Мамонт

– И-и-и? – вопросительно передразнил смолкшую медсестру Пётр Кондратьевич, тем самым давая ей понять то, что пауза слишком затянулась.

– И всё, – коротко отрезала Машенька, поставив в перечне мечт точку.

– Ты что-то явно не договариваешь, – прищурившись, погрозил пальцем Пётр Кондратьевич. – Клянусь своёй оттаявшей потенцией, что ты утаила от меня минимум одно из своих желаний.

– Не давите на меня, – попросила прозорливого, взрослого и опытного в этих делах мужчину Машенька, признав факт своей скрытности. – В каждой женщине должна быть загадка и тайное желание, которое она скрывает даже от самых близких подруг.

– Ну, хоть намекни, – взмолился заинтригованный пациент, сомкнув перед собой ладони по-индийски.

– Выражаясь вашим, «купеческим» языком, это «интимная вещь дамского туалета», – с трудом выговорила данное словосочетание смущённая девушка, густо покраснев.

– Ну, почему женщины всегда мечтают о каких-то туалетах и вещах, и никогда не мечтають о мужчине? – громко воскликнул Пётр Кондратьевич и хлопнул руками по одеялу от негодования. – Вот я мечтаю тока о табе, а ты о какой-то пудре, о духах, чулках и воротнике из чернобурки…

– Вы не правы. На самом деле всё наоборот, – не согласилась с «заведённым» пациентом уравновешенная медсестра, заступаясь за всю женскую половину человечества. – Девчонки с детства грезят все о мужественном и красивом ПРИНЦЕ. О «принце на белом коне».

– Энто пока они юны, наивны и не алчны, – саркастично уточнил продолжающий нервничать «знаток женских сердец». – И то, скорей всего, для девочек сей ПРИНЦ – энто собирательный образ их будущего благополучия, состоящий не из плоти и крови, а из духов, чулок, воротников из чернобурки, да и ашо из БЕЛОГО КОНЯ. Их «принц» – энто «источник» неиссякаемого благосостояния во взрослой жизни. В обчем, не человек, а сундук с материальными ценностями. Оттого-то женщины и называют свово суженого али супруга – «дорогой».

– Вы говорите о грязных продажных женщинах, – брезгливо поморщившись, догадалась Машенька и, гордо выпрямив спину, твёрдо заявила: – А советские женщины не такие. Советская женщина скорее выйдет замуж за простого работягу, чем за расфуфыренного ПРИНЦА. Для настоящей комсомолки и партийной женщины недопустима даже мысль о материальных благах, не говоря об их наличии. В мужчинах мы ценим трудолюбие, силу, смелость и заботу о любимой женщине, а не толщину их кошелька. К тому же, в будущем, когда мы достроим коммунизм, денег вообще не будет. Всё будет для всех БЕСПЛАТНО.

– Ты энто серьёзно? – иронично простонал Пётр Кондратьевич, сложив брови «домиком».

– А я что, похожа на клоуна? – с той же горделивой осанкой, спросила медсестра и высокомерно взглянула на пациента.

– То бишь, ежели табе одновременно предложат руку и сердце молодой американский миллионер и молодой советский рабочий с завода, то ты выберешь работягу? – выпучив глаза, осторожно поинтересовался у молодой патриотки бывший состоятельный купец и с испугом затаил дыхание в ожидании нелепого ответа.

– Пф-ф-ф, – усмехнувшись, фыркнула Машенька. – Тут даже и думать не над чем. Вот если бы у меня был выбор между советским рабочим с завода и деревенским советским трактористом, то в этом случае ещё было бы над чем «поломать» голову. Ведь деревенские парни потрудолюбивее, а вот городские – пообразованнее деревенских. В общем, у каждого свои плюсы. А у американских миллионеров одни только минусы: жадность, алчность, продажность и прочие недостатки.

Слушая Машеньку, Пётр Кондратьевич с ужасом думал о том, как энтот голубоглазый ангел, способный парить высоко в облаках, может ползать по сей засранной, грешной земле и произносить своим ангельским голоском такие адские и глупые речи? Какой дьявол сумел убедить энту «райскую птичку» добровольно сложить своейныи белые крылья и променять свободу – на энту скудную, тесную, душную «красную клетку»? Кто энтот злой колдун, у коего поднялась рука превратить сего, воспевающего светлые и вечные чувства, ангела – в попугая, без устали повторяющего коммунистические лозунги? Энто ж как нужно было «прополоскать» мозги обычной рядовой медсестре из захолустья, чтоб она беспрестанно думала о светлом будущем ГОСУДАРСТВА, а не о своёйном личном светлом будущем?

Бывшему купцу стало так жалко эту обманутую, доверчивую девушку, что он решил, во что бы то ни стало «сорвать» с неё тяжёлые советские «оковы», «разогнуть прутья этой тёмной клетки» и выпустить невинную «птичку» на волю. Но для начала ему нужно было избавиться от «голубка» Ванечки, который сидел с ней в этой же «клетке» и терпеливо ждал, когда гордая «птичка» в отсутствии альтернативы наконец обратит на него внимание и пустит его к себе «под крылышко».

Чтобы не затягивать с этим вопросом, хитрый «освободитель красивеньких птичек» тут же принялся незаметно выщипывать из «голубка» серые пёрышки…

– А что, твойный СОВЕТСКИЙ трудяга Ванечка табя разве не балует дорогими подарками? – с издёвкой спросил непритязательную мечтательницу Пётр Кондратьевич, указывая на то, что женихи с «рабочим» социальным статусом вряд ли смогут исполнить её мечты. Даже такие маленькие.

– Почему не балует? Балует, – сама ответила на свой же вопрос Машенька и, в доказательство своих слов, вынула из кармана белого медицинского халата красный, спелый фрукт. – Вот, угостил меня этим яблоком. Его ему привёз знакомый торговец с юга за высокую цену. Для этих мест это большая экзотическая редкость.

– Почему же ты его до сих пор не съела? – удивился страстный яблокоед, с детства обожающий этот кисло-сладкий фрукт.

– Хотела вам его переподарить, – честно поделилась своими планами с пациентом Машенька и стеснительно протянула ему аппетитный плод. – Я яблоки не очень люблю, а вам сейчас витамины очень нужны. К тому же в нём большое содержание железа. А оно поможет через кровь насытить ваши органы кислородом. В общем, быстрее поставит вас на ноги.

– Ну, ежели сие яблоко быстро поставит меня на ноги, то не откажусь от твово гостинца, – благодарно кивнул головой Пётр Кондратьевич, аккуратно беря из руки медсестры красный фрукт.

Потерев им об одеяло, бывший купец, облизываясь, поднёс его ко рту и, собравшись уже было впиться в него зубами, вдруг резко остановился.

– А энто яблоко точно не отравленное? – настороженно спросил ротозей, однажды уже откушавший чаю с холерой, и покосился на подозрительно довольную своим совершённым добрым поступком Машеньку. – Твой Ванечка тот ещё «змей». Он запросто мог табе, как Еве, подсунуть сей «запретный плод», чтоб ты меня им отравила.

– Змей, как вы говорите, «подсунул» запретный плод Еве и Адаму, для того, чтобы они «согрешили», а Ванечка этого ТОЧНО не хочет, – ехидно улыбаясь, привела стопроцентный неубиваемый аргумент медсестра, полностью исключающий участие ассистента профессора в возможном заговоре.

Пётр Кондратьевич, заручившись гарантиями Машеньки, жадно впился в сочное яблоко и, откусив от него почти половину, громко зачавкал.

– Только пережёвывайте тщательно, – настоятельно порекомендовала заботливая медсестра, настороженно следя за тем, с каким остервенением пациент уничтожает бедное яблоко. – Вашему опустошённому желудку будет тяжело переваривать большие куски пищи.

– Ерунда. Справится, – заверил Машеньку, брызгающий во все стороны яблочным соком, Пётр Кондратьевич, набитым ртом. – Яблоки – энто не еда, а вода.

Медсестра, чтобы не смущать пациента своим присутствием и не отвлекать его от столь приятного процесса, тактично удалилась ненадолго на кухню. А когда вернулась, прихватив с собой стакан воды на случай, если пациенту всё же потребуется запить съеденный фрукт, застала яблокоеда довольным и спокойно лежащим на своей кровати.

– Да-а-а, – удовлетворённо протянул Пётр Кондратьевич, держа перед собой раскрытую книгу со сказкой. – Ежели бы я был Белоснежкой и знал, что мне подсунули отравленное яблоко, то я, наверное, всё равно бы его слопал. Причём не надкусил бы его, как она, а сгрыз бы его полностью. И вообче, энта история стала такой популярной, что надкусанное Белоснежкой яблоко вскоре может стать новым символом яда, заменив собою изображение черепа с костями. Аптекари будут рисовать сей знак на бутылях с отравляющими веществами али на упаковках с ядовитыми порошками. Ну, али на товарах подобного предназначения. Согласись, надкусанное яблоко ведь смотрится куда приятнее, нежели голый череп?

– Не знаю. Мне кажется, что если символом яда станет надкусанное яблоко, то люди подсознательно будут бояться срывать эти плоды с деревьев и есть. В итоге этот замечательный фрукт незаслуженно станет продуктовым изгоем, – выразила своё мнение начитанная девушка, ставя не пригодившийся стакан с водой на прикроватный столик пациента.

– Согласен. Не стоит ставить «клеймо смерти» на сей прекрасный и ПОЛЕЗНЫЙ фрукт, – отказался от своей оригинальной идеи автор нового символа яда, поразмыслив над мудрыми словами юной девы. – Хотя мне было бы «нА руку», ежели бы люди подсознательно боялись употреблять яблоки. Мне бы тода больше досталося.

– Обжора, – усмехнулась Машенька, по-дружески потрепав волосы на голове пациента. – Ой, простите, – тут же опомнилась девушка, резко одёрнув руку. – Я это сделала спонтанно.

– Ничего страшного, – поспешил успокоить напуганную медсестру Пётр Кондратьевич. – Табе я дозволяю гладить меня «против шерсти» в любое время. Даже кода я почиваю. И ежели желаешь, то твой «котик» может при энтом мурлыкать и нежно тереться о твоейную ногу…

– Спасибо, вы очень щедры, – захохотала Машенька. – Мне очень нравятся мужчины с хорошим чувством юмора, но это не значит, что они могут бессовестно тереться о мою ногу.

– Ну вот… Я ашо ничаво не успел сделать, а меня уже натыкали носом, словно нашкодившего котёнка, – возмутился холёный «мартовский кот» и обиженно отвернулся от объекта своей страсти. – Хорошо есчё, что не кастрировали, пока я спал, – пробурчал Пётр Кондратьевич, продолжая пребывать в образе расстроенного «кота».

– Вы хотите, чтобы я умерла со смеху? – просмеявшись, адресовала свой вопрос шутнику медсестра, вытирая носовым платочком слёзы.

– Я хочу, чтоб мы умерли с тобою в один день и час, и желательно от захлестнувшей нас с тобою волны удовольствия, образовавшейся во время бурного и сладострастного соития, – романтично и поэтично признался Пётр Кондратьевич, мысленно преклонив колено пред «Дамой своего сердца».

– А вот сейчас вы не смешно пошутили, – покраснев, разочарованно произнесла Машенька, нахмурив брови. – Тем самым вы сделали несколько шагов назад от того места, где вы меня к себе недавно так легко расположили. Видимо, я вас сглазила.

– Наверное, я был с тобою в сей момент немного дерзок, но в том вина Амура, пронзившего своей стрелой мне сердце, – попытался оригинально оправдаться перед девушкой Пётр Кондратьевич, свалив всю вину на мифический персонаж.

– Прошу вас, не усугубляйте своё и без того сложное положение. Иначе я буду вынуждена совсем отказаться от данного вам по глупости обещания и полностью аннулировать его, – строго пригрозила распоясавшемуся пошляку расстроенная девушка. – На сегодня лимит шуточек исчерпан. Я попрошу товарища профессора додежурить за меня эту смену, так как хочу немедленно покинуть и вас, и секретную лабораторию, чтобы побыть одной и всё хорошенечко обдумать. И вам рекомендую сделать то же самое.

– Какая собака табя укусила? – нервно разведя руки в стороны, крикнул Пётр Кондратьевич вслед уходящей от него медсестре. – Тока что мирно беседовали-беседовали, вдруг БАЦ и на что-то обиделась…

Машенька встала на полпути как «вкопанная» медленно развернулась к вопрошающему лицом и воинственно прищурила оба глаза.

– Ваш озабоченный бешеный «кобель» меня «укусил», – вспыхнув, грубо ответила медсестра и стала медленно надвигаться на пациента, словно разъярённая «тигрица» на трусливого «дрессировщика». – Вы постоянно говорите со мной в неуважительном и унизительном тоне, будто я какая-то аморальная «давалка подзаборная», а не советская комсомолка и приличная девушка. Где ваши купеческие манеры? Если вы не видите во мне личность, а видите лишь аппетитный «кусок мяса», то я вам окажусь не по зубам, клянусь вам. Не скрою, сначала вы меня очаровали своим чувством юмора и благородными мужскими поступками, когда защищали мою честь перед Ванечкой. Я даже допустила мысль о том, что вы способны покорить и моё сердце, несмотря на нашу с вами большую разницу в возрасте. Но ваши постоянные пошлые намёки сильно портили моё хорошее впечатление о вас. Первое время я старалась не обращать на них внимания, принимая их за чересчур откровенные комплименты, а сегодня, когда вы об этом заявили всёрьёз, я поняла, что вы не шутите и хотите покорить не моё сердце, а другие мои органы. Простите за откровенность, но вашей любовницей я не буду. Так понятнее?

– Господи, – вжавшись в кровать, испуганно воскликнул Пётр Кондратьевич и перекрестился. – В ангела вселился демон…

Разбудившая в себе «безжалостного монстра» медсестра стервозно ухмыльнулась, затем резко переменилась в лице и, склонившись над пациентом, ласково и по-доброму пролепетала:

– Ангел непременно изгонит из себя демона и станет прежней милой и доброй Машенькой, если наше с вами общение обретёт сугубо деловой тон: без комплиментов, без пошлых намёков и романтической поэзии в мой адрес, – выставила единственное условие лежачему поклоннику оскорблённая девушка, при котором у них, возможно, сохранятся нормальные, ДРУЖЕСКИЕ отношения.

– Ты ставишь точку в нашем неначавшемся романе? – спросил Пётр Кондратьевич, схватившись за сердце. – Так скоропостижно? Не подумав? В состоянии аффекта?

– Да, – серьёзно ответила Машенька, опустив глаза. – Так будет лучше и для вас, и для меня.

– А как нам быть с твоим вчерашним обещанием? – обиженно напомнил «забывчивой» девушке «партнёр» по их недавней, заключённой между ними, сделке.

– Я шанс давала вам по-честному, но вы его, прошу прощения, просрали, – с сожалением сообщила пациенту медсестра, издав губами соответствующий последнему слову, звук.

– А мне вот чудится, что ты умышленно «водила меня за нос», а нынче просто нашла предлог, чтоб разорвать наш уговор, – заподозрил Пётр Кондратьевич своего «партнёра» по сделке в недобросовестном исполнении взятых на себя обязательств.

– Отчаяние вам не идёт, – разочарованно поморщилась Машенька, замолчав на пару секунд. – Вы ведёте себя как «обиженный мальчишка». Где ваше статное самообладание и хладнокровное купеческое достоинство?

Пётр Кондратьевич, почувствовав себя средневековым рыцарем, ловко сбитым с коня этой юной и хрупкой принцессой, не желал сдаваться и, опершись на огромный опыт в подобных ситуациях, хотел было попытаться «приподняться» в её глазах, но воинственная «принцесса» не позволила павшему «рыцарю» этого сделать и стала «укладывать его на обе лопатки» тяжёлыми вопросами:

– Быть может, вы хотите мне солгать, что вас оклеветала я? И вы на самом деле подумывали вовсе не о том, как затащить меня в кровать, а лишь о том, как поскорее развестись с женой, чтобы со мною сочетаться официальным браком?

Обезоруженный первым же правдивым вопросом, «рыцарь» сразу, молча, признал своё поражение и сдался на милость победителю. Однако, беспощадная «принцесса» продолжала добивать поверженного колкими, острыми и очень болезненными вопросами:

– Неужто видели во мне вы мать своих будущих детей, а не ублажающую вас в лаборатории вульгарную особу в коротком беленьком халате медсестры? И вас влекла, конечно же, не грудь моя и попа, а мой покладистый характер и искренняя добрая душа?

– Довольно, – остановил Пётр Кондратьевич, топчущегося на его авторитете, демона, забравшегося в тело прекрасного ангела. – Я признаю, что мою голову посещали грязные мысли о твоённом чистом и невинном теле. Но её также посещали и мысли о нашем общем будущем: с детьми, со свадьбой и с домашним очагом.

– Врун, брехло, фигляр, сивый мерин, старый кобель, мордофиля, бесстыжий и неугомонный кролик, – неистово бранила нерадивого ухажёра «кипевшая» от злости Машенька, продолжая нависать над беспомощно лежавшем на кровати пациентом.

Пётр Кондратьевич, не моргая, безотрывно смотрел в голубые глаза самого красивого в мире «палача», справедливо «кромсавшего» на куски его пылающее от любви сердце и не мог проронить ни слова. Лицо Машеньки было так близко от его лица, что он чувствовал её тёплое дыхание и терпкий аромат, по всей видимости, не очень дорогих духов. Он не хотел верить в то, что через мгновение этот светловолосый ангел «выпорхнет» из его рук и, взмыв высоко-высоко, станет для него недосягаем. А потом Пётра Кондратьевича вдруг осенило, и он понял то, что это, скорее всего, его соперник Ванечка, совершив гнусный колдовской обряд, «вселил» в ангела-Машеньку мерзкого демона и подослал его к нему с «отворотным яблоком», чтобы тот «отравил» их зарождающиеся светлые чувства. Главным доказательством этой логичной версии служил тот факт, что все эти обидные гадости Пётр Кондратьевич наговорил Машеньке сразу после того, как съел это «отравленное» яблоко.

Решив как можно скорее расколдовать Машеньку и изгнать злобного «демона» из тела доброго «ангела», Пётр Кондратьевич, недолго думая, впился своими губами в губы трепещущегося в его сильных руках ангела.

Сначала «демон» в теле Машеньки несколько секунд яростно сопротивлялся, но потом волшебные чары развеялись, и, вернувшийся в тело Машеньки «ангел», покорно сложил свои «крылышки» на грудь расколдовавшего её «принца» и поддался поцелую.

Глава 10. Заморозка отношений

или перевод их в платоническое состояние

Выпрямив спину после протяжённого поцелуя, Машенька, пряча от стыда глаза, пошатываясь от кружившей голову «пьянящей» страсти, отошла от кровати пациента и, закрыв лицо ладошками, обречённо простонала:

– Что вы наделали?! За этот аморальный поступок на рабочем месте, меня теперь исключат из комсомола, уволят с работы и отчислят из института.

– Энто ашо ничаво, – сдерживая улыбку, сочувствующе подыграл медсестре Пётр Кондратьевич, будучи уверенным в том, что она его разыгрывает. – А вот ежели об энтом прознает товарищ Красноголовиков, то табя могуть и расстрелять за этакое «преступление».

Однако, Машенька, не обращая внимания на скрытый сарказм пациента, продолжала горестные стенания:

– Как я теперь буду смотреть в глаза Ванечке, товарищу Андрею, Елисею Афанасьевичу?

– Гордо. Влюблёнными, счастливыми глазами, – перестав иронизировать, спокойно ответил Пётр Кондратьевич, совершенно не видя в этом крамолы.

– Вы что, не понимаете? – убрав ладошки с заплаканного лица, обратилась к бессердечному распутнику, «обесчещенная» девушка. – Вы мне только что сломали жизнь.

– Чем?! Поцелуем? – нервно усмехнувшись, вспылил Пётр Кондратьевич, округлив глаза от удивления. – У вас что, в советской стране есть закон, запрещающий целоваться?

– Закона такого нет. Но «товарищеский суд» существует, – с прискорбием сообщила неосведомлённому «путешественнику во времени» о новых «институтах» современного общества, Машенька, шмыгнув носом. – И на этом суде меня заклеймят так, что я после этого за всю жизнь «не отмоюсь».

– Как сие возможно? Закона – нет, а суд – имеется? – немного оторопев, язвительно спросил бывший купец, неплохо разбирающийся в основах юриспруденции.

– А вот так: государство меня за это осудить не может, а товарищи – могут. Потому этот суд и называется «товарищеский», – объяснила элементарную для любого советского человека вещь Машенька, и совершенно непонятную для предпринимателя из царской России.

– И что, твои «товарищи» табе могуть за один невинный поцелуй испортить всейную жизнь? – не веря своим ушам, пытался «измерить» уровень маразма у «СОВРЕМЕННОГО СОВЕТСКОГО ОБЩЕСТВА» бывший купец, пребывая в глубоком шоке.

– Это не простой, безобидный поцелуй двух влюблённых голубков на последнем ряду в кинотеатре, а настоящая АМОРАЛЬЩИНА, – впав в ступор, произнесла побледневшая комсомолка, уставившись в «одну точку» на полу. – Целоваться на рабочем месте в СЕКРЕТНОЙ советской лаборатории с женатым мужчиной, да ещё и являющимся ценнейшим, единственным в мире, живым биологическим доказательством превосходства советской науки над западной – это тяжкое преступление этических и профессиональных норм. Такого безрассудного и безнравственного поступка «товарищеский суд» мне никогда не простит.

– А что? Энто такая всесильная организация, перед коей табя не смогёт защитить даже самый лучший адвокат из Москвы? – скептически поинтересовался Пётр Кондратьевич, не воспринимая всерьёз слова напуганной молоденькой девчушки, способной в этом возрасте всё слишком сильно преувеличивать и «раздувать из мухи – слона».

– Да, – апатично подтвердила Машенька неуязвимость данной организации перед любыми правозащитниками. – «Товарищеский суд» – это, примерно, то же самое, что и инквизиция в старину, только ПАРТИЙНАЯ.

– А вот сейчас ты меня и впрямь напужала, – закашлявшись, прокряхтел бывший купец, вытирая со лба холодный пот.

У Машеньки из глаза выкатилась очередная слеза и, скользнув по щеке, глухо шлёпнулась на пол, в ту самую точку, куда и был направлен её отрешённый взгляд.

– Обожди-обожди, не ставь на своёй судьбе прежде времени крест, – замахал перед собой руками Пётр Кондратьевич, давая понять отчаявшейся девушке то, что в её молодой жизни ещё не всё потеряно. – Раз уж я ненамеренно «поломал» табе жизнь, то дай мне возможность её и «починить».

– Склеить разбившуюся чашу невозможно, – философски заметила медсестра, меланхолично наблюдая за тем, как вытекающие из её глаз слёзы постепенно заливают ту пресловутую точку на полу.

Пётр Кондратьевич, нахмурив брови, задумался.

– А что, ежели мы просто представим, будто сего поцелуя и вовсе не было? – радостно воскликнул «подкованный» в юридических вопросах «тёртый калач», вспомнив поговорку: «Не пойман – не вор». – Тода, получается, твоённым «товарищам» табя и осудить будет не за что. Ибо подтвердить факт поцелуя никто не смогёт. Ведь нас никто и не видал. А я умею держать «язык за зубами». Да и табе болтать об сём нет резону… Как говорится: «шито-крыто».

Машенька, перестав лить слёзы, на мгновенье ожила, и в её остекленевших глазах промелькнула надежда на спасение. Но потом она вновь сникла и, с благодарностью взглянув на заботливого ухажёра, холодно произнесла:

– А совесть? Как мне обмануть свою комсомольскую совесть?

– А ты вали всю вину на меня, – добровольно согласился стать «козлом отпущения» Пётр Кондратьевич. – Энто ж я табя поцеловал, а не твоя «совесть» толкнула табя в мои объятия. Посему совесть твоейная абсолютно ЧИСТА.

– А ведь так оно и было на самом деле, – подтвердила обрадованная девушка, мысленно снова прокрутив в голове эту ситуацию от начала и до конца.

– НУ! А я табе, об чём твержу? – воскликнул Пётр Кондратьевич, радостно подпрыгнув на кровати.

Машенька начала энергично ходить по лаборатории из стороны в сторону, задумчиво вращая небесно-голубыми зрачками. Затем она опустилась на табурет возле кровати пациента и, обхватив ладошками горячую голову, сосредоточенно произнесла:

– Допустим, мою совесть мы только что «отмыли» от этой «грязи». Теперь осталось как-то «стереть» из памяти сам поцелуй.

– Какой поцелуй? – удивлённо спросил Пётр Кондратьевич, артистично наморщив лоб. – Ты энто об чём?

Медсестра, выглянув из-под прижатых к голове ладошек, осторожно ответила:

– Ну-у, мне показалось, что вы пять минут назад меня пытались силой поцеловать…

– Табе показалось, – твёрдо заявил Пётр Кондратьевич, многозначительно приподняв вверх одну бровь. – Люди, начитавшись всяких пошлых романов, часто выдают желаемое – за действительное.

Медсестра, приняв намёк на свой адрес, стыдливо покраснела.

Заметив это, внимательный пациент, тут же «переадресовал» этот намёк с девушки – на себя:

– Вот я, к примеру, прочёл перед сном книгу о Белоснежке… А утром мне «привиделось», будто меня угостили ядовитым яблоком, я его съел и начал говорить «отравленным» языком всякие гадости. Но сие же не означает, что так оно и было на самом деле? Я пролежал пятьдесят лет во льду, и у меня ашо не «оттаяло» желание целовать дам. Тем более – силой. Я так слаб, что не могу самостоятельно вылезти из энтой постели, не то что затащить в неё барышню.

– Ну, хорошо, – вставая с табурета, согласилась принять за мираж этот инцидент окончательно успокоившаяся медсестра и тут же строго предупредила влюбчивого пациента: – У человека может быть временное помутнение рассудка, приведшее к непреднамеренной ошибке. Но если подобная «галлюцинация» у нас с вами вновь повторится, то я буду вынуждена, во имя сохранения своей девичьей чести, просить товарища профессора о переводе меня в другую лабораторию.

– Нет-нет, молю табя! Сжалься надо мною! – испуганно запаниковал Пётр Кондратьевич, схватив Машеньку за руку, чтобы та не ушла. – Ежели табя заменют на какую-нибудь старую скрягу, то у мово организьма больше не будет стимула восстанавливать важные для мужчины функции. Я зачахну, меня разобьёт хандра, и я издохну от тоски и простатита. А профессор умрёт от инфаркта, кодА узнает, что евонный «цветочек», за коим он ухаживал пятьдесят лет, увял. Посему ты уж прояви героизм и своё комсомольское сознание и ради советской науки позволь мне хотя бы со стороны любоваться тобою, восхищаться и иногда, «пожирать» твоё аппетитное тело глазами. Табя ж моё поклонение ни к чему не обязыват, да и честь твоейную энто никоим образом не замарает.