, начало работы.

Марат остался стоять у стола, пока комната не опустела. На экранах вдоль стены светились карты, транспортные узлы, красные зоны, синие линии маршрутов. Треть экранов не работала. Треть мира тоже.

Он попросил принести записи предшественников. Петров сказал: всё будет готово.

Марат подождёт.

* * *

Архив привезли в двух деревянных ящиках, армейских, с металлическими уголками. Солдат поставил их у стола, отдал честь и вышел, не сказав ни слова. Марат постоял над ящиками, не открывая. За окном темнело, октябрьский вечер падал быстро, почти без сумерек. Отопление в кабинете работало вполсилы, и дыхание чуть туманилось, если смотреть под определённым углом к лампе.

Он открыл первый ящик.

Папки Радомира лежали плотно, корешок к корешку, пронумерованные карандашом. Первый правитель любил порядок в бумагах, это чувствовалось даже сейчас, через года. Папки одинакового размера, одинакового цвета. Никаких случайных листов. Марат достал первую.

Протоколы заседаний. Решения о коалиционном командовании. Распределение ресурсов между Россией, США и Китаем в первые полгода бесконечные согласования, цифры, имена, проценты. Язык военно-бюрократический, плоский, точный. Радомир писал так, будто сам становился частью документа. Никакого «я»: только «принято решение», «согласовано», «направлено на исполнение».

Марат листал быстро. Это была история, которую он изучил ещё до назначения. Логика первых лет войны, судорожная, и вынужденная, поразительно эффективная при всей своей неуклюжести. Радомир удерживал три гегемона за одним столом, когда каждый из них привык быть первым. Это требовало не силы, требовало терпения такого рода, которое выглядит со стороны как слабость.

Он умер от инфаркта прямо на заседании. Упал вперёд на свои бумаги. Говорят, никто сразу не понял что произошло, думали, задремал от усталости.

Марат закрыл последнюю папку Радомира и взял первую папку Ингвара.

Здесь всё было иначе.

Записи второго правителя становились короче к концу не потому что меньше происходило, а потому что Ингвар будто терял нить. Первые два года, развёрнутые аналитические заметки, острые, иногда желчные, с полями, исписанными поперёк. Потом пометки стали реже, потом только обрывки. Много зачёркнутого. Целые абзацы, вычеркнутые настолько плотно, что бумага продавливалась.

Марат не пытался разобрать зачёркнутое. Понимал, что это личное, не информация, а другое. То, что человек зачёркивает, он зачёркивает не для следующего читателя, а для себя.

Последняя запись, двенадцатое декабря девяностого года, обрывалась на середине фразы.

Если мы не можем объяснить детям, зачем это всё, значит...

И всё. Дальше пустая страница. Чистая, как лист без истории.

Дата совпадала с днём гибели. Безумец с кухонным ножом, из тех, кого война ломает иначе, не убивает сразу а выгрызает что-то внутри, оставляя оболочку, которая ещё ходит и говорит, но уже не знает, зачем. Охрана опоздала.

Марат закрыл папку и положил её на место, сидел неподвижно какое-то время. Не думал ни о чём конкретном. Просто давал этому осесть.

Потом посмотрел в ящик. На дне, под всеми папками, лежал конверт. Плотный, из коричневой бумаги, той крафтовой, которую перестали производить уже давно. Запечатан. На лицевой стороне несколько строк разными почерками. Марат наклонился.

Рука Радомира, он узнал по почерку из папок, прямые буквы с лёгким наклоном вправо: Дневники О.В. передать третьему правителю. Лично.

Ниже, другим почерком Ингвар, торопливее, с нажимом: Не копировать.

И чуть в стороне, совсем мелко, как будто добавленное после, тем же почерком Ингвара: Я читал. Простите.

Марат взял конверт, взвесил на руке, тяжелее, чем ожидал, повернул. На обратной стороне ничего. Он вскрыл конверт аккуратно, по верхнему краю. Внутри оказались несколько тетрадей в клетку, советского ещё вида, с бумажными обложками. И сверху отдельный лист, сложенный вдвое, Марат развернул его.

"Если ты это читаешь, значит, мы справились. Или справились достаточно, чтобы ты вообще существовал в этой роли. Это не официальные записи. Официальные в штабных архивах. Это другое. Читай внимательно. Там есть части, которые ты не поймёшь сразу. Некоторые из них намеренно. Некоторые я сама перестала понимать к концу войны. Это нормально."

И подпись из двух букв - О.В.

Марат сложил лист обратно, положил его поверх тетрадей. Посмотрел на конверт, на два почерка Радомира и Ингвара, и на короткое «Я читал. Простите».

За окном окончательно стемнело. Лампа на столе держала маленький круг света, и архивные ящики стояли чуть в тени, едва различимые. Марат не стал открывать тетради сразу. Убрал их в конверт, конверт положил отдельно от остальных папок, в сторону. Потом встал, подошёл к окну, стоял и смотрел на тёмный двор, там горел один фонарь из трёх, и под ним что-то блестело, не то лёд, не то лужа.

Записи двух мёртвых правителей. Один умер за своими бумагами, второй не успел дописать фразу. И конверт с дневниками женщины, которой уже нет несколько лет, и которую оба они считали достаточно важной, чтобы написать «лично» и «не копировать».

Он вернулся к столу, придвинув конверт к себе.Сегодня ночью он прочтёт.

* * *

Первая тетрадь открылась легко, корешок уже разработан, кто-то листал её не один раз. Ингвар. Марат вспомнил приписку и убрал эту мысль в сторону.

Почерк у Ольги оказался неожиданным. Мелкий, но разборчивый, буквы прямые, без наклона, почти без связок, каждая отдельно, как в инструкции по технике безопасности. Марат читал её официальные доклады, там был тот же синтаксис, та же привычка к точному слову и отказ от союзов там, где обходились без них.

"14 марта 2031. Четыре Богомола в секторе Е-7. Один ушёл под плиту — нас было двое, второй заходил справа. Кислота через сапог, второй слой держит. Нужна новая пропитка. Напомнить Алексееву."

"21 марта. Кислота через второй слой у Рыкова. Алексееву отдельно."

"3 апреля. Вараны не добивают раненых, если те не движутся. Проверено трижды. Работает пока не поймут. Использовать."

Марат читал медленно, хотя текст шёл ровно. Не потому что не понимал, потому что за каждой заметкой стояло что-то, что не требовало пояснений и именно поэтому давило. Никакого «нам было страшно». Никакого «к сожалению, Рыков». Только: кислота, второй слой, напомнить.

Он долистал до середины тетради, здесь что-то изменилось.

Сначала он решил, что страница попросту смята или испорчена, переключился, потёр глаза. Но нет, текст продолжался, почерк тот же, но часть символов была другой. Не кириллица и не латиница. Марат знал варанский алфавит в объёме, необходимом для работы с трофейными терминалами, не это. Знал технический код йекубианских интерфейсов не это. Богомолы не использовали письменность в том смысле, в каком люди понимали это слово.

Это было что-то ещё. Он взял карандаш со стола, придвинул лист бумаги и начал копировать символы, методично, знак за знаком. Часть походила на стенографические системы, которые он видел в архивах двадцатого века. Но только часть. Остальные нет. Они были угловатее и вместе с тем плавнее, как если бы кто-то изобрёл письмо, думая иначе, чем люди думают о письме.

Марат перевернул страницу. Там был нормальный абзац по-русски о переговорах с китайским командованием, коротко и конкретно. Потом ещё один. Потом запись обрывалась на полуслове «…но если они выйдут на восточный коридор раньше, чем мы» и дальше шёл шифр.

Он листал дальше, уже быстрее, и понял закономерность. Зашифрованные фрагменты появлялись не случайно. Обычный текст, наблюдения, тактика, люди. Переход в шифр когда тема меняла природу. Что-то более важное. Или более личное. Или и то, и другое. Ольга переключалась, видимо, не всегда осознанно: начинала фразу по-русски и заканчивала её уже другими символами, как человек, переходящий на другой язык в середине мысли, когда первый перестаёт справляться.

Марат не понимал ни слова из зашифрованного. Он отложил карандаш. Посмотрел на скопированные символы. Их было около более сотни различных знаков, достаточно для алфавита, недостаточно, чтобы понять систему без ключа.

Третья тетрадь открылась сразу на закладке узкой полоске бумаги, явно оторванной от чего-то другого. Марат не помнил, сам ли он её вставил. Нет, она была там до него. Страница была почти целиком на шифре. Плотный текст, без полей, без абзацев, как будто Ольга писала быстро, не останавливаясь, или боялась остановиться. Буквы чуть крупнее обычного, нажим сильнее, и это было видно по продавленности бумаги.

Марат не мог прочитать ни строчки. Он вёл взглядом по строкам сверху вниз, как читают незнакомый текст в надежде зацепиться хоть за что-то знакомое. Ничего. И только в самом конце страницы, после последнего символа, пустая строка, отступ, и по-русски, крупнее обычного, сильным нажимом, почти в два раза крупнее остального текста:

"Они ждут."

Марат остановился. Два слова, без точки, он смотрел на них. Лампа давала ровный жёлтый свет, и тетрадь лежала под этим светом неподвижно, и два слова никуда не исчезали.

Кто ждёт? Он думал об этом не торопясь, потому что спешить было некуда, час ночи, за окном тот же одинокий фонарь, и никто не постучится до утра. Можно было решить, что это метафора: что кто-то ждёт решения, ждёт действия, ждёт, пока люди разберутся с тем, что с ними сделала эта война. Но Ольга не писала метафорами. Он видел это по первым страницам достаточно ясно, она писала буквально, и когда хотела сказать «ждут», она имела в виду именно «ждут».

Потом, кого? Или чего? «Они ждут» в конце страницы, которую нельзя прочитать. И Ингвар, написавший «Я читал. Простите» что именно он читал? Этот шифр? Или что-то ещё, что его заставило написать именно так, не «извините», не ничего, а «простите»?

Марат закрыл тетрадь. Он сидел неподвижно несколько секунд. Не потому что устал, потому что нужно было признать вещи в определённом порядке, прежде чем двигаться дальше. Ольга Владимировна оставила дневники, предназначенные правителям Земли. Часть этих дневников зашифрована системой, которую он не опознаёт. В конце одной из страниц, два слова открытым текстом, будто намеренно вставленных туда, чтобы их прочитали.

Он мог бы решить, что «они ждут» это след в документах о чём - то важном. Что она писала об одном и том же. Что это всё связано. Но не знал. Не мог знать пока не прочитал то, что перед этими словами.

Марат взял телефон. Посмотрел на время 01:17. Подождал, пока совесть скажет что-нибудь против. Она промолчала.

Нажал вызов.

* * *

Екатерина пришла через двадцать минут. Марат не слышал шагов в коридоре, она всегда ходила тихо, это было её манерой, а не осторожностью. Дверь открылась без стука, он сам попросил так, когда позвонил, и она вошла уже одетая, причёсанная, без всяких следов разбуженного человека. Либо не спала, либо умела не показывать. Она остановилась на пороге на секунду, взгляд прошёлся по комнате: стол с бумагами, лампа, тетради, он сам в том же кресле. Не сказала ничего. Прошла к столу и села напротив.

Марат не объяснял. Просто открыл тетрадь, ту, плотную, с тёмной обложкой и положил перед ней раскрытой на той странице. На зашифрованной.

Екатерина посмотрела. Она не взяла тетрадь в руки, только наклонилась немного, как человек, который хочет рассмотреть, не трогая. Потом всё-таки взяла. Медленно провела пальцем вдоль первой строки не касаясь текста, чуть выше. Перевернула страницу назад, посмотрела на обычные записи. Вернулась к шифру. Перелистнула дальше, там шло ещё несколько страниц такого же.

Молчала долго. Марат ждал.

— Стенография? наконец сказала она, не поднимая взгляда.

— Я проверял. Не совпадает ни с одной из известных систем.

Она кивнула, как будто уже знала этот ответ. Снова склонилась над страницей теперь ближе, почти вплотную. Что-то бормотала себе под нос, едва слышно, перебирая варианты. Марат разобрал «транслитерация», потом «числа» она видимо, проверяла глазами, возможно ли считать символы как цифры. Покачала головой.

— Это не алфавит, который я знаю, сказала она наконец и отложила тетрадь. — Часть символов похожа на кириллицу, но только похожа. Здесь есть знаки, которых я не видела нигде.

— Я тоже.

Пауза.

— Чьё это?

Марат ответил без паузы:

— Дневники Ольги Владимировны. Переданы лично ещё первому правителю, а от того ко второму а после - мне. Без копий.

Екатерина не произнесла ни слова секунды три. Потом снова посмотрела на тетрадь уже иначе, как будто предмет на столе изменился, не сдвинувшись с места.

— Она была лингвистом? спросила она.

— Нет, вроде как.

Ещё пауза. Совсем короткая.

— Тогда она либо изобрела это сама, либо кто-то её научил. Или нашла где-то. Записала то, что увидела, медленно сказала Екатерина

Марат ничего не ответил. Все три варианта были возможны, и ни один не был лучше другого.

Он взял тетрадь, перелистнул к той странице в конце, плотный шифр без полей, без абзацев, как монолит, и перевернул, чтобы показать последние строки. Отступ. И по-русски, крупнее обычного:

"Они ждут."

Екатерина прочитала. Взгляд остановился.

— Это она написала.

— Да.

— В конце шифра.

— Да.

Она не спрашивала, скорее произносила вслух, чтобы зафиксировать. Потом он рассказал про угнанный трофейный корабль, то, что Михаил исчез. Екатерина слушала не перебивая. Её лицо не изменилось, она умела слушать так, что казалось, будто слова просто аккуратно укладываются куда надо. Но взгляд всё-таки стал другим. Чуть плотнее, что ли.

Когда он закончил, она некоторое время молчала.

— Значит, она знала, сказала Екатерина наконец. — Или предполагала. Достаточно, чтобы зашифровать.

— И оставить так, чтобы нельзя было не заметить.

— «Они ждут» намеренно открытым текстом. Чтобы мы понял, что искать. Она посмотрела на него. — Ты хочешь собрать группу.

Это тоже была не вопрос.