Мамонт

– Какая странная у вас улыбка, – отметил профессор, проверяя пульс у смотревшего в потолок пациента. – Вы как будто не рады, что я опять сменил Ванечку. И пульс у вас учащённый.

– А, энто вы, Елисей Афанасьевич? – вздрогнув от неожиданности, испуганно произнёс Пётр Кондратьевич, будучи уверенным в том, что рядом с ним по-прежнему находится ассистент профессора, молча разгадывающий кроссворд. – Я и не заметил, как вы поменялись.

– Отчего тогда у вас такая странная улыбка? Вы опять «поцапались» с моим ассистентом? – трогая лоб, настойчиво интересовался профессор, беспокоясь за самочувствие своего подопечного.

– От сей книжки, – честно признался Пётр Кондратьевич, развернув книгу обложкой к профессору. – Помните, как вы в 1900-м годе, прям перед самой заморозкой, сравнили меня с «Белоснежкой», коия должна была спокойно спать и не ворочаться во сне от того, что узнала правду о том, кто «её» заразил холерой?

– Может, я и говорил такое, – неуверенно подтвердил профессор, не придавая особого значения словам, невзначай брошенным много лет назад. – Но не берусь утверждать. С тех пор прошло пятьдесят лет, и я сейчас точно не вспомню, что «нёс» в тот, волнительный для меня, исторический момент.

– А я помню дословно, – похвастался бывший купец, гордо вздёрнув подбородок.

– И немудрено, – усмехнулся профессор. – Ведь для вас, фактически, это произошло буквально на днях, а не пятьдесят долгих лет тому назад. А теперь представьте, сколько информации протекло по моей памяти за эти годы. Поэтому вполне возможно, что эту маленькую и незначительную фразу могло запросто «смыть» из моей, бушующей и бурлящей всякими событиями, памяти и унести в небытиё.

– Значится, принесённая вами книга – энто просто мистическое совпадение, а не ваш хитрый умысел? – прищурившись, спросил Пётр Кондратьевич, внимательно следя за реакцией собеседника.

– Конечно, совпадение, – уверенно заявил профессор, снимая с себя очки и убирая их в нагрудный карманчик медицинского халата. – А вы подумали, что я специально принёс вам эту книгу, чтобы напомнить вам о вашем отравителе?

– Честно сказать, мыслишка такая была, – подозрительно приподняв бровь, ответил Пётр Кондратьевич и тут же подвёл итог: – Но ежели сие и впрямь простое совпадение, как вы утверждаете, то я благодарю Господа Бога за то, что он вложил в ваши руки именно энту, а не какую-то другую книгу. И теперича, чтоб справедливость восторжествовала, я буду молить энтого же Бога о том, чтоб тот узкоглазый грешник не помер раньше часа мовО возмездия, и перед тем, как предстать перед судом Всевышнего, предстал перед моим «самосудом».

– Забудьте об этом! – воскликнул профессор, нервно топнув ножкой. – Мне ещё этого не хватало! Чтобы моё научное «детище» погрязло в разборках пятидесятилетней давности, подвергая опасности себя и труд всей моей жизни.

– Тода вы должны «стереть» мне память либо помочь мне в отмщении, – деловым тоном предложил Пётр Кондратьевич и, на всякий случай, поинтересовался: – Вы же не хотите, чтоб зло победило добро и осталось безнаказанным?

– Я не хочу становиться соучастником преступления, – категорически отверг предложение пациента Елисей Афанасьевич, обтирая рукавом покрывшийся испариной лоб.

– А я и не предлагал вам преступать закон, – наигранно удивился Пётр Кондратьевич и снисходительно уточнил: – Я вам предложил лишь поучаствовать в торжестве справедливости.

– В Советском суде это будет трактоваться как ПРЕСТУПЛЕНИЕ, – сдавленным голосом зашипел законопослушный гражданин и ответственный коммунист, с опаской озираясь на портреты Ленина и Сталина.

– Елисей Афанасьевич, я не смогу жить, ежели не отомщу энтой гадине. Моё сердце не выдержит и разорвётся от одной тока мысли о том, что сей урод где-то рядом живёт и пиво с мёдом пьёт, – трясясь от ненависти, злобно прорычал Пётр Кондратьевич, сжимая кулаки.

– Нет! Нет! Нет! И ещё сто раз, нет! – твёрдо стоял на своём профессор, продолжая изо всех сил возмущённо топать ножкой. – Вам нужно думать о светлом будущем, а не о тёмном прошлом.

– До чего же вы лицемерный народ КОММУНИСТЫ, – саркастично ухмыльнулся бывший купец, всем своим видом выражая глубокую неприязнь к этим, марширующим «строем», фанатичным людям. – С благоговением думаете о СВЕТЛОМ БУДУЩЕМ в заляпанной кровью алой пролетарской рубахе…

– Я понял, – вдруг осенило побелевшего от страха профессора, быстро нашедшего оправдание этим страшным словам. – Сейчас же поздняя ночь, вы спите и бредите во сне. А то, что вы спите с открытыми глазами, так это побочный эффект от пятидесятилетней заморозки. Ваши глаза так долго были сомкнуты, что сейчас не закрываются даже во сне, – взволнованно объяснял пациенту, себе и висевшим за спиной портретам, причину этого медицинского феномена Елисей Афанасьевич, торопливо пропитывая кусок марли жидкостью из пузырька, вынутого из левого кармана своего медицинского халата. – Вам нужно спать с закрытыми глазами. Сейчас я вам протру глазки этой микстуркой, вы их прикроете и сразу перестанете бредить. Ведь сон с закрытыми глазами лечит намного эффективнее, нежели с открытыми. И уже завтра утром, когда вы проснётесь и увидите перед собой Машеньку, вы в этом сами убедитесь. Уверяю вас, от вашего ночного бреда не останется и следа.

– Да я не… – хотел было с чем-то не согласиться Пётр Кондратьевич, но не успел. Профессор ловко заткнул пациенту влажной марлей рот и через пару секунд глаза буйного «бредуна» закатились, а веки стали плавно смыкаться.

Глава 9. Любить или убить?

Утром, как только Пётр Кондратьевич открыл глаза, он увидел перед собой попу, стоявшей к нему спиной, медсестры Машеньки, наводившей порядок на столе с медицинскими инструментами.

Вожделенно улыбнувшись, он слизнул вытекшую изо рта слюнку и подумал:

– А ведь профессор прав. Есть вещи, о коих бредить гораздо приятнее и безопаснее. Вот ежели бы Машенька ответила мне взаимностью и соблаговолила бы впустить мою «тычинку» в свой «пестик», то я, возможно, и забыл бы навсегда об энтом узкоглазом чёрте и о своейной «поносной вендетте». А пока, оттаявшее во мне, жгучее желание пятидесятилетней давности «расквитаться» с отравителем, нисколечко не уступает моёму новому горячему желанию – обладать сим голубоглазым ангелом.

Продолжая «пожирать» глазами сочные ягодицы привлекательной медсестры, мечтающий пациент укладывал на воображаемые чаши весов «Машеньку – против узкоглазого отравителя»; «Машеньку – против супруги с сыном»; «Машеньку – против ста пудов моржового зуба»; и, даже, «взвесил» Машеньку – с вагоном золота и всеми сокровищами мира. Но во всех случаях Машенька уверенно перевешивала противоположную чашу воображаемых весов.

– Энто оттого, что предо мною маячит сия аппетитная попа, – убеждал себя возбуждённый «взвешиватель». – А вот ежели бы предо мною сейчас находилась мерзкая узкоглазая рожа мово отравителя, то чаша весов, наверняка, склонилась бы в еённую сторону.

– Чья аппетитная попа перед вами маячит? – возмущённо спросила проснувшегося пациента Машенька, повернув к нему покрасневшее от смущения лицо.

Догадавшись о том, что он произнёс последнюю фразу не про себя, а вслух, глаза Петра Кондратьевича, растерянно «забегали» по сторонам и, наткнувшись на лежавшую под рукой детскую книжку, сосредоточенно застыли на ней.

– Энто я про еённую попу, – оправдываясь, ткнул пальцем находчивый пациент в нарисованную на одной из последних страниц Белоснежку, лежавшую в хрустальном гробу.

– Вас привлекают попы мёртвых девушек? – с ужасом поинтересовалась Машенька, перестав возиться с инструментами.

– Не-е-ет! Что ты! – отрицательно замотал головой Пётр Кондратьевич. – Ты всё не так поняла. Дело в том, что я перед сном читал энту книгу и вспомнил о своёй беде. Ты же, наверняка, читала в истории моей болезни о том, что меня в 1900-м годе заразили холерой?

– Читала о том, что вы болели холерой, – холодно подтвердила Машенька. – Но то, что вас заразили этой болезнью, там не написано.

– А меня заразили, – жалобно оповестил медсестру бывший купец, делая несчастное выражение лица. – Мне подмешал в чай холерную воду местный узкоглазый купец, коий напужался честной конкуренции и решил меня, таким образом, извести с энтого свету. Вспомнив об том, я задумался и уснул. А пока почивал, мне приснилась полунагая Белоснежка, танцующая в прозрачном платье «танец живота» и вопрошающая меня нежным голосом: «ЧЕГО БЫ ТЫ СЕЙЧАС ЖЕЛАЛ БОЛЬШЕ ВСЕГО НА СВЕТЕ: «ЛЮБИТЬ» ИЛИ «УБИТЬ»»? И я ответил ей: «КОНЕЧНО ЖЕ, ЛЮБИТЬ!» Она, виляя задом, мне, кокетливо, в ответ и говорит: «А ПОЧЕМУ?» И я, не отрывая взгляда от её зада, ей честно и отвечаю: «ДА ПОТОМУ, ЧТО ПРЕДО МНОЮ МАЯЧИТ ЭТА АППЕТИТНАЯ ПОПА. А ВОТ ЕЖЕЛИ БЫ ПРЕДО МНОЙ СЕЙЧАС НАХОДИЛАСЬ МЕРЗКАЯ УЗКОГЛАЗАЯ РОЖА МОЕГО ОТРАВИТЕЛЯ, ТО ЧАША ВЕСОВ, НАВЕРНЯКА, СКЛОНИЛАСЬ БЫ В ЕЁННУЮ СТОРОНУ». Ну, мол, в сторону «убить», – на всякий случай пояснил Машеньке смысл произнесённого им вслух выражения ловкий врунишка и наигранно «надел» на себя образ «невинной паиньки».

– Вам, наверное, книжки перед сном лучше не читать, – обеспокоенно посоветовала Машенька и, ревниво зыркнув на лежавшую в хрустальном гробу Белоснежку, продолжила возиться с медицинскими инструментами.

Кое-как выкрутившись из этой сложной ситуации, Пётр Кондратьевич с облегчением выдохнул и, чтобы поскорее забыть этот конфуз, быстро перевёл внимание с себя – на собеседницу.

– А табе снятся дурацкие сны?

– Иногда снятся, – не поворачивая головы, сухо ответила Машенька, старательно выкладывая прокипячённые стеклянные шприцы на стерильную марлю.

– А срамные? – вытягивая шею, задал провокационный вопрос любопытный поклонник, пытаясь разглядеть на её лице реакцию на услышанное.

– Кстати, недавно мне приснился один дурацкий сон, – задумчиво призналась Машенька, пропустив мимо своих ушей вопрос про «срамные сны».

Оставив шприцы в покое, она развернулась к пациенту и, облокотившись одной рукой на стол, закатив глаза к небу, стала искать в своей памяти содержание того сна…

Простояв в этой молчаливой позе примерно полминуты, медсестра таинственно улыбнулась и, опустив глаза, отрицательно замотала головой.

– Нет, мне неловко рассказывать вам такую чепуху.

– Отчего? – расстроился заинтригованный слушатель. – Ежели там речь идёт о чём-то непристойном, то не стесняйтесь. Рассказывайте всё наиподробнейшим образом.

– Пошляк! – вспыхнула Машенька и густо зарделась. – Нет там ничего такого.

– Тем более, – удивлённо хмыкнул Пётр Кондратьевич. – Чаво тодА ерепениться?

– Ладно, расскажу, – кокетливо согласилась медсестра и, строго пригрозив указательным пальцем, предупредила: – Только вы не смейтесь надо мной.

– Клянусь Святыми угодниками, – пообещал бывший православный и перекрестился.

– Кем? – переспросила Машенька, впервые слыша данное словосочетание.

– Не важно. По-вашему энто как «ЧЕСТНОЕ КОМСОМОЛЬСКОЕ», – не желая вдаваться в подробности, вкратце объяснил молоденькой атеистке значение данной клятвы Пётр Кондратьевич и, подложив руку под голову, приготовился слушать «сонную исповедь» юной собеседницы.

Машенька собралась с мыслями, переступила с ноги на ногу и, сменив опорную руку, начала своё повествование…

– Пару дней назад, приснилось мне, будто зашла я в наш центральный якутский магазин, а в нём на прилавках вместо тушёных консервов, круп, мыла да соли – лежат дорогие зарубежные дефицитные товары лёгкой промышленности: тирольские шляпы, французские духи, немецкие лакированные туфельки на платформе, итальянские шёлковые комбинации, американские ситцевые платья с кружевными воротничками… Я, не веря своим глазам, истерично смеясь от счастья, скупаю всё подряд, и, что самое интересное, деньги у меня в кошельке не заканчиваются. Затем, сгребаю всю эту кучу купленного барахла в охапку и бегу скорее домой, чтобы перед товарищем профессором и Ванечкой похвастаться, а навстречу мне идёт наш Первый секретарь райкома комсомола и сурово говорит: «КАК ТЕБЕ НЕ СТЫДНО, МАРИЯ?! ТЫ ЯКУТСКАЯ КОМСОМОЛКА, А НЕ КАКАЯ-ТО ТАМ БУРЖУЙСКАЯ ПОДСТИЛКА, ПРОМЕНЯВШАЯ СВОЮ ЧЕСТЬ СОВЕТСКУЮ НА ТОВАРЫ ЗАГРАНИЧНЫЕ. НЕ ДЛЯ ТОГО НАШИ ОТЦЫ С ДЕДАМИ КРОВЬ ПРОЛИВАЛИ, ЧТОБЫ ИХ СОВЕТСКИЕ ДОЧЕРИ НА СЕБЯ ЭТОТ ВРАЖЕСКИЙ СРАМ НАЗДЁВЫВАЛИ».

– Дурак, твой Первый секретарь райкома. И невежа. А ты его слухаешь, – не выдержав, прервал рассказ Машеньки холёный щёголь, знающий толк в хорошей и качественной одежде.

Однако девушка, словно загипнотизированная, не выходя из своего сна, продолжала говорить:

– Заплакала я, отбросила шмотьё в сторону, встала перед Первым секретарём райкома комсомола на колени и говорю: «ПРОСТИТЕ МЕНЯ, ТОВАРИЩ АНДРЕЙ, ЗА МОЮ СЛАБОСТЬ МИНУТНУЮ. ГОТОВА СМЫТЬ С СЕБЯ ЭТОТ ПОЗОР КРОВЬЮ». А он, не дрогнув ни единым мускулом на лице, вынул из кобуры пистолет, взвёл боёк, хладнокровно навёл дуло на меня и, сквозь зубы «процедил»: «КРОВЬЮ, ТАК КРОВЬЮ». Я от страха зажмурила глаза, обхватила его ноги, и как заору: «НЕТ, НЕ СТРЕЛЯЙТЕ! Я ИЗБАВЛЮСЬ ОТ ЭТИХ БУРЖУЙСКИХ ЗАМАШЕК! КЛЯНУСЬ, ВАМ!»…

Пётр Кондратьевич, услышав точно такую же фразу, какую он говорил под дулом пистолета товарищу Юровскому в поезде из своего сна, моментально покрылся мурашками, открыл от шока рот и вытаращил глаза.

– Да, не переживайте вы так, – поспешила успокоить впечатлительного пациента заботливая медсестра, видя, в каком тот находится состоянии. – Ведь это всего лишь дурной сон. Я даже не успела узнать, застрелил он меня или простил, так как проснулась в тот же миг целой и невредимой в своей уютной кроватке, правда, в холодном поту и с учащённым сердцебиением.

Но Пётр Кондратьевич не слышал слов утешения голубоглазого ангела. Он в панике сравнивал в уме эти два сна и пытался разгадать эту мистическую загадку.

– Что сие было? Параллельные сонные миры? Сон во сне? Простое совпадение? А может, я в сию секунду сплю и вижу сон о том, что Машеньке приснился сон, коий в то же время снился мне? А ежели энто знак судьбы? Тода что сим знаком хочет мне сказать судьба? – судорожно осыпал себя нелепыми вопросами Пётр Кондратьевич и не находил на них ответов. – А вдруг те сны хотят упредить нас с Машенькой об опасности, грозящей нам обоим? Иль указать на то, что мы друг другу ПОЛОВИНЫ? Нет, мне нонеча не стоит напрягаться, а следует во всём спокойно разобраться. Ну а сейчас могу от страха и старанья обосраться, а вот до правды так и не добраться. А посему немедля мысли все о снах отбрось, как осенью рога отбрасывает лось, – мысленно приказал себе бывалый охотник и вернул внимание Машеньке.

– Ну наконец-то, – радостно всплеснула руками расстроенная медсестра. – Ваш мутный взгляд навёл свой фокус на меня. Вы что, не слушали, что вам сказала я?

– Прости, немного я ушёл в себя, – виновато скривил лицо Пётр Кондратьевич, продолжая рифмовать свои мысли с вопросами Машеньки. – Но будучи «в себе», я слушал всё, что ты мне говорила.

– Вы были так напуганы моим рассказом, что я хотела уж бежать за профессором, – обеспокоенно сообщила пациенту Машенька, надевая ему на руку манжет тонометра. – Позвольте, я измерю вам артериальное давление и приму соответствующие меры, если оно у вас подскочило. Я не хочу, чтобы мой сон стал причиной вашего инфаркта или инсульта. Ведь если это случится, то товарищ профессор измерит мне давление на шее…

– Ваш сон тут совершенно ни при чём, – послушно выпрямив руку для измерения, поспешил снять с девушки вину за своё эмоциональное «окаменение» Пётр Кондратьевич и внезапно проболтался: – Намедни я увидел абсолютно схожий с вашим сон. От энтого и впал в оцепенение.

– Правда?! – удивилась Машенька, на секунду перестав пшикать резиновой грушей, нагоняющей воздух в манжету. – Прошу вас, расскажите!

– Давай, потом? – поморщившись, мысленно коря себя за болтливость, предложил уже «развесившей уши» медсестре скрытный пациент. – Боюсь опять разволноваться.

– Да вы, вроде, в норме, – померив давление, вытаскивая из ушей стетоскоп и снимая с руки пациента манжету, намекнула Машенька на то, что собеседник совершенно спокоен и может прямо сейчас удовлетворить её любопытство. – Давление у вас невысокое. Лишь пульс немного учащён.

– Вот видишь? А с пульсом шутки плохи, – иронично напомнил медицинскому работнику всем известную истину Пётр Кондратьевич, считая это уважительной причиной для молчания. – И дабы мой пульс не участился пуще прежнего, давай пока забудем о моём сне и вернёмся в твой.

Машенька молча пожала плечами.

– И начнём мы с товарища Андрея… – задумчиво предложил хитрый симулянт голосом земского следователя и на секунду задумался. – Кстати, а почему твово Первого секретаря райкома зовут товарищ Андрей, а не товарищ Атырдьях али товарищ Болторхой? Почему меня окружают люди только с русскими именами? Машенька, Ванечка, Елисей Афанасьевич, товарищ Красноголовиков… Я точно в сей момент нахожусь в Якутске? Али вы меня, пока я был куском льда, «сослали» в Сибирь, подальше от любопытных глаз?

– Не волнуйтесь. Вы находитесь в той самой якутской лаборатории, в которой вас заморозил товарищ профессор пятьдесят лет назад, – заверила мнительного пациента Машенька и усмехнулась. – Если вы не узнали лабораторию, то в этом нет ничего удивительного. С тех пор она сильно изменилась в лучшую сторону, чего не скажешь о самом городе. Елисей Афанасьевич нам недавно говорил, что Якутск ничуть не изменился за последние пятьдесят лет, и он, в шутку, даже называл его «столицей древних Мамонтов». Что касается окружающих вас людей с русскими именами, так это простое стечение обстоятельств. Нас с Ванечкой как способных студентов перевёл сюда из «Первого Московского ордена Ленина медицинского института» товарищ Красноголовиков по просьбе товарища профессора. Потому как Елисей Афанасьевич, по словам товарища Красноголовикова, не очень доверяет якутским медикам. Товарищ Андрей прибыл в эти края по комсомольской путёвке, осваивать территории Крайнего Севера. А про товарища Красноголовикова ни я, ни кто другой вам ничего не скажет. Вся информация о нём засекречена, а сам он вряд ли вам что-то расскажет. Но когда вы встанете на ноги и самостоятельно выйдете в город, вы увидите собственными глазами, что вокруг вас находятся одни якуты. Продавцы в магазине, милиционеры, учителя, шофёры, фельдшеры, не говоря об ОЛЕНЕВОДАХ.

– Ладно, своё место пребывания я определю, кода вылезу из постели, – «закрыл» эту тему Пётр Кондратьевич, быстро утратив к ней интерес. – А мы всё же вернёмся к вашему Первому секретарю райкома комсомола и твоёму сну… Как ты думашь, ежели бы ты не пробудилася в тот момент, кода товарищ Андрей навёл на табя пистолет и осталась во сне, он бы в табя выстрелил? – с хитрым прищуром спросил Пётр Кондратьевич и вытянул в сторону девушки сжатый кулак с торчащим из него указательным пальцем, имитирующим пистолет.

– Я думаю, что выстрелил бы, – грустно ответила медсестра, с тоскою взирая на кончик указательного пальца пациента.

Примерно на минуту в лаборатории воцарилась полнейшая тишина.

– А ты никогда не ловила себя на мысли о том, что во снах мы часто совершаем поступки, коие никогда бы не совершили наяву? – всерьёз задумавшись, поинтересовался у Машеньки высоконравственный, порядочный и хорошо воспитанный семьянин, вспомнив о самых красивых барышнях Санкт-Петербурга, которых он без устали и стеснения грязно «любил» в своём продолжительном сне.

– Честно сказать, я во снах себя веду так же нерешительно, как и в жизни, – не согласилась с утверждением пациента скромная медсестра, медленно скручивая в руках манжет тонометра.

– То бишь сметать с прилавков все дефицитные импортные товары в охапку – энто, по-твоему, вести себя НЕРЕШИТЕЛЬНО? – захохотал Пётр Кондратьевич, увидев в словах девушки явные противоречия.

– Это редкое, ни сказать ЕДИНСТВЕННОЕ, исключение, основанное на «женской слабости», – обосновала своё нестандартное поведение во сне Машенька. – Ведь в любых других обстоятельствах я была бы «тише воды, ниже травы». И если бы во снах люди, как вы говорите, совершали поступки, которые никогда бы не совершили наяву, то я бы, наоборот, не купила в том магазине ни одной вещи. А вот случись такая ситуация по-настоящему, то я, наверняка, поддалась бы искушению и нахватала бы товара на все деньги.

– Даже ежели бы возле прилавка сего магазина стоял ваш Первый секретарь райкома комсомола с направленным на табя пистолетом?

– Я думаю, наяву он бы не препятствовал моим покупкам. Ведь я же эти вещи не крала бы, а покупала бы их за советские, честно заработанные деньги, – с надеждой в голосе ответила сильно сомневающемуся пациенту медсестра и повернула голову к портретам Ленина и Сталина, словно ища в их молчаливых взглядах поддержку.

– А как ты думашь, почему табе приснилася именно покупка вещей, а не, например, нагой Ванечка? – задал каверзный вопрос Пётр Кондратьевич, с видом опытного психоаналитика, «съевшего» на этой теме ни одну «собаку».

– Я, честно сказать, не знаю. А вот медицинские учебники говорят о том, что сны – это проекция мыслей человека. Проще говоря: о чём человек чаще всего думает, то ему и снится, – ответила прилежная заочница мединститута, сославшись на научную литературу.

– Значится, ты, хищная распутница в «овечьей шкуре», чаще думаешь об одетом товарище Андрее с его начищенным пистолетом, нежели о голеньком Ванечке? Раз именно он табе и привиделся? – сделал неутешительный вывод Пётр Кондратьевич, ревниво включив в их любовный «треугольник» ещё один «угол», превратив ТРЕУГОЛЬНИК – в любовный ЧЕТЫРЁХУГОЛЬНИК.

– Это значит, что я чаще думаю о том, что лежит на прилавках магазина, а не о том, что «стоИт» или лежит в штанах у мужиков, – грубо отвергла оба варианта пошлого пациента Машенька, вновь покраснев от смущения. – Ведь магазин – это то единственное место, где наяву могут сбыться все мои мечты.

– А у табя их разве много? – вскинув брови, удивился Пётр Кондратьевич такому «мечтательному аппетиту» юной особы.

– Много, – алчно ответила девушка, сверкая глазками.

– Я всегда думал, что мечта у человека должна быть всего одна, – высказал распространённое в народе мнение бывший купец и иронично улыбнулся. – И у вас энто, наверняка, СВЕТЛОЕ КОММУНИСТИЧЕСКОЕ БУДУЩЕЕ…

– Это не мечта, а вера. Вера в светлое будущее, – гордо, устремив взгляд вдаль, фанатично пояснила пациенту преданная делу коммунизма советская комсомолка и, опустив глаза, тут же превратившись в обычную девушку из глубинки, с теплотой в голосе, стеснительно произнесла: – А мечта – это не будущее, а НАСТОЯЩЕЕ. То, чего тебе больше всего хочется в данный период времени. Сейчас. Сегодня. А не завтра и, уж тем более, не ПОСЛЕзавтра.

– Всё одно, – стоял на своём Пётр Кондратьевич. – Я отчего-то был уверен в том, что мечт много быть не может. Вот много желаний – может быть. А мечта – энто что-то светлое, большое и сокровенное. Оттого она и должна быть ОДНА.

– Одна большая мечта редко у кого сбывается, – пессимистично озвучила свои собственные статистические данные расчётливая медсестра и звонко щёлкнула в воздухе пальцами. – Поэтому я и «разбила» свою потенциальную большую мечту на много маленьких. Я лучше буду скромно радоваться даже самой маленькой своей сбывшейся мечте, нежели буду сильно грустить о том, что моя БОЛЬШАЯ мечта несбыточна.

– Ну, хорошо, – согласился с доводами практичной девушки бывший купец, увидев в ней родственную купеческую душу и недюжинную предпринимательскую жилку. – И об чём же ты, интересно, мечтаешь? Могёшь поведать?

– Могу, – уверенно кивнула головой Машенька, не считая эту информацию конфидециальной.

– А ты не боишься того, что ежели ты расскажешь мне о своейных мечтах, то они не сбудутся? – предостерёг неосторожную болтушку от негативных последствий неравнодушный поклонник и, со знанием дела, добавил: – Есть такая примета.

– Это всё суеверия и предрассудки прошлого, – усмехнувшись, отмахнулась рукой от живого представителя того-самого «прошлого» современная медсестра, кладя тонометр на стол с медицинскими инструментами. – Советская молодёжь ни в тёмные приметы, ни в бога не верит, а верит в …

– СВЕТЛОЕ БУДУЩЕЕ, – хором произнёс вместе с Машенькой, предвидевший очевидный ответ, Пётр Кондратьевич, и самодовольно улыбнулся.

– Может, вы и о моих мечтах мне сами расскажете? Коли научились так ловко читать мои мысли? – предложила «читателю мыслей» удивлённая медсестра.

– Ну, уж нет. Увольте. «Читать» чужие мысли про мечты – моветон, – отшутился Пётр Кондратьевич. – «Прочтите» вслух их сами. Не сочтите за труд. Сделайте одолжение.

– Охотно, – не став «ломаться», приняла предложение тактичного джентльмена Машенька, давно «сгоравшая» от желания с кем-нибудь посудачить о своих грёзах (поскольку близкие подруги были далеко от Якутска и продолжали очно учиться в мединституте, а обсуждать это с партийным товарищем профессором или с серьёзно увлечённым научной медициной Ванечкой ей было неловко) и, покорно присев в глубоком реверансе, с придыханием, начала озвучивать пациенту пункты своего «мечтательного списка»: – Прежде всего, я мечтаю о нейлоновых чулках! В конце войны их можно было достать через американских солдат, но на улицах Якутска, сами понимаете, быстрее можно встретить белого медведя, нежели американца, поэтому, я надеюсь, хотя бы, на капроновые… Мечтаю о настоящей помаде! А то когда для блеска губы вазелином мажу, складывается впечатление, будто я только что ела жирный беляш… Ещё я хочу тушь для ресниц, пудру, духи «Красная Москва», – загибая пальцы, сосредоточенно перечисляла свои тайные желания юная девушка, боясь что-нибудь забыть от волнения. – Юбку-«карандаш», воротник из чернобурки, и-и-и … – протянула молодая комсомолка, после чего стыдливо опустив глаза, неожиданно замолчала.