Хронос-Минор: Пульс VII

— Аля. Они идут туда же, куда мы не можем. Они видели свет. У него в глазу то, чего нет у нас. И я его слышу. Я первый его услышал. — Он сглотнул. — Мы должны пойти с ними. Ты сама говоришь: то, что не классифицируется, надо изучать на близком расстоянии.

— Я такого не говорила.

— Ты подумала. Я слышу, как ты думаешь, ты слишком громкая.

Аля опустила голову. Медленно. Слишком медленно для человека, который только что выпил глоток. Щиток в последний раз мигнул белым и затих — зелёным, ровным, как будто ничего не было. Как будто прибор успел договорить сам с собой и решил, что о лишнем знать не обязан.

— Что я получу, — сказала она. Она повторила мой вопрос так, как проверяют гирю на вес — и подозревают, что гиря фальшивая. — Синхронизацию. Не спрашивай, с чем. Узнаешь — когда придёт.

И потом добавила — тише, не мне, кассете на поясе:

— Спрашивают не только про доход, Семё-тон. Спрашивают и про то, что человек отдаёт. Такие вопросы в протоколе не значатся.

Я занёс: вопрос был правильный. Ответ — двузначный. А реплика «не мне» — адресная. Она сказала её вслух. Значит, хотела, чтобы я услышал.

— Куда вы идёте? — спросила она нас.

Эли ответила первой — тихо, но не колеблясь:

— В трущобы. Бар со Смайликом.

— Смайлик, — повторила Аля. И что-то в её лице дрогнуло — не рот, глубже. — Значит, Смайлик ещё держит дверь.

— Ты его знаешь? — спросила Эли.

— Я знаю всех, кого система не любит, — сказала Аля. — Нас таких немного, но мы киваем друг другу в очередях.

И тогда она повернулась ко мне и посмотрела мне в левый глаз — прямо, без щитка, впервые.

— Ну что ж, Семёрка, — сказала она.

Я зафиксировал: слово. Новое. Присвоенное. Раньше меня называли Семетон — это была Эли, это было моё. «Семёрка» прозвучало иначе — короче, твёрже, как штамп на коробке при получении.

— Мне это имя не выдавали, — сказал я.

— Теперь выдавала я, — сказала Аля. — Значит, оно у тебя есть. Всё, что я выдаю, я выдаю навсегда — иначе я была бы системой, а я на неё не похожа.

— Вообще-то он… — начала Эли.

Она осеклась. Обернулась ко мне, и в её глазах мелькнуло то, что протокол не умел называть: защита. Но слово так и не прозвучало. Она просто не договорила.

Аля посмотрела сквозь её слова.

— Семетон — это адрес, — ровно произнесла она, не меняя тона. — Как метка на ящике, который ещё не опечатали. Семёрка — это класс груза. Теперь мы знаем, что именно несём. Идём.

Она порылась в сумке на боку и достала две пары очков. Розовые. Тонкие, лёгкие, с матовыми дужками — и с маленьким портом в дужке каждого.

— Тактические. Розовые, потому что розовое никто не считает опасным, — она протянула их Эли, потом мне. — Тепловые. Видят сквозь стены на шесть-семь метров: кто стоит, кто греется, кто притворяется, что не греется. Одноразовые — активируются один раз и после этого просто очки. И главное: они глушат твой свет, Семёрка. Пока надеты — символ видят только они, а не весь квартал. И порт встроен. Сканер прочтёт порт — а за портом уже не смотрит, ему не положено.

— А мне? — Сере подпрыгнул на месте. — Мне розовые дадут?

— Тебе не нужно. Ты среди людей не заметен. Ты просто громкий.

— Это было почти комплиментом!

— Почти, — согласилась она. И это было больше, чем он получил за весь день.

Я надел розовые очки. Мир потеплел: стены стали тонкими, за ними проступили силуэты — стоящие, сидящие, один греющийся сильнее остальных на втором этаже слева. А свет в моём левом глазу — я не видел его, но чувствовал, как гаснет, будто кто-то накрыл лампу ладонью.

Эли надела свои. Посмотрела на меня. Что-то в её лице сделалось ровнее — или это были очки, окрашивающие всё в цвет, в котором ничего не выглядит опасным.

1… 2… 3…

Потоковый туннель открылся впереди — длинный, высокий, гудящий. Из его глубины тянуло жареным — той самой третьей группой запахов, которую я так и не интерпретировал. Теперь у меня было название места, где эта группа жила.

4… 5… 6…

— Готовы? — спросила Аля. И, не дожидаясь ответа, добавила — тихо, себе, как ставят метку на ленту:

— Семёрка, Эли и я. Сере при нас. Первый раз за семь лет я иду туда, где нет протокола.

— Протокол есть всегда, — сказал я. — Просто иногда его пишет кто-то другой.

Она посмотрела на меня так, как в первый раз на границе — только дольше.

— Идём, — сказала она.

И мы пошли — четверо, в толпу, которая тикала со всех сторон.

Глава 6.5

Глава 6.5

Бар скрылся за спинами на первом же повороте — так, будто его и не было. Только запах тёплой пыли от дверного проёма ещё висел в воздухе, и Лэйн поймал себя на том, что отсчитывает шаги от двери. Пять. Шесть. Семь.

Он поднял запястье. 13:44:14.

— Это вообще что было? — Кай догнал его в два шага и зашёл сбоку, как заходят на непроверенный адрес. — Монета. Молчаливое «иди за мной», пришитое к ней. Это вообще что было?

— Монета, — сказал Лэйн, не оборачиваясь. — Железо помнит дольше системы.

— Что это за отмазка? — Кай шагнул вперёд и повис у плеча, не преграждая путь корпусом — темпом. — И вообще, второй круг. Ты это уже говорил. По дороге в бар, слово в слово, когда я спросил, зачем ты с нами. У тебя отмазки по накладным ходят? Один тираж — на всех клиентов?

— Твой планшет. — Лэйн не изменил ни скорости, ни тона, как будто вопрос был о погоде. — Он умер за тридцать часов. Ты знал это, когда нёс его. Знал, что в нём всё, что осталось у тебя, и знал, что у него есть срок. И всё равно нёс. — Он повернул голову. — Монета не умрёт. Когда всё остальное перестанет отвечать — она будет.

Кай не понял, когда его рука ушла в карман. Раньше, чем сознание заметило, пальцы уже скребли по пластику — коротко, по углу, там, где корпус мёртвого планшета стёрся от недели в кармане. Он выдернул руку и сунул её глубже, под ремень, как будто она принадлежала кому-то другому. Лэйн видел. Лэйн не сказал ни слова — только на полшага удлинил свой, давая Каю время догнать и свой шаг, и своё лицо.

Кай шёл рядом молча секунд десять. Потом остановился.

— Ты откупаешься, — сказал он. — Зарядкой откупился. Теперь монетой. У тебя привычка платить вместо ответов?

Он размахнулся и бросил. Не Лэйну — мимо. Монета звякнула о ржавый желоб, кувыркнулась по скату и легла в грязь у водостока, наполовину утонув.

— Держи свою память, — сказал Кай. — Медь не ответ.

Лэйн посмотрел на монету. По его лицу не прошло ничего — ни тени, ни морщинки. Но пальцы его правой руки, сами, без ведома хозяина, дёрнулись в карман, прошлись по пустой подкладке и вернулись наружу ни с чем.

Кай развернулся и пошёл прочь — так, как уходят, отказавшись от доставки: спина говорила «сам разбирайся со своим грузом».

— И вот ещё что мне не нравится, — бросил он через плечо. — Седьмой.

Лэйн не двинулся с места. Три счёта. Один. Два. Три.

Потом нагнулся к водостоку, выудил монету из грязи двумя пальцами, провёл по ней большим, стёр глину о рукав и опустил в правый карман, где ей и полагалось быть. Догнал Кая за восемь шагов. Ровно столько требовалось, чтобы лицо снова стало обычным.

Эту монету Лэйн не тратил никогда. Ни в голодный месяц, ни в хороший день, ни тогда, когда её хватало на целый вечер воды и соли. Она не была деньгами. Она была контрольным вопросом, который он задавал себе каждое утро: всё ещё здесь? — всё ещё здесь. Пальцы находили её в кармане безошибочно, как ключ на ощупь в темноте, и это было единственное в городе совпадение, которому он доверял без проверки.

— Седьмой, — повторил Кай, когда Лэйн поравнялся с ним. — Перед уходом из убежища он выдал нам цифру. Сухую, как квитанция. «Четырнадцать». Ни причины, ни контекста — просто число, брошенное в комнату. Аномалия без счёта сказала «четырнадцать» — а ты даже бровью не повёл. Ты. Человек, который живёт на цифрах. И потом — потом ты его оставил. — Кай развернулся к нему, и шаг его был уже не курьерский, а боевой. — Ты оставил его с моей сестрой. Одну. Сущность, на которую система вешает протоколы, — охранять Эли. И пошёл философствовать в бар. Так скажи мне, Лэйн: тебе правда не интересен Седьмой? Или ты знаешь о нём то, что не говоришь?

Четырнадцать.

Лэйн сосчитал до семи — медленно, потому что торопиться было нельзя. Пальцы правой руки нашли монету, и это успокоило раньше, чем счёт успел закончиться. На четвёртой цифре перед глазами поднялась строка из журнала, та, зачёркнутая чужой рукой: множитель 14. Совпадение, сказал он себе тогда. Списал на совпадение и убрал на дно сумки, под инструменты. Совпадение ехало с ним в этой сумке уже четыре дня — и вот теперь его процитировала аномалия.

— Мне не всё равно, — сказал Лэйн. — Интерес — это освещённое окно. Я заинтересован тихо.

— «Я заинтересован тихо», — Кай повторил это тем же тоном, каким перечитывают накладную с опечаткой. — По дороге в бар. Слово в слово. Вторая заготовка за день, Лэйн. У тебя отмазки как маршрутные листы: заготовил — и выдаёшь каждому следующему клиенту. Отмазка — это когда знаешь, что от чего прятать. Человек, которому нечего прятать, придумывает ответы на ходу.

Лэйн молчал семь шагов. Ответ был заготовлен. Так же, как были заготовлены «сначала мы проверим узел» и «это может быть просто тень на стене». У него был склад отмазок — как у курьера склад маршрутов, — и Кай только что посмотрел в этот склад через открытую дверь.

— Ты не ответил на вопрос, — сказал Кай тише. Уже не кричал. Это было хуже. — Почему тебе не интересен Седьмой. Настоящий ответ.

— Он не ставил счёт, — сказал Лэйн. — Он его цитировал. Аномалии не болтают лишнего — они повторяют то, что связано с ними. Если бы Седьмой вводил 14:14:14, он не объявлял бы это вслух двум свидетелям. Виновники не подписывают работу.

— А может, как раз подписывают, — Кай поймал свою мысль, как курьер ловит груз на лету, глаза стали как перед стартом отсчёта. — Может, он и есть тот, кто ставил. Кто-то ведь ставил. Кто-то взял и повесил на модуль счётчик — и вот он, живой, ходячий, стоит у моей сестры и называет цифру. Ты оставил виновника охранять потерпевшую, Лэйн. Ты хоть это просёк?

— Твоя сестра заслужила причину, — сказал Лэйн ровно. — А не виновника. Это разные заказы. За первый платят один раз. За второй — всю жизнь. Если тебе нужен виновник, тебе нужна ложь. Если нужна причина — слушай.

— Слушаю.

— Ты же считаешь всё, что видишь. Считай это. — Лэйн говорил так, как курьеры диктуют адрес — без лишних слов, чтобы не сбить. — Счётчик шёл на убывание. Дошёл бы до нуля — и что такое ноль на узле, к которому привязана живая сестра? Ноль — это списание. К нулю не приходят смотреть. К нулю приходят списывать. По регламенту, спокойно, с накладной. — Он поднял палец. — Но ноль не случился. Вместо нуля модуль показал число. И система не пришла. Ей подали четырнадцать вместо пустоты — и она осталась разбирать число. Странное значение — это не маяк, Кай. Это затор. Пока система переваривает то, чего не должно быть, она не выполняет то, что должна. Списание зависло. — Пауза. — И в этот затор вы вошли и вышли. Это число не только спасло Седьмого от фиксации. Это число отложило твою сестру. Вы скрылись под затором — оба.

Он закончил — и не двинулся с места. Кай ждал продолжения, которого не было.

— Но, — сказал Лэйн.

— Но?

— В заторе остаётся след ожидания. Всегда. Система, которая встала разбирать нештатное значение, ставит флаг, регистрирует ожидание, пишет время в журнал — железо не умеет молчать, в этом его природа. Я проверял журнал узлов этого сектора ещё в переулке. Флага нет. — Он впервые за день говорил в темпе, который не успевал проверять. — Либо система перевернула число быстрее, чем я думаю, что она умеет. Либо затора не было. Либо…

Он не договорил. И это было заметнее, чем если бы договорил.

— Либо что?

— Не знаю. — Пауза. — Версия держится. Но в ней нет среднего звена.

Кай замер на полушаге. Не от удара — от того, что удар был не там, где он ждал. Он готовился защищать вину, а получил объяснение побега.

— Откуда ты знаешь, что она привязана.

— Ты сам сказал, что модуль — единственный путь, — сказал Лэйн. — Человек, который называет чужой узел единственным путём, знает, к чему привязан сам.

— Я не говорил тебе про сестру.

— Ты не говорил мне много чего. Но железо помнит дольше системы — а люди говорят дольше, чем думают, что говорят.

— Значит, кто-то подал число — и мы сбежали, — Кай вернул разговор на свою колею, силой, как возвращают сорванный маршрут. — Это всё меняет в лучшую сторону? Сестра всё равно в счётчике. Память всё равно стёрта. Затор всё равно чей-то. Кто устраивает такие заторы, Лэйн? Хорошим парням заторы не устраивают.

— Не знаю, — сказал Лэйн.

Правда без гарантии стоила дороже всего.

— Тогда вот тебе мой счёт. — Кай развернулся к нему целиком. — Мы сбежали от цифр. Не от постов, не от сканеров — от цифр. Ты говоришь — под затором, под прикрытием. А прикрытие работает, когда его знаешь. Мы не знали. Мы бежали вслепую, в момент, когда наверху вообще ничего не понимали. Если нас спасли — нас спасли без нашего ведома, как спасают груз. Но есть и второй вариант, и он мне нравится меньше. Прикрытие защищает своих. Приманка — приманивает чужих. Мы сбежали не потому, что цифры нас прикрыли. Мы сбежали потому, что цифры увели глаза системы — туда, куда им было надо. — Он постучал пальцем по запястью. — Нас не спрятали, Лэйн. Нас отвели. Как отвадив взрослого от двери, пока кто-то работает в доме. Только дом — это сестра.

Лэйн молчал. Не семь шагов и не квартал — просто молчал, потому что у него не было ответа этой минуте. Версия Кая не ломала его модель. Она её достраивала — в ту сторону, в которую Лэйн не смотрел, потому что та сторона вела к убежищу, а убежище он держал вне расчётов.

И достроив, он упёрся в то, что не умел посчитать.

Если глаза системы отвела система — системы не делают одолжений. Они скрывают то, что имеет цену. Значит, где-то в реестрах у курьера без памяти и его сестры лежала цена, которую протоколы видели, а Лэйн — нет. Какая — он не знал.

Если глаза отвёл человек — то человек, который ставит приманку, обычно хочет, чтобы добыча осталась на месте. А эти ушли. И никто не догнал, не перекрыл срез, не поднял пост на выходе из квартала. Помощь дешевле приманки: убрать один пост, стереть одну запись, открыть одно окно — меньше работы, чем ввести число в живой узел. Кто мог построить затор, тот мог открыть дверь. Не открыл. Значит, либо дверь была не нужна, либо…

Здесь мысль останавливалась — потому что дальше шли слова, которые не хотелось думать: либо им нужна была не дверь, а дорога. Приманили не от дома. Приманили за собой.

А теперь они шли к модулю сами. Никто их не гнал.

— У меня две ветки, — сказал Лэйн наконец. Голос был обычным; темп — нет. — Если отвела система — система не прячет случайных людей. Значит, вы что-то стоите. Что — не знаю. Если отвёл человек — то он потратил приманку там, где хватило бы помощи. Убрать пост дешевле, чем вводить число в узел. Кто мог сделать затор, мог открыть вам дверь. — Он посмотрел на дорогу. — Не открыл. Это не сходится, Кай. Ни в одну сторону.

Кай стоял молча. Впервые за день у него не было версии.

— Я думал, ты всегда знаешь, — сказал он. Не зло. Просто.

— Я знаю только, что счёт ведёт на убывание, — сказал Лэйн. — Всё остальное — склад. Сначала узел.

— Ты вообще знаешь что-нибудь? — Кай махнул рукой на весь сектор. — Ты нашёл их. Ты пошёл за нами от бара. Ты полез в подвал этого бара один, пока я ждал наверху, как посылка в отложенном статусе. Что ты там нашёл, а? Что нельзя было показать курьеру? Шифр? Почему нельзя смотреть на Смайлика, Лэйн? Что там нельзя смотреть?

— Сначала мы проверим модуль, — сказал Лэйн.

— Не увиливай по маршруту, — голос Кая поднялся, и по улице понеслось эхо, которого он не рассчитал. — Ты мне не заказчик. Я тебе не бегунок. Я не принёс тебя в этот город, чтобы ты распределял, что мне знать, а что —

Улица заговорила первой.

«Внимание. Сектор Х-10. Уровень активности ниже допустимого. Инициирован протокол проверки. Все гражданские лица обязаны подтвердить статус в течение ста восьмидесяти секунд. В противном случае будет применён режим изоляции».

Голос был ровный, вежливый, безликий — такой, каким объявляют не трагедии, а расписания.

Кай вздрогнул. Вся рука дёрнулась к запястью, к таймеру, и пальцы легли на корпус раньше, чем сознание успело запретить.

— Сектор Х-10, — сказал Лэйн. Он даже не повысил голос — он понизил, как понижают, когда хотят, чтобы собеседник слушал, а не защищался. — Другой конец трущоб. Дальше от нас, чем модуль. Дальше, чем убежище. Дальше, чем твоя сестра. — Пауза. — Чего испугался, а?

— Я не испугался. — Кай убрал руку с запястья слишком поздно, чтобы это выглядело естественно; пальцы на таймере ещё дрожали, и он сжал их в кулак, чтобы не видеть. — Я посчитал.

— Считал что?

— Окно, — сказал Кай. Голос выровнялся, но кулак так и не разжался. — Сто восемьдесят секунд. Это время, за которое курьер с грузом доходит до ближайшей шахты, если он знает срез. Это время, за которое система собирает пост и окружает квартал, если она идёт по протоколу проверки. Я просто пересчитал расстояние, которое объявление ставит между нами и нулём. — Он снова зашагал. — Если бы это было здесь, у тебя было бы сто восемьдесят секунд, чтобы спрятать всё, что ты прячешь. Я хотел знать, сколько у тебя вышло бы.

Лэйн промолчал почти квартал. Этот мальчишка не испугался объявления. Он его просчитал — как просчитывают окно доставки, до секунды, до маршрута отхода.

— Хотя знаешь, что я тебе скажу. — Кай заговорил сам, не дожидаясь ответа, и это было не хуже ответа. — Эли. Перед тем как всё началось, она говорила про Седьмого такие вещи, которые я не умею слушать. Что он — её ритм. Что она его слышит. Не видит, не чувствует — слышит. Как шаги за стеной, как метроном в соседней комнате. Я тогда решил — пострадавшая память, экстрасенсорная ерунда на пустом месте. А теперь ты говоришь — он цитировал счёт. Он повторяет то, что связано с ним. — Кай вдруг остановился и посмотрел на Лэйна в упор. — Если она его слышала, значит, между ними была связь до всего этого. Значит, может, ты и прав. Может, Седьмой — не тот, кто ставил. Может, он — как она. Живой, из того же счёта, из той же строки. Тогда виновник вообще не у модуля сидит.

— Может, — сказал Лэйн.

— Или врёт он всё, что говорит, и «ритм» — это то, что стёршаяся память выдаёт за своё, — Кай качнул головой и зашагал дальше. — Пятьдесят на пятьдесят. Я не умею жить на таком курсе.

Лэйн умел. На нём он и держался.

— Ты был прав насчёт бара, — сказал он наконец. — В нём не стоило искать.

Это было непривычно — признание, а не версия. Кай сбился с шага на полшага.

— Что?

— Ты спросил, зачем я помог. Ответ: потому что вам не к кому было идти, а мне было скучно смотреть, как вы оба идёте по кругу, который уже начерчен. — Лэйн смотрел на дорогу. — Тебе не понравилось, что я полез в подвал один. Правильно не понравилось. Скомпенсирую: у меня есть данные из переулка. Скачанные, не пересказанные. Увидишь.

— Почему не сейчас?

— Увидишь.

— Всё у тебя сначала модуль, — Кай фыркнул, но идти стал ровнее. — Ладно. После модуля — переулок. У нас сделка?

— У нас окно, — сказал Лэйн. — Доставка без подтверждения не считается.

То, чего Кай не знал, шло рядом с ним беззвучно. Лэйн не собирался показывать все данные переулка — ровно столько, чтобы доверие не остыло, и ровно столько, сколько безопасно, чтобы рука Кая оставалась на коротком поводке. Если отпустить Кая одного, курьер однажды приведёт кого-то к убежищу. К плану. К людям. А за своими глазами Лэйн видел номер, которого не видел никто: сектор В-7, бывшее хранилище накопителей памяти, четырнадцатый. Про склад он не сказал ни слова. Заметка «множитель 14» лежала там же, в сумке, в журнале — и Лэйн всё ещё относил её к совпадению. На всякий случай. К совпадениям он относился, как курьеры к непроверенным маршрутам: можно идти, но с запасом.

И было ещё одно, о чём Лэйн не сказал и себе. Он шёл проверять магию чисел — ту самую, в которую так охотно верил этот мальчишка. Времени суток и счёта модуля не связывало ничего, кроме цифр. Но аномалии не прощают непроверенных совпадений. И Лэйн, презиравший нумерологию, шёл поклониться ей снаружи — и вернуть себе спокойствие, когда ничего не случится.

Если ничего не случится.

Они шли через задворки сектора — мимо стянувшихся провисом кабелей, мимо остановленных навсегда фур, чьи грузовые отсеки давно растащили на запчасти, мимо стены, на которой кто-то один раз, при свете прожектора проверки, обвёл мелом круг и не подписал его. Кай шёл снаружи, между стенами, автоматически выбирая сторону с обзором, — привычка курьера: маршрут — это тело, а не план. Лэйн шёл посередине, перебирая монету в кармане — один тик, второй, третий, — и сверяясь с часами. На четвёртый раз Кай заметил.

Пальцы сжались на меди чуть сильнее, чем требовалось. Если это приманка, то не для них. Для сектора В-7. Кай — курьер, он всегда бежит к сестре. Если он что-то найдёт, он не станет это прятать, он приведёт след прямо к убежищу. Я взял его с собой не из жалости. Я взял его, чтобы держать на коротком поводке. Чтобы знать, где он, когда всё начнётся.

— Я считаю до семи, — сказал Лэйн. — Это в другом кармане.

— В каком кармане, если ты его выбросил?

— Я его не выбрасывал. Его выбросил ты.

Кай хмыкнул — почти засмеялся, — и на полсекунды между ними стало тепло, как бывает в ссорах, которые проигрывают оба. Потом тепло ушло само, как уходит сигнал на границе сектора.

Модуль показался из-за ската раньше, чем Лэйн собирался его увидеть. Серый узел связи, ниже ангаров, выше дренажа, с антеннами, что торчали из крыши, как сломанные пальцы, и с той особенной, мёртвой тишиной, которую железо излучает, когда работает исправно и ни о чём не просит. Стоит — и всё.

Кай уже перешёл на шаг курьера — тот самый, экономный, при котором человек проходит двести метров и остаётся на месте, — плечи подобраны, руки свободны. Он был готов рвануть. Просчитанное окно, выверенный срез, взгляд на Лэйна: сейчас.

— Ещё рано, — сказал Лэйн.

— Рано? — Кай затормозил, вцепившись в воздух перед собой. — Он стоит. Мы здесь. Твоё железо ждёт. Что значит рано?

— Рано для чего?

Лэйн поднял запястье. Показал циферблат.

14:11:28.

— Ровно в четырнадцать, — сказал он. — Ровно в 14:14:14. Это был изначальный расчёт.

Кай посмотрел на циферблат. Потом на модуль. Потом на Лэйна — и впервые за весь день не нашёл, что сказать, потому что не понял, оскорбление это или ритуал.

Две минуты сорок шесть секунд — долго, когда ждёшь, и коротко, когда боишься. Кай сунул руку в карман и вытащил планшет. Мёртвый, поцарапанный, с тем самым стёртым углом. Из внутреннего кармана достал зарядку — ту самую, которую Лэйн вручил ему ещё в убежище, — и подключил провод к разъёму. Экран не ожил. Кай и не ждал.

— Зачем ты это делаешь? — спросил Лэйн.

— Заряжаю. — Кай намотал провод на кисть, как курьеры наматывают ленту на накладные, чтобы не потерялась. Он мёртвый. Я знаю, что он мёртвый. Заряжаю. — Пауза. — У тебя монета, у меня планшет. Каждый при своём железе.

— Часы не считают дни, — сказал Лэйн.

— Я и не про часы спрашивал. — Кай сел на перевёрнутую бочку у подножия модуля и посмотрел на него снизу вверх, с той стороны, с какой смотрят на Смайлика, а не на человека. — Что это ты такой спокойный? Всё тикает. Мы стоим у железа, которое только что прочли вслух. А ты стоишь и перебираешь в кармане, как будто читаешь лекцию. Сколько у тебя дней на счету?

— У тех, кто живёт по регламенту, счёт не в днях, а в… — Лэйн начал ровно, с готовой заготовки, и остановился на середине. Фраза была гладкая, выверенная — и неправильная. Он услышал это раньше, чем договорил, и не стал спасать. Молчание встало между ними, как столб. — Не знаю, — сказал он. И это была не версия. Это был выход.

Правая рука ушла в карман сама. Пальцы нашли монету — и Лэйн перебирал её грань, пока счётчик неба тикал дальше. Две минуты сорок шесть секунд. Одна минута. Тридцать.