Мамонт

– Профессор, тока не говорите мне, что вы занимались срамными делами при мне, в сей лаборатории, – настороженно попросил Пётр Кондратьевич, подозрительно щурясь.

– Если честно, то вторую дочку мы зачали именно здесь, – нехотя сознался Елисей Афанасьевич, стеснительно опустив глаза «в пол».

– Но я надеюсь, хотя бы не на мне? – брезгливо поморщившись, спросил у седовласого извращенца, воспитанный по христианским традициям, бывший купец и испуганно икнул.

– Нет, – хихикнул советский учёный, на секунду представив эту нелепую картину. – Вы находились в отдельном и ОЧЕНЬ прохладном соседнем помещении, в котором я неминуемо столкнулся бы с проблемами потенции. Да и заниматься этим на вас, согласитесь, было бы неудобно, скользко и зябко для партнёрши.

– Вы меня успокоили, – с облегчением выдохнул Пётр Кондратьевич, поигрывая отсоединёнными от него присосками электронного кардиографического аппарата.

– А почему вы отключены от жизнеобеспечивающих систем и аппаратов? – возмущённо воскликнул профессор, с ужасом наблюдая за игривыми манипуляциями пациента с деталями медицинского оборудования.

– Да-а-а, энто я… отсоединил их, чтоб они… – тут же перестав играть присосками, начал невнятно что-то мямлить Пётр Кондратьевич, пытаясь на ходу придумать какую-то вескую причину своего отключения, дабы не навлечь праведный гнев Елисея Афанасьевича на Ванечку, которого он обещал не выдавать. – В общем, я отсоединился от всех энтих проводков потому, что они сковывают мои движения. Одно дело, кодА человек неподвижно лежит в коме, и другое дело, кодА ему хочется больше двигаться, а сии проводки мешають ему энто делать. Что я как «щенок на поводке», привязанный к кровати… У меня отличное самочувствие. Я накопил за пятьдесят лет много энергии, и мне не терпится её поскорее выплеснуть. Да и организьм мой начнёт лепше функционировать, ежели я стану больше его нагружать физически. Ведь так?

– Та-а-а-ак… – протянул профессор, краснея от возмущения и накаляясь, словно утюг. – А кто из моих ОТВЕТСТВЕННЫХ помощников, интересно, дежурил до меня? И почему этого легкомысленного сотрудника не было возле вас в момент моего прихода сюда с товарищем Красноголовиковым?

Видя, как над головой хлипкого юноши «сгущаются тучи», Пётр Кондратьевич, почему-то, не стал «подливать масло в огонь» и «топить» соперника в гневе его непосредственного начальника, а наоборот, решил спасти конкурента, чтобы в честной борьбе за сердце и другие привлекательные части тела Машеньки вырвать у Ванечки красивую победу, а не подлую.

Резко сменив стиль общения на виновато-покорный, пациент умело и, нужно отдать ему должное, очень артистично изобразил на лице испуганное покаяние.

– «Царь-батюшка», Елисей Афанасьевич, не вели казнить Ванечку за его халатность и отдавать его под расстрел товарищу Красноголовикову, а вели мне слово молвить, – схватив руку профессора, взмолился Пётр Кондратьевич и попытался прильнуть к ней губами, чтобы поцеловать.

– Вы это бросьте, – строго потребовал от бывшего купца Елисей Афанасьевич, решительно освобождая свою руку. – Сейчас не те времена. И я вам не «царь-батюшка», а лишь Главный научный сотрудник этой лаборатории. К тому же, подобное ханжество является не только «дурным тоном» для советского человека, но и негигиеничным, антисанитарным действием. Поэтому прекратите этот «цирк» и переходите сразу к делу. Что вы мне хотели этакого сказать, что могло бы уберечь этого разгильдяя от дисциплинарного наказания?

– Я хотел поведать вам о том, что Ванечка отсутствовал во время вашего прихода не по своёй воле, а по моёй. Энто я его от себя спровадил, – взял всю вину отсутствовавшего дежурного на себя Пётр Кондратьевич и, скорчив измученную гримасу, начал оправдываться: – Опосля того, как Ванечка поставил предо мною сей адский «чудо-ящик» с говорящей живой головою без туловища…

– Телевизор, – сосредоточенно уточнил профессор, пытливо всматриваясь в глаза собеседника.

– Да-да, телевизер, – повторил за учёным Пётр Кондратьевич, с опаской косясь на волшебный агрегат. – Так вот, опосля того, как Ванечка его включил, и сеанс шоковой телетерапии начался, мне дюже захотелось какать. Воспользовавшись моментом, когда Ванечка удалился в кухню откушивать чаю, я тихонько отцепил от себя всю энту «паутину» из проводов и попытался пойтить в уборную. Однако моя попытка оказалась неудачной. Сильное головокружение, подкашивающиеся ноги и прочие слабости вернули меня обратно в койку. Дабы скрыть следы несостоявшегося побега в туалет, я набросил на себя одеяло, так как сил обратно нацепить на себя проводки уже совсем не было. Силы покинули меня вместе с желанием какать. Видимо, услышав подозрительные звуки от моей возни, Ванечка быстро вернулся с кухни и, сев на табурет возле кровати, впился в меня своейным гипнотическим взглядом. Меня от энтого тут же стало клонить в сон, а он, «матросня пихальная», как назло, глаз с меня не спускал и следил за моим состоянием словно «ветеринар» за засыпающим от наркоза «котом», чтоб затем его немедля кастрировать. Чтоб сохранить свои яички я и пошёл на сию хитрость и отрядил его на улицу за большой сосулькой.

– За сосулькой? – недоумевая, переспросил Елисей Афанасьевич, думая, что ему это послышалось.

– Я наврал Ванечке про то, что опосля разморозки на меня беспрерывно обрушиваются панические атаки и преследують фобии того, что я могу полностью растаять аки Снегурочка и превратиться в лужу. И что ежели рядом со мною, на кровати, будет лежать огромная сосулька, то мне станет гораздо покойнее. Точно так же, как и верещащему от страха грудному младенцу, к коему подложили в койку родную мать, чтоб тот угомонился и прекратил орать, – перейдя на шёпот и озираясь по сторонам, объяснил профессору находчивый лжец причину появления в его рассказе сосульки.

– Оригинально, – удивлённо усмехнулся профессор и тут же обеспокоенно поинтересовался: – А с чего вы решили, что Ванечка хочет вас кастрировать? И как давно у ваших яичек возникла эта фобия?

– Не пужайтеся, Елисей Афанасьевич, с головою у меня всё в порядке. Мой рассудок растаял вместе с мозгом, но пока ашо не «потёк». Так что психиатры ваше «детище» у вас не отымут, – быстро успокоил профессора Пётр Кондратьевич, видя к чему тот клонит. – Дело в том, что Ванечка больно сильно ревнует ко мне Машеньку. Вот у меня и возникли сии ассоциации с «котом» и «ветеринаром». Вы же знаете, что ревнивые безумцы в состоянии аффекта способны пойти и не на такое…

– А что у Ванечки был повод ревновать к вам Машеньку? – так же настороженно, но уже без тревоги на лице полюбопытствовал профессор, одновременно проверяя одной рукой у пациента пульс, а другой рукой «измеряя» на лбу температуру тела.

– Конечно, нет, – уверенно солгал Пётр Кондратьевич, не моргнув и глазом. – Как можно ревновать к беспомощному, прикованному к постели человеку? Вот ежели бы Машенька сама залезла ко мне в койку, то сие могло б стать веским поводом для ревности. Но вы же понимаете, что советская комсомолка никогда бы не опустилась до такого сраму. Я, порой, не скрою, открыто восхищаюсь еённой красой, и осыпаю её комплиментами, но я считаю энто признаком хорошего тона и постулатом правильных манер воспитанного человека, а не прелюбодеянием. По крайней мере, в царские времена сие было этической нормой. Вспомните Пушкина, Чехова, Тургенева, Толстого… А вот что навоображал себе энтот скудоумный мальчишка, я не ведаю. Можь, он думат, что обычный приветственный поцелуй в ручку могёт довести даму до вершины блаженства и навек покорить еённое сердце? К тому же, какое право он вообче имеет ревновать Машеньку к кому бы то ни было? – возмущённо задал риторический вопрос Пётр Кондратьевич, сильно повысив голос. – Он ей что, супруг али суженый? Наскока я разумею, Машенька – барышня свободная.

– Ну, не кипятитесь вы так, – умиротворённым тоном посоветовал профессор, по-дружески похлопывая ладошкой по плечу подскочившего на кровати возмущённого пациента. – Вы же мудрый, взрослый мужчина и должны понимать то, что Ванечка находится в том романтическом возрасте, в котором у юношей в крови бушует тестостерон. А вот что касается Машеньки, то здесь я с вами соглашусь. Ванечка действительно официально не имеет на неё никаких прав, так как она совершенно свободна. Но и вы не имеете право на неё претендовать. Ведь у вас, осмелюсь вам напомнить, есть и жена, и сын…

– Обождите, профессор, ничаво боле не говорите, – закрыв глаза и прикрыв уши руками, остановил Елисея Афанасьевича взволнованный пациент и, промолчав несколько секунд, открыв глаза, продолжил: – Раз уж я, благодаря вашему таланту, уверовал в чудеса современной медицины, то отчего бы мне не уверовать и в такие мистические проявления, с коими я столкнулся опосля разморозки? Дело в том, что как тока я пробудился от пятидесятилетнего сна и увидел пред собою голубоглазого ангела, я грешным делом подумал, что ваш эксперимент не удался, и я оказался в раю, на небесах. Но потом, кодА я окончательно осознал то, что исцелён и спасён, в моёй голове мелькнула смелая мысль: «А ЧТО, ЕЖЕЛИ МОЯ ДРОЖАЙШАЯ СУПРУГА, АНТОНИНА ЕРМОЛАЕВНА, НЕ ЖЕЛАЯ РАССТАВАТЬСЯ СО МНОЮ НА ПЯТЬДЕСЯТ ДОЛГИХ ЛЕТ, УПРОСИЛА ВАС ЗАМОРОЗИТЬ И ЕЁ?»

– Ну-у-у, знаете! – отрицательно замотал головой Елисей Афанасьевич, растерянно пожимая плечами. – Такого я…

– Да ладно, профессор, – отмахнувшись рукой, вновь перебил учёного Пётр Кондратьевич. – Вы же видали мою супругу и не станете со мною спорить о том, что Машенька является живым воплощением Антонины Ермолавны. Тот же возраст… Цвет волос… Фигура… Рост… Черты лица… Единственное несовпадение – голубой цвет глаз, вместо болотно-зелёных. Но сему несоответствию я нахожу единственное объяснение… Вероятно, во время заморозки её болотно-зелёный цвет принял холодно-голубой оттенок льда, что вас, логично, напугало, и вы решили с правдой обождать и радостную новость мне пока не сообщать. А здря! Цвет глаз не повод душу мне терзать. И ежели вы мне приготовили сей приятный сюрприз, то самое время вам в сём признаться, – дрожащим голосом призвал профессора открыть ему медицинскую тайну Пётр Кондратьевич и затаил дыхание.

– Прошу прощения, но это лишь ваша фантазия. Красивая, не спорю, но фантазия, – с сожалением произнёс Елисей Афанасьевич, с глубоким сочувствием взирая на несчастного пациента. – Вот вы, только что, напомнили мне о своей супруге, и я, к своему удивлению, только сейчас мысленно тоже обнаружил бесспорное внешнее сходство Антонины Ермолаевны с Машенькой. Но как же вы не заметили различий в голосе, в чертах её характера? Ведь вы же общались с Машенькой? Да и как бы я смог уговорить вашу супругу выдать себя за мою медсестру? И, главное, зачем?

– Ваши доводы неубиваемы, – после некоторых раздумий согласился с профессором Пётр Кондратьевич, направив «потухший» взгляд на заснеженное окно. – Вы тока что разбили моё сердце. Было бы лучше, ежели бы вы енто сделали тогда, когда оно было замороженным. И мне было бы не так больно, и оно тогда было более хрупким.

– Чем это я вам разбил сердце? Тем, что не заморозил вместе с вами и вашу жену? – категорически отказался признавать себя виновным Елисей Афанасьевич, недовольно обращаясь к неблагодарному пациенту. – Если причина в этом, то вот что я вам на это скажу… Во-первых, у меня не было такого количества глицерина. Я на вас, на одного-то, кое-как «наскрёб» нужный объём, а для вашей жены мне пришлось бы собирать глицерин не по всему Якутску, а по всей стране. И я не уверен, что в 1900-м году во всей Российской империи можно было сыскать хотя бы половину необходимого для заморозки количества глицерина. А во-вторых, для этого должно было быть такое же, как в вашем случае, серьезное медицинское обоснование и добровольное желание самой Антонины Ермолаевны. А у меня на руках в тот момент не было ни того, ни другого, ни третьего. К тому же так рисковать жизнью здоровой, молодой и красивой девушки мне не позволили бы ни профессиональная этика, ни человеческая честь и совесть. Так что вы уж извините меня ещё раз за то, что я вас разочаровал. Хотя я совершенно не вижу причин для страданий. Ваша жена жива и здорова. Не понимаю, почему от вас исходят такие трагические вздохи разочарования?

– Потому что время «застыло» тока у меня, а у супруги оно безвозвратно «утекло» в печальное будущее, – грустно заметил Пётр Кондратьевич, продолжая смотреть в сторону заснеженного окна. – Ведь вместе со временем во мне застыла и любовь. А кодА она оттаяла, то с печалью обнаружила, что тот, благоухающий афродизиаками наикрасивейший цветок с едва раскрывшимся бутоном, уже увял, скукожился и высох… А рядом с ним стоит точно такой же, благоухающий афродизиаками наикрасивейший цветок и есчё даже с нераскрывшимся бутоном, с одним-единственным отличием: небесно-голубым оттенком глаз… Вот оттого и вздохи разочарования, что тот цветок – не тот…

– Теперь понятно, – укоризненно покряхтев, догадался профессор и задумчиво покачал головой. – К сожалению, время к нам беспощадно. А вот как вы поступите с увядшим, но ещё живым «цветком» – решать только вам.

– Вы предлагаете мне преданно любить «гербарий»? – ехидно спросил Пётр Кондратьевич, развернув голову к профессору. – Но энто же нечестно – обманывать и делать вид, что твои чувства по-прежнему пылают страстью к сухим, увядшим лепесткам?

– Время безжалостно уродует тела людей, но их души оставляет молодыми, – философски подметил Елисей Афанасьевич, на секунду «примерив» на себя рясу священника. – Можно же любить и уважать человека за его ум, порядочность и доброту. Но я вам в этом деле не советчик. Вы взрослый, умный человек и сами разберётесь в своих чувствах.

Пётр Кондратьевич вновь устремил свой взгляд на морозные узоры на стекле заснеженного окна, а Елисей Афанасьевич – на свой, стоявший на полу, возле кровати пациента, потёртый кожаный саквояж.

– Ах, да! Совсем забыл! Машенька сообщила мне о том, что вы просили у неё что-нибудь почитать и на чём-нибудь пописать, – шлёпнув себя ладошкой по лбу, воскликнул профессор и, открыв саквояж, с которым он пришёл в лабораторию с товарищем Красноголовиковым, аккуратно вынул из него красочную книжку, несколько листов бумаги, чернильницу и перо. – Вот, это вам. Читайте и пишите на здоровье. Надеюсь, вы не донесение будете писать на меня или на моих сотрудников?

– Ну что вы, Елисей Афанасьевич, я не настолько отморозил себе мозги, чтобы писать доносы на людей, даровавших мне вторую жизнь, – добродушно улыбаясь, обрадованно ответил Пётр Кондратьевич, бережно беря из рук профессора долгожданные гостинцы. – Опосля полувековой зимы в мою душу пришла весна, запели соловьи, и неожиданно проснулась тяга к поэтическому творчеству.

– Да вы ещё и романтик? – удивлённо поднял брови профессор. – Теперь мне даже без очков видны поводы для ревности моего ассистента, – иронично погрозил пальцем Елисей Афанасьевич и строго предупредил: – Настоятельно прошу вас всех не превращать лабораторию в театральную сцену, и не играть здесь «Отелло», «Ромео и Джульетту» и не устраивать в лаборатории гусарские дуэли. Вы все живые мне нужны. Договорились?

– Я с лёгкостью бы дал вам «честное комсомольское слово», но поскольку меня ашо не приняли в ряды сей могущественной организации, я не имею право им пользоваться. А вот «честное купеческое слово» я вам дать не могу, так как моё горячее сердце, боюсь, может не выдержать и нарушить данное холодной головой обещание. Так что не обессудьте, – развёл от бессилия руки в стороны Пётр Кондратьевич и, чтобы не нервировать пожилого человека, оптимистично добавил: – Но точно смею вас заверить в том, что не стану никого душить, травить и, тем более, стрелять из пистолета. Даже, ежели ваш ассистент нанесёт мне унизительное оскорбление.

– Благодарю вас, – почтенно склонил голову перед здравомыслящим пациентом Елисей Афанасьевич, вытянувшись в «струнку». – Спасибо и за это.

Вдруг, неожиданно, в лабораторию вбежал запыхавшийся Ванечка с ведром, до краёв заполненным небольшими сосульками и с испугом виновато посмотрел на профессора.

– А что, большой сосульки не нашёл? – не дав открыть рта ассистенту профессора, громко выкрикнул с кровати Пётр Кондратьевич и расстроено добавил: – Ну что ж, придётся обнимать ведро. Жаль тока то, что в нём «мальцы» растают быстро. А вот огромную сосульку я мог бы обымать подольше.

– Простите меня, товарищ профессор, – не обращая внимания на непонятные слова пациента, затараторил Ванечка, на ходу судорожно снимая с себя верхнюю одежду.

– Можешь не извиняться, – великодушно освободил своего ассистента от ненужных оправданий, Елисей Афанасьевич, махнув в его сторону рукой. – Мне Пётр Кондратьевич уже объяснил причину твоего отсутствия, и я вас всех простил. Но впредь прошу меня в курс дела всё же ставить.

– Даю вам «честное комсомольское слово», что такое больше не повторится, – торжественно поклялся Ванечка, прислонив руку к сердцу.

– А этот, видишь, в отличие от тебя, запросто поклялся, – прошептал бывшему купцу профессор, кивнув головой в сторону своего приободрившегося ассистента.

– Молод ашо и глуп, – шепнул в ответ Пётр Кондратьевич и, положив книжку и писчие принадлежности на краешек обеденного столика, громко крикнул Ванечке: – Неси скорей сюды ведро! Мне кажется, что моё сердце дюже горячо и топит меня изнутри нещадно.

Ванечка, совершенно не понимая, о чём идёт речь, не стал задавать лишних вопросов, а просто схватил ведро с сосульками и быстро поднёс его к кровати требовательного пациента.

– Не сочиняйте ерунды. Ничто у вас внутри не тает, – сурово погрозил пальцем профессор мнительному выдумщику с купеческим прошлым и, незаметно, заговорщицки ему подмигнув, обратился к своему ассистенту: – А вас с Машенькой, на будущее, настоятельно прошу сразу сообщать мне о подобных желаниях пациента и не проводить без моего ведома никаких дополнительных процедур.

– А-а-а, – растерянно вращая зрачками, протянул Ванечка, окончательно перестав понимать, что происходит и о каких процедурах идёт речь.

– Что, «А-А-А»? – раздражённо передразнил своего ассистента Елисей Афанасьевич. – Неси ведро с сосульками на кухню и подмени меня на пару часиков. Мне нужно срочно подкорректировать восстановительную программу пациента с учётом его возникших физиологических потребностей и желаний.

– Слушаюсь, товарищ профессор! Будет сделано! – выпрямив спину, на военный манер, радостно заверил Елисея Афанасьевича Ванечка и, обрадованный тем, что наконец-то начал понимать то, чего от него хотят, потащил ведро с сосульками на кухню.

Глава 8. Оттаявшая память вспоминает слово месть

Провожая уходящего профессора взглядом, Пётр Кондратьевич «наткнулся» им на висевший на вешалке у входной двери тулуп Ванечки с Машиной облезлой телогрейкой из меха непонятного животного и, как только Елисей Афанасьевич закрыл за собой дверь, удивлённо сморщив подбородок, громко спросил у громыхавшего на кухне железным ведром «сборщика» снега и сосулек:

– Ванечка, а почему тока ваша с Машенькиной верхняя одёжа висит на входе? Профессор у вас что, «морж», коий не мёрзнет, выходя на белоснежные улицы Якутска лишь в своёйном белоснежном медицинском халатике?

– Его дублёнка висит в его рабочем кабинете. А мы с Машенькой раздеваемся здесь потому, что наши жилые комнаты находятся на втором этаже и бегать туда каждый раз, перед тем, как выйти на улицу, неудобно, – выглянув из кухни и убедившись в том, что профессор ушёл, объяснил Ванечка и вновь скрылся за закутком кухни.

– А отчего вы не сымаете своейные тужурки в прихожей? – не унимался любопытный пациент, видя в этом явное нарушение санитарных норм. – Ведь с висящих в стерильной медицинской лаборатории меховых тулупов на пол «спрыгивают» миллионы микробов, коие тут же разбегаются по всему помещению.

– Не смешите меня! – хихикнула снова высунувшаяся из-за угла голова Ванечки и тут же исчезла. – Здесь на улице так холодно, что все существующие в природе микробы давно вымерзли, и наши тулупы столь же стерильны, как и халат у профессора. Да и прихожей у нас нет. Елисей Афанасьевич переделал её и часть коридора в «холодный бокс», в котором вы и пролежали пятьдесят лет.

– А где я буду проживать до отъезда в Ленинград, кодА оклемаюсь и встану на ноги? – всерьёз заволновался Пётр Кондратьевич, услышав про «холодный бокс».

– Товарищ профессор хочет уступить вам свою комнату, а сам планирует временно «переехать» в рабочий кабинет, – вытирая о вафельное полотенце руки, ответил Ванечка, выходя из кухни.

– А евонная жилая комната тож находится на втором этаже? – перестав кричать, спокойным голосом поинтересовался Пётр Кондратьевич, мысленно хваля гостеприимного профессора за то, что тот собирается пожертвовать ему свою жилплощадь и лишить себя ради него привычного комфорта.

– Да. Комната профессора находится прямо над нами, – сухо подтвердил Ванечка, вешая полотенце на спинку кровати пациента. – А на первом этаже расположен его рабочий кабинет, основная рабочая зона с операционной, где мы сейчас находимся, и кухней в закутке, а между ними «холодный бокс», узкий коридор до кабинета Елисея Афанасьевича, лестница на второй этаж и под ней выход на улицу.

– Немаленькая у вас лаборатория, – уважительно закивал головой Пётр Кондратьевич, окидывая взглядом стены и потолок просторного помещения.

– Вы мне зубы не заговаривайте, – «помаячил» указательным пальцем перед лицом пациента Ванечка и присел на табурет возле кровати. – Расскажите лучше, что вы такого наговорили профессору, что он тут же не снял с меня скальпелем скальп и не поставил мне двухлитровую «штрафную» клизму за моё отсутствие?

Пётр Кондратьевич, на секунду представив своего соперника со снятым скальпом и клизмой в заднице, сначала пожалел о том, что спас этого дурня, а себя лишил такого удовольствия: с наслаждением наблюдать за столь зрелищной экзекуцией, но потом, хоть и нехотя, но всё же похвастался своей великолепной находчивостью:

– Я солгал Елисею Афанасьевичу про то, что боюся полностью растаять, и о том, что упросил табя, в связи с энтим, отыскать для меня на улице ОГРОМНУЮ сосульку, коия будет лежать подле меня в койке и сдерживать таяние.

– Ну, вы и артист, – иронично фыркнул Ванечка, переплетая на груди руки. – И профессор в это поверил?

– Как видите: скальп у вас на месте и клизма сзади не торчит, – с досадой констатировал сей очевидный факт Пётр Кондратьевич, поочерёдно указывая рукой на голову и на жопу ассистента профессора. – А вот как так совпало то, что вы возвернулись в лабораторию именно с сосульками… Для меня до сих пор остаётся большой загадкой. Ну, али маленькой мистической тайной.

– Да никакой тайны в этом нет, – скептически возразил пациенту Ванечка, отмахнувшись от него рукой. – Когда я вышел на улицу за снегом, я случайно увидел над окном соседнего дома «грозди» недавно образовавшихся сосулек. Видать, хозяева кипятили белье, и пар из форточки сделал своё полезное дело и превратил снег в сосульки. Я подумал, что из полного ведра сосулек воды получится намного больше, чем из заполненного снегом ведра, и с азартом принялся собирать ценный «груз». Я так увлёкся процессом, что потерял счёт времени, да и собирать их было непросто. А когда вспомнил о том, что меня давно уже должен был сменить на посту профессор, то чуть в обморок не упал. Хорошо, что вы меня подстраховали и, можно сказать, спасли меня от сурового наказания. Теперь я ваш должник, – щедро предложил свои услуги «спасителю» ассистент профессора и тут же опомнившись, нахмурился. – Но заранее предупреждаю: Машеньку я вам не уступлю.

– Можешь не распаляться. Ничаво ты мне не должён, – освободил Пётр Кондратьевич Ванечку от каких бы то ни было обязательств. – Я лишь исполнил данное табе обещание:

не предавать табя и не выдавать нашу тайну «старшему» о том героическом «броске» в уборную. А вот что касается Машеньки, то мне твои уступки здеся без надобности. На пути к ейному сердцу я смету любые преграды, а об такие хлипкие и тощие, как ты, – даже не спотыкнуся.

– Ну, это мы ещё поглядим, – обиженно огрызнулся Ванечка и, вынув из кармана медицинского халата сложенную в несколько раз газетную страницу, принялся разгадывать в ней кроссворд.

Пётр Кондратьевич тоже решил воспользоваться возникшей тишиной и, взяв в руки красочную, принесённую профессором, книжку с названием «Белоснежка», погрузился в чтение.

Жадно «проглатывая» одну страницу за другой, увлечённый интересным сюжетом, «путешественник во времени» с удивлением обнаружил в сказке явное сходство с теми трагическими событиями, которые произошли в его жизни наяву, где в роли спасшего его ПРИНЦА выступил добрый ПРОФЕССОР; в роли злой МАЧЕХИ-ОТРАВИТЕЛЬНИЦЫ – завистливый местный узкоглазый купец; ну, а он сам, естественно, оказался в главной роли несчастной БЕЛОСНЕЖКИ.

Огорчённого печальными воспоминаниями Петра Кондратьевича утешало только одно: что, в отличие от злой мачехи из сказки, поручившей егерю убить Белоснежку и в доказательство её смерти вырезать и принести ей лёгкие и печень мёртвой девочки, узкоглазый якутский купец решил порешить его более гуманным способом, подмешав в чай «холерную воду». А вот «процедура отмщения» новоявленному поклоннику сказочной литературы очень понравилась. Дочитав сказку до конца, Пётр Кондратьевич, со зловещей улыбкой на лице, представил то, как узкоглазый якутский отравитель танцует на его с Машенькиной свадьбе в раскалённых башмаках, после чего мучительно умирает на глазах счастливых молодожёнов.