
Полная версия:
Хронос-Минор: Пульс VII
— Опять?
Часть 3. Архивный склад.
— Опять? — слово ударяет по воздуху, будто не звук, а сбой, и Лэйн замирает на нижней ступеньке, там, где бетон уже пахнет сыростью и старой пылью.
Не убежище. Подвал бара. И шторы здесь — те же. Тот же сплав, та же плотность полос, тот же способ гасить сигнал. Его собственная работа — повторённая чужими руками. Он делал не для красоты — чтобы скрыть любой отголосок Седьмого, если тот вдруг пробьётся сквозь слои города. Сейчас эти шторы кажутся не защитой, а границей: по одну сторону — порядок, по другую — треск помех и чужие голоса.
Лэйн не включает основной свет. Вместо этого он щёлкает фонариком на считывателе, и узкий луч выхватывает из темноты терминалы, прикрученные к стене, и стопку старых бэкап‑карт, разложенных по ячейкам. Его движения — холодные, методичные, будто каждый жест уже просчитан и записан в протокол. Но если присмотреться, в этой чёткости сквозит усталость: луч фонарика едва заметно дрожит, когда он ставит устройство на стол, и тонкая вибрация ползёт по пальцам, выдавая, сколько часов подряд он не смыкал глаз.
Он привычно тянется в карман за монетой — той самой, что всегда лежала там, тёплая от его пальцев, готовая скользнуть по фалангам. Это была не привычка, не суеверие — просто способ удержать ровный такт, когда мир начинал давить на слух тысячей лишних звуков. Но сейчас пальцы натыкаются на пустоту, и на долю секунды всё вокруг будто теряет чёткость — не как при сбое зрения, а как когда метроном вдруг замолкает посреди фразы, и ты не знаешь, на каком такте остановился.
— Чёрт, — тихо, почти беззвучно, но с отчётливой горечью. — Оставил… — Он обрывает себя, не давая фразе достроиться, и вместо этого делает короткий, точный жест — поправляет край медной полосы на шторе, будто проверяя, не проскользнул ли сквозь неё хоть один лишний сигнал. Потом, почти машинально, начинает отбивать ритм ногтем по корпусу считывателя: тук… тук… тук… — ровно, без спешки, пытаясь вернуть тот самый ровный пульс, который раньше давала монета.
Экран вспыхивает тусклым синим, и строки бегут по нему, как тени. Лэйн ищет не просто зацепки — он ищет 14:14:14. Это не время, не дата, не совпадение. Это маркер, ключ, возможно, точка схождения. Он вбивает запросы, фильтрует по датам, по узлам связи, по старым протоколам хранения. И параллельно — тихо, почти незаметно — проверяет упоминания архивного склада, бывшего узла хранения капсул памяти № 14 в секторе В‑7. Это его личная ниточка, и чем тоньше она, тем крепче он её держит.
Пальцы скользят по клавиатуре, и он снова и снова прогоняет комбинации, пока один из бэкапов не щёлкает, как сработавшая ловушка. На экране всплывают координаты «Архивного склада № 14». В ту же секунду модуль на его предплечье коротко вздрагивает, и по дисплею пробегает рябь — не обычный шум, а глитч, будто кто‑то дёрнул за провод внутри схемы. Лэйн замирает. Его лицо становится бледным, будто из него вытянули весь цвет разом. Он не моргает, не дышит — просто фиксирует данные, как будто боится, что они исчезнут, если он позволит себе хоть одно лишнее движение.
— Вот ты где, — шепчет он, и в этом шёпоте нет радости. Только холодная, почти болезненная уверенность. — Значит, всё это время ты был там, под самым носом… — Он не договаривает, но в голове мелькает тень старой истории — узел B‑6, тот самый, где он когда‑то поверил не той метке и чуть не потерял всё. Теперь он не повторяет тех ошибок: прежде чем сохранить строку, он трижды сверяет контрольную сумму, потом вручную копирует координаты в блокнот на твёрдой бумаге — не доверяя экрану ни на секунду.
Потом он делает ещё один запрос — короткий, почти небрежный, но пальцы на мгновение замирают над клавишами, прежде чем нажать Enter: «VII».
Экран моргает. Не просто тускнеет — будто на долю секунды теряет питание, а потом вспыхивает снова, будто кто‑то щёлкнул выключателем в соседней комнате. Строки на миг съезжают, перестраиваются, и появляется одна строчка, затерянная в логах семилетней давности. Она выглядит так, будто её пытались стереть дочиста, но система не смогла убрать след полностью: вместо слова — сплошной мазок, будто по экрану провели грязным пальцем, а поверх него — несколько перечёркнутых символов, которые даже не складываются в буквы. И только справа, чётко и холодно, стоит: «VII». Ниже — короткая приписка, словно сделанная в спешке: «Зелёный свет. Доступ ограничен».
Лэйн хмурится. Зелёный свет. В груди у него что-то дёргается — не воспоминание даже, а отзвук. Он вдруг ясно видит, как это было: глаза Седьмого — не просто свет, а пульсирующий, ровный зелёный отсвет, который не слепил, а будто вычерчивал путь в темноте. Именно этот свет вывел Кая и Эли из зоны помех, когда все датчики молчали, а город глотал звуки.
Кай, со своим таймером и пылающим экзоскилетом, тоже шёл по этому свету, даже не понимая, что это след. От этой мысли в груди у Лэйна поднимается колючая смесь вины и раздражения: он столько раз твердил Каю, что нельзя полагаться на интуицию, что нужен протокол, нужен расчёт, а тот всё равно шёл, ориентируясь на какой-то внутренний импульс, будто знал, что зелёный свет не обманет. И ведь не обманул. А Лэйн всё пытался найти этому рациональное объяснение, будто если он разложит всё по полочкам, то сможет удержать контроль над тем, что по своей природе контролю не поддаётся.
— Седьмой… — произносит Лэйн вполголоса. — Ты не аномалия. Ты… ориентир.
Он произносит это — и тут же внутри что-то холодеет от собственной смелости. Слово «ориентир» звучит слишком... человечно. Слишком поэтично для протокола. Лэйн — человек контроля, и он не может строить план на поэзии.
— Нет, — он мотает головой, обрывая самого себя, и звук кажется слишком громким в тишине. — Это ошибка интерпретации. Я вижу паттерн там, где его нет. Я просто хочу видеть в тебе систему, потому что так спокойнее.
Он резко отворачивается от экрана, боясь, что тот передумает и сотрет эту строчку, если Лэйн будет смотреть на неё слишком долго. Он боится, что если признает Седьмого «ориентиром», то сойдет с ума, потому что ориентир нельзя просчитать.
— Пусть будет так, — говорит он уже твёрже, обрывая внутренний спор. — Я не знаю, аномалия ты или протокол. Я не знаю, что значит «Зелёный свет». Но я знаю координаты. И я знаю, что склад № 14 как-то связан с этим всем. — Он замолкает на секунду, прислушиваясь к собственным словам, будто ждёт, что пространство ответит.
В этот момент красный аварийный свет в помещении дёргается — не плавно, а резко, как если бы кто-то дёрнул рубильник: на долю секунды тьма становится гуще, потом снова вспыхивает, но уже чуть тусклее, будто силы у сети стало меньше. Лэйн едва заметно вздрагивает, но не от страха — от того, как этот сбой накладывается на его мысль, будто подтверждает её.
— Или не кто-то, — продолжает он, уже тише, почти себе под нос. — А сама система. Будто она не хочет, чтобы мы поняли, что ты не ошибка, а часть схемы. — Он снова смотрит на строчку про зелёный свет и на это пустое пятно вместо слова. — Что если ты не сбой… а протокол? Что если Кай и Эли шли не по случайному свету, а по заранее проложенному маршруту?
Красный свет снова дёргается, на этот раз с короткой серией быстрых мерцаний, будто помещение пытается что-то сказать азбукой помех. Лэйн не поднимает глаз — он знает: если начать искать причину, можно потерять нить. Вместо этого он снова отбивает ритм ногтем: тук… тук… тук… — и на этот раз не пытается вернуть прошлое, а задаёт себе новый темп.
Лэйн застывает над блокнотом, где твёрдым, почти злым почерком выведены координаты склада. Рука замирает над последней цифрой — он уже трижды её проверил, но сейчас эта строчка будто расплывается, теряет вес. Он устало трёт переносицу, и на секунду мир сжимается до этой простой, почти механической привычки — стереть напряжение, вернуть себе фокус. Но усталость не уходит. Она оседает в плечах, делает движения чуть медленнее, чуть тяжелее.
— Может, это и есть аномалия, — вслух произносит он, будто проверяя, как звучит эта мысль. — Может, я просто хочу видеть в тебе систему, потому что так спокойнее. Потому что аномалию нельзя контролировать, а протокол — можно. — Он усмехается коротко, без веселья. — А я всегда выбираю то, что можно контролировать.
Он прикрывает глаза, возвращаясь к тому моменту перед уходом. Он чётко помнит: вышел из рабочей комнаты, датчик на предплечье привычно тянул фоновый резонанс — ту самую слабую, но постоянную вибрацию, по которой он определял присутствие Седьмого даже за стеной. А потом шагнул в коридор — и резонанс оборвался. Не ослаб, не исказился — исчез, будто кто-то выдернул провод из гнезда.
Тогда Лэйн подумал, что потерял фокус. Остановился, достал монету, прокрутил её между пальцами, пытаясь выровнять внутренний ритм, вернуть себе ту самую собранность, которая позволяла отделять сигнал от шума. Но даже после этого датчик молчал. Ни всплеска, ни намёка на гармонику. Будто Седьмой перестал существовать для приборов — и в ту же секунду показался в коридоре, спокойный, неподвижный, с этим своим ровным зелёным светом в глазах.
— И самое главное, — шепчет Лэйн, опуская взгляд на свои записи, — если это аномалия, почему я не зафиксировал резонанс? Не просто «пропал» — его не было вообще. Ни до разговора, ни после. Как будто он не излучал поле, а сам был разрывом в нём. Как будто система просто не умеет регистрировать то, чем он является.
В этот момент модуль на предплечье тихо вибрирует — не глитч, а короткий, чёткий импульс, будто отклик на его мысль. Экран на секунду показывает не данные, а пустой график: линия лежит ровно, как на мёртвом канале. Лэйн стискивает зубы.
— Ладно, — говорит он уже твёрже, обрывая внутренний спор. — Пусть будет так: я не знаю, аномалия ты или протокол. Но я знаю, что зелёный свет вывел Кая и Эли. А значит, он ведёт куда-то. И если этот «куда-то» — склад № 14, я пойду туда. Даже если это ловушка. Даже если я просто цепляюсь за узор, которого нет.
Он захлопывает блокнот с сухим, резким звуком, который в тишине комнаты звучит почти как щелчок предохранителя.
— Пробиваю переулок рядом, — повторяет он, теперь уже не как напоминание, а как приказ. — Не забыть. Не потерять.
Он быстро запускает протокол скачивания — данные по переулку уходят в кэш модуля, разбиваются на пакеты, и каждый из них подтверждается коротким, сухим писком устройства. Лэйн кивает сам себе: теперь маршрут не исчезнет, даже если сеть обрубится.
Лэйн прячет считыватель в нагрудный отсек, проверяет застёжки, ощупывает карманы — механически, чтобы вернуть себе ощущение контроля. Потом замирает на секунду, прислушиваясь к ритму собственного дыхания. Отсчитывает про себя: «Раз… два… три… четыре... пять... шесть...» — и на этот раз не пытается имитировать такт монеты. Пусть будет его собственный, неровный, настоящий.
Перед тем как шагнуть к выходу, он на секунду замирает — будто что-то удерживает его в этой комнате, не даёт просто уйти. Взгляд скользит по полке, задерживается на двух вещах, и в тишине раздаются два коротких звука: сначала — сухой, металлический щелчок, похожий на то, как затвор встаёт на место; следом — тихий, почти незаметный хруст пластика, будто кто-то вставил разъём в гнездо.
Медные шторы глухо шуршат, когда он выходит, и звук этот похож на статику — будто пространство снова шепчет: «Опять?»
— Опять, — кивает он, уже не тихо, а в полный голос, чтобы перекрыть этот шёпот. — Но в этот раз я не буду притворяться, что всё понимаю.
И уже у самой двери, будто вопреки всему, он снова тянется в карман — машинально, по старой привычке, — и пальцы снова натыкаются на пустоту. Лэйн на мгновение замирает, потом коротко качает головой, будто отгоняя эту мелкую, упрямую деталь, и делает шаг наружу.
Часть 4. Отчёт закончен.
Бармен аккуратно поставил стакан на стойку — не со стуком, а так, чтобы он лёг ровно, без лишнего драматизма. Хрустнул в пальцах уголок тряпки, и он снова провёл ею по дереву, будто хотел стереть не пыль, а само ощущение спешки.
Кай сидел напротив, ссутулившись, и смотрел на этот стакан так, будто в нём была зашифрована вся его оставшаяся надежда. Или хотя бы пять минут тишины. Он не сразу поднял глаза — сначала просто выдохнул, коротко и тяжело, будто сбрасывал с плеч невидимый груз.
— Опять? — тихо спросил он, не столько бармену, сколько самой этой сцене, которая повторялась уже столько раз, что стала ритуалом. — Опять этот стакан, опять эта стойка, опять этот свет…
Бармен чуть усмехнулся — не в ответ на жалобу, а будто услышал старую, но любимую фразу. Он не стал делать вид, что не понял.
— Ага, опять, — спокойно подтвердил он, и в этом «опять» не было раздражения — скорее, какое-то тихое удовлетворение от того, что хоть что-то остаётся на месте, когда всё остальное разваливается. — И знаешь, в чём прелесть «опять»? В том, что оно предсказуемое. А в нашем городе предсказуемость — это почти роскошь.
Кай наконец поднял взгляд, и в нём мелькнуло что-то похожее на слабую улыбку — не весёлую, но хотя бы не горькую.
— Роскошь, значит, — повторил он, пробуя слово на вкус. — Тогда налей мне эту роскошь. Только без философии, ладно?
Бармен приподнял бровь, будто взвешивал риск.
— Без философии? — переспросил он, нарочно растягивая слова. — Это как пить кофе без кофеина: вроде то же самое, а душа не верит. Но ладно, сделаю исключение. Сегодня у меня скидка на краткость. Правда, сегодня не вторник, но для тебя — персональный режим экономии слов.
Он плеснул в стакан тёмную, янтарную жидкость, ровно столько, чтобы она не перелилась, и подвинул его к Каю — не резко, а так, будто боялся спугнуть момент.
— Держи. Это не решение проблем, но хороший повод сделать паузу перед тем, как снова в них нырнуть.
Кай обхватил стакан пальцами, но пить не стал. Вместо этого он потянулся в карман и достал монету — ту самую, монету Лэйна. Повертел её, поймал блик, потом положил на стойку, будто хотел, чтобы она лежала ровно, по линии, по правилу.
— Время, — вдруг сказал бармен, не глядя на монету, а скорее в пространство между ними, — это такая штука: его либо слишком много, либо уже нет. А чаще всего — и то, и другое сразу. Я вот однажды три часа протирал один и тот же стакан, потому что думал, что если перестану — мир рухнет. А он не рухнул. Даже не заметил. Зато я заметил, что за эти три часа никто не ворвался сюда с криком «всё пропало». Так что иногда самое полезное, что можно сделать — это просто протирать стаканы.
Кай хмыкнул — на этот раз чуть живее.
— Значит, ты тут спасаешь мир методом протирки? — спросил он, и в голосе прозвучала не насмешка, а что-то вроде благодарности за эту нелепую, но уютную попытку удержать реальность на месте.
— Именно, — серьёзно кивнул бармен. — Тихий героизм. Без фанфар, зато без лишних жертв.
Он снова скользнул взглядом по монете, потом по лицу Кая.
— Неужели он отдал её тебе? — спросил он с той самой интонацией, в которой ирония была лишь верхним слоем, а под ней пряталось настоящее любопытство. — Или ты её в бою добыл? Если да, скажи честно — я прямо сейчас налью тебе бесплатно. За храбрость.
Кай пожал плечами, стараясь выглядеть безразличным, но вышло натянуто.
— Да кусок металла, — пробормотал он, подталкивая монету пальцем, будто хотел её спрятать, но не решался. — Что в ней такого?
Бармен снова провёл тряпкой по стойке — не потому что там была грязь, а потому что ему нравился сам жест: будто можно стереть лишнее.
— В металле — ничего. В привычке — всё. Ты крутишь её, чтобы не слышать, как тикает твой таймер. Но знаешь, в чем шутка? Таймер всё равно тикает. Просто ты не слушаешь.
Он делает паузу, берет стакан.
— Кстати, о токе. У меня тут один гость пытался зарядить визер от этой стойки... Говорил, что дерево проводит энергию. Я не спорил. Просто налил ему воды. С тех пор он больше не экспериментирует.
Слово «зарядка» повисло в воздухе, как щелчок выключателя. Кай вздрогнул — не от испуга, а от внезапного осознания. Он потянулся в карман — и почувствовал знакомый вес. Планшет был здесь. Мёртвый, тихий, который пару часов назад он столько времени держал в руках, изучая заметку всего одной строкой: 14:14:14. Пока не решился зайти на разговор к Эли. Сейчас его не было на стойке. Его вообще не было рядом.
Кай сжал пальцы в кулак, потом разжал, будто пытался сбросить напряжение.
В этот момент дверь тихо скрипнула, и в проёме появился Лэйн. Он не врывался, не делал эффектных пауз — просто шагнул из полумрака в тёплый свет, будто проверял, выдержит ли этот свет его тень. На секунду он встретился взглядом с барменом — короткий, почти незаметный кивок, в котором было больше уважения, чем в любых словах. Потом он даже не посмотрел на Кая как на проблему — просто кинул ему что‑то небольшое, тёмное, с проводом.
— Это твоё, — коротко бросил он, будто не объяснял, а констатировал факт.
Кабель. Зарядное устройство для планшета.
Кай поймал его на лету, но вместо облегчения на лице мелькнуло что‑то похожее на обиду — резкую, колючую, как если бы ему кинули не помощь, а напоминание о том, что он что‑то упустил.
— Что, теперь я без зарядки не справлюсь? — голос у него прозвучал резче, чем он хотел.
Лэйн чуть приподнял бровь — единственный признак того, что он вообще услышал эту резкость.
— Ты без неё уже не справился, — спокойно ответил он. — Планшет разряжен. А ты — здесь.
Кай стиснул кабель в кулаке, будто хотел его смять, но в последний момент разжал пальцы. Он встал, стул чуть отъехал назад, царапнув пол.
Они оба — Лэйн и Кай — повернулись к выходу, будто сама комната подталкивала их к двери. Перед тем как шагнуть наружу, Лэйн бросил бармену короткое:
— Скоро.
Бармен, не поднимая глаз от стакана, который снова начал протирать, кивнул — так же коротко, так же без лишних слов.
— Как обычно, — тихо сказал он, а потом чуть тише, уже почти себе под нос, но так, чтобы Кай услышал: — И не забудьте, что у меня тут не склад запасных нервов. Возвращайтесь, пока я ещё могу делать вид, что мне всё равно.
Дверь снова скрипнула, и они вышли на улицу.
Холодный воздух ударил по лицу, будто хотел смыть с них остатки тепла бара. Кай вдохнул, задержал дыхание на секунду, потом выдохнул — и только тогда повернулся к Лэйну.
— Что это было? — спросил он, глядя не на Лэйна, а куда‑то в сторону, будто боялся, что прямой взгляд сделает вопрос слишком уязвимым.
Лэйн будто не понял, о чём речь. Или сделал вид, что не понял.
— Что? — переспросил он спокойно, будто в баре вообще ничего не произошло.
Кай прищурился, чувствуя, как раздражение смешивается с усталостью.
— Ну, это… — он махнул рукой в сторону бара, потом снова посмотрел на Лэйна. — Ты будто… будто меня отстранил. Сначала монета, потом зарядка. Как будто я должен сидеть и ждать, пока мне дадут нужные кусочки.
Лэйн не стал спорить. Не стал оправдываться. Он просто чуть наклонил голову, будто прислушивался не к словам, а к тому, что за ними стояло.
— Я не отстраняю, — наконец сказал он. — Я собираю. И если для этого нужно кинуть тебе кабель — я кину. Если нужно отдать монету — отдам. Но мы идём туда, где ответы не в гаджетах.
Кай хотел что‑то сказать, но слова застряли в горле. Он сжал и разжал пальцы, будто пытался вернуть себе ощущение контроля. Потом, почти машинально, бросил:
— Ну а сейчас можно посмотреть на Смайлик?
Лэйн на секунду задержал на нём взгляд — не с раздражением, а с тем странным, усталым пониманием, которое бывает, когда ты знаешь, что человек просто ищет опору.
— Как хочешь, — коротко ответил он.
Кай замер. Ему хотелось повернуть голову, посмотреть на фасад «Без стрелки», на тот самый Смайлик, который обычно моргал, как нервный тик города. Но сейчас он не смог. Будто если он посмотрит и увидит, что Смайлик не моргает совсем — это будет означать что‑то слишком важное, слишком окончательное.
Он так и не повернул головы.
А на фоне, на стене бара, Смайлик и правда не моргал. Он застыл в одной позе — неподвижный, пустой, будто отключённый от сети. Как будто город на секунду перестал притворяться, что всё в порядке.
Глава 6
Глава 6
Часть 1. Граница
1… 2… 3…
Граница секторов пахла иначе, чем трущобы. Не озоном — железом и старой смазкой. Как будто здесь город закончился, и то, что дальше, ещё не решило, чем быть.
4… 5… 6…
Я шёл так, как шёл всю дорогу после обвала: рука Эли в моей, зелёные линии — теперь внутри, под кожей, как тени, — ведут по кромке стен. Её пульс я читал через ладонь: 74. Стабильный. Она не боялась. Это я фиксировал как факт, хотя не понимал, почему факт меня успокаивает. Я не успокаиваюсь. Я просто не исчезаю.
Остальных данных у меня не было. Визор молчал с того момента, как мы ушли от дронов. Скорее всего, села батарея. Когда я очнулся в убежище, заряд был на отметке 16% — а стремительный анализ при манёвре от дронов, видимо, сжёг и эти остатки. Это лишь мои предположения.
Впереди, на стыке плит, звучали два голоса. Первый — ровный, короткий, рубленый, как приговор, зачитанный по частям. Второй — тянущийся, ломкий, вечно на полтона выше, чем нужно.
— …я держал север. Целый обход держал. Кто держал юг? Никто. Пусть юг держится сам, у него лампы тусклее, ему проще…
— Сере. Хватит. Идём дальше.
— Это несправедливо. Скука — не эмоция, это состояние среды…
Удар. Короткий, сухой звук — ладонь по ноге, почти без злости, по привычке. И в ту же долю секунды — второй звук: что-то выскользнуло, звякнуло о плиту и покатилось.
Синяя ёмкость. Мутно-голубая жидкость внутри.
Она катилась по плитам — ровно, без проскальзывания, — и ни одна зелёная линия не предсказала её путь. Она катилась, будто уже решила, куда прийти, и мне оставалось только зафиксировать факт, когда она мягко, почти вежливо ткнулась в мой носок и замерла.
7.
На «семёрку» мир взорвался, как всегда: гул границ, шорох чужой куртки, дыхание Эли, скрип суставов наверху, где на ржавых воротах болтались ноги. Всё вломилось разом и не нашло выхода. Я застыл, не донеся руку до плеча.
И в эту паузу прозвучало слово.
— Опять?
Голос был женский, низкий, уставший. С обычным, коридорным, честным эхом, как у всех звуков на границе.
Двое стояли метрах в десяти. Женщина — худощавая, с резкими, почти хищными чертами; белые волосы заплетены в четыре косички, у висков и на шее блестят тонкие трубки охлаждения. В руке она держала ёмкость. Мальчик — бледный, тонкий, в слишком большой куртке с закатанными рукавами; красная прядь падала на массивные очки-светофильтры, запотевшие по краю.
Женщина подняла ёмкость, выпила — один короткий глоток.
И вскинула голову.
Я видел это движение впервые, но прочитал его как протокол: глоток — вскидывание — считывание — вердикт. Тёмный щиток на верхней половине её лица вспыхнул изнутри зелёными строками. Она опустила голову.
— Синхронизация… Поток стаби— — она осеклась.
Строки на внутренней поверхности щитка мигнули. Погасли. Мигнули снова.
— Аля, — мальчик замер. Совсем. Шестерёнка в его пальцах перестала крутиться. — Аля. У него глаза.
— Сере.
— Они светятся. — Он скинул очки на кончик носа, смахнул пыль рукавом, надел обратно — и снова сдвинул вниз, упрямо, как будто хотел смотреть на меня без фильтра и не имел права. — Зелёные. И он… он не считает. Аля, я слышу, как он не считает. Внутри моей головы. Это нечестно. Я первый заметил. Я всегда первый замечаю, а ты всегда…
— Закрой рот. — Она не повысила голоса. От этого приказ стал только тяжелей. — Сере. Не двигайся.
Эли шагнула вперёд.
Она сделала это так, как делает всё: ровно, без спешки, кладя своё присутствие между мной и миром. Её ладонь легла мне на предплечье — не тянула, не требовала. Просто сказала: я здесь.
— Он не баг, — тихо сказала она. — Он не дрон. Мы просто ищем путь.
Девушка не ответила сразу. Она посмотрела на Эли — исподлобья, из-под чёрного щитка, — потом на меня. Крутящийся картридж в её пальцах остановился.
— Аномалия, — наконец произнесла она ровно, как фиксируют факт в журнале. Но я слышал под ровностью трещину. — Не учтённый элемент. Порт не зарегистрирован.

