Иные миры. Средиземноморские уроки бегства от истории

Надеюсь, я сумею передать ощущение средиземноморского воображения как вечного танца лета и зимы, в котором партии космоса и хаоса переплетены и порой неотличимы друг от друга. Такие же танцевальные движения я наблюдал в детстве, во время сохранившихся в моей памяти рождественских каникул, когда мы возвращались в Палермо. После приземления в аэропорту в Пунта-Райзи низкие облака обволакивали пальмы вокруг парковки странной атмосферой ожидания. Нас, закутанных в теплые пальто, приезжали встречать родственники, а вечером, за ужином, вместо мороженого они ставили на стол зимний десерт – липко-сладкую марципановую кассату. И вот однажды, стоя на балконе квартиры моей бабушки, я увидел, как облака разбиваются о бежевый ряд многоэтажек и над городом появляется чудесное солнце. Мы поспешили к машине и направились через окраины к пляжу Монделло[2]. Уличные торговцы внезапно выросли из-под земли, и на их тележках было полно фруктов и овощей. Пляж за металлической оградой, идущей вдоль еще мокрого от дождя тротуара, кишел людьми в купальных костюмах. Поглощенный шумом, который издавали купальщики, и слабым запахом солнцезащитного крема, я почуял синеву того невозможного лета. Времена года сменили друг друга так быстро – в течение одного дня, – что я не мог поверить, будто между ними когда-либо была настоящая граница. Я с содроганием подумал, что там, в бесконечном пространстве, нет никакого лета или зимы. Там, в окружающей наш мир ночи, существует лишь безвременная пустота. Но здесь, в нашем мире, любое мгновение лета, сколь бы коротким или невероятным оно ни было, становится для нас праздником. А затем так же внезапно, как солнечный свет в тот день, в руках моей бабушки появился рожок с мороженым. Я схватил его, и все мои рассуждения развеяло чудо летнего дня, пробившегося сквозь зиму.

I. Смертные. Бронзовый век

1

До Всемирного потопа Средиземноморье было красочной землей. Из каньонов, рассекавших засушливые равнины, вздымались светящиеся соляные громады розового и белого цвета. Молочные воды озер, испаряясь в солнечном свете, усеивали ландшафт опаловыми зеркалами, отражающими облака. Стада антилоп паслись на равнинах из красной глины, покрытых скудной растительностью, а среди нетронутых залежей серого халцедона рыскали грызуны. Вдоль тропинок с сочной зеленью по берегам рек бродили слоны и бегемоты, которые свободно перемещались между Африкой и Европой.

На западе непрерывная горная цепь, протянувшаяся от Пиренейского полуострова до Марокко, выступала гигантской дамбой, отделявшей Атлантический океан от Средиземноморской впадины. С севера, востока и юга ее окружали земли трех континентов, а сверху, с небес, еще не населенных богами, за неощутимым движением тектонических плит взирало солнце Мессинской эпохи[3].

Не считая редких извержений вулканов, эрозии почв под воздействием ветров и испарения внутренних озер, равновесие в этом иссохшем Средиземноморье сохранялось более 600 тысяч лет. Генерации растений и животных сменяли друг друга, распространяясь по необъятным просторам суши. Но затем что-то стало меняться. Год от года волны Атлантики всё сильнее бились о кромку Западных гор. Песчаные побережья исчезали, проглоченные океаном, во внутренних территориях Средиземноморья разрастались соленые болота, которым удавалось даже карабкаться по подножиям гор. Воздух сотрясал шум падавших в воду валунов, и нарастающие волны размывали ауру вечности, некогда окружавшую прибрежные скалы. Казалось, спокойное соседство Океана и Суши прекратилось, и они вступили в борьбу друг с другом.

Однажды – этот момент не нашел отражения ни в одном историческом сочинении – для горной дамбы настал последний час. Прибой продолжал накатывать на ее вершины – привычная с недавних пор картина для пролетавших мимо птиц, – но вот еще одна волна ударила в скалы, и из горных глубин раздался грохот. Небо заполнил взрыв, будто разбивший скалы вдребезги, и апокалиптический грохот подавил все звуки на большом расстоянии вокруг. Верхушка горы подломилась у основания, и остальная масса рухнула в долину к востоку от хребта. Стаям птиц удалось выпорхнуть из листвы, но месиво из животных, деревьев, земли и камней исчезло в облаке пыли. Сквозь открывшийся узкий проход с чудовищным ревом хлынули волны Атлантики – горизонтальный водопад, гремучая река, которой не было равных. Казалось, в этот пролом устремились воды всех океанов, как будто каждой капле хотелось первой отвоевать землю, некогда принадлежавшую первобытному океану Тетис.

Менее чем за год вода заполнила весь средиземноморский бассейн от Гибралтара до Сицилии. Взяв небольшую паузу у второй горной цепи, соединявшей Ливию и Италию, вода затем прорвала и ее и затопила низменности, простиравшиеся до границ Ближнего Востока. Засушливые долины, сверкавшие всевозможными цветами соляные холмы, русла рек с пышной растительностью, птичьи гнезда, спрятанные среди деревьев, каньоны и холмы – всё погибло. Катастрофа пощадила лишь самые высокие плато.

Твари, пережившие потоп, были отрезаны от привычных путей миграций. Одни из них в поисках спасения долго пробирались вдоль берегов новоявленных полуостровов. Другие оказались пленниками одиноких островов, где было мало хищников, зато установившийся влажный климат позволял рассчитывать на бесконечное изобилие растительной пищи. Отрезанные от внешнего мира и свободные от тягот прежней суровой среды, слоны на Сицилии и бегемоты на Кипре стали уменьшаться в размерах. Среди птиц и насекомых, дезориентированных меняющимся ландшафтом, появлялись новые группы, принимавшие всё более разнообразное обличье.

Так возник новый мир, которому предстоит просуществовать миллионы лет. Именно в этом новом мире состоялась первая встреча со Средиземным морем отрядов первобытных людей, появлявшихся из Африки и Азии[4].

О чем думали эти люди, когда впервые шли по его берегам? Как они представляли себе природу и существо этого только что обнаруженного моря? Было ли у них хоть какое-то представление о потопе, который случился до их появления?

Заглянуть в мысли и воображение этих людей было бы и правда заманчиво. Однако о первых обитателях Средиземноморья мы знаем не больше, чем о предшествующих геологических эпохах. Единственным свидетельством их существования выступают обнаруженные археологами полустертые следы их жилищ, рисунков, орудий труда и костей. Ничто не может помочь нам забраться этим людям в голову. Даже когда находки допускают ту или иную интерпретацию, из этого невозможно составить представление о сюжетах, которые разворачивались в их внутреннем мире.

Главная проблема, разумеется, заключается в отсутствии письменных свидетельств. Без текстов любые гипотезы относительно систем верований или социальной организации этих людей могут носить по большому счету лишь произвольный характер. Сравнение с единичными коллективами, которые и сегодня живут в условиях «палеолита», не слишком продуктивно. Между жизненными ситуациями современного народа сан (бушменов), с трудом находящего пропитание на клочках земли в Южной Африке, и первых обитателей Средиземноморья, перед ногами которых лежали целые континенты, мало общего. В отсутствие письменных свидетельств археологи и этноантропологи могут лишь строить догадки о том, что именно происходило в сознании доисторических людей, либо проецировать на них собственные представления[5].

Возможность проследить самый ранний эпизод развития средиземноморского воображения появляется лишь с возникновением письменности в IV тысячелетии до н. э. Чтобы обнаружить первые сюжеты, при помощи которых жители Средиземноморья осмысляли свой мир, необходимо совершить затяжной прыжок через эпохи, оставив далеко позади палеолитические племена и неолитические деревни. Сжав тысячелетия в несколько строк, мы отправляемся в эпоху расцвета цивилизаций Месопотамии и Египта и в качестве путеводителя обратимся к табличкам с письменами и настенным росписям, возникшим на засушливых землях северо-востока Африки и Ирака. Из дошедших до нашего времени фрагментов мы узнаем о самых ранних мифах, повествующих о заре творения, о силах, которые боролись за господство над Вселенной, и о месте, отведенном в структуре космоса таким несчастным тварям, как люди.

2

Мифы лучше всего воспринимаются на слух. Столетиями они передавались из уст в уста, из поколения в поколение и лишь затем обрели письменную форму. Когда звучал миф, слушатели закрывали глаза, забывали обо всём, что их окружало, и внимали истории, разворачивавшейся в полумраке их собственного внутреннего театра. Боги и богини, герои и чудовища появлялись на этой воображаемой сцене, где каждый создает осмысленную историю собственной жизни в мире, однако с появлением мифологии этот процесс утратил привычную дискретность. Если в повседневной жизни рассуждениям о «добре», о собственной идентичности, о правилах «природы» отведено довольно скромное место, чтобы они могли сложиться в прозрачный поток рационального мышления, то мифы с их безудержным гомоном всецело завладевают нашей внутренней сценой. Их необузданность и жестокость призваны не вызвать шок, а сорвать с человеческого воображения тот покров, из-за которого его механизмы обычно остаются незаметными. Даже если мифы выглядели неправдоподобно и одновременно требовали, чтобы в них верили, это должно было напоминать слушателям, что такое же противоречие свойственно и тем приземленным мыслям, которыми они населяют свой внутренний мир.

Рассмотрим, к примеру, базовые идеи, на которых основан наш собственный опыт повседневной жизни. Можем ли мы считать себя уникальными индивидами, обладающими собственным именем и характером, если мы прекрасно знаем, что наше живое тело является постоянно меняющимся порождением бесчисленных микроорганизмов, находящихся в симбиозе с окружающей средой? Можем ли мы делать вид, что нас окружает мир, состоящий из дискретных объектов, понимая, что одна и та же невыразимая искра бытия органично соединяет и поддерживает все компоненты пространства? Может ли у нас сохраняться представление о линейном времени, если одного мгновения паники или скорби достаточно, чтобы прошлое, настоящее и будущее слились в единый миг, лишенный длительности? Тем не менее нам приходится держаться за эти фикции. Нам приходится верить, что всякий человек индивидуален, что любой предмет пребывает сам по себе, а вчерашний день отличается от завтрашнего. Откажись мы от возможности осмыслять реальность при помощи этих фикций, окружающий нас мир превратится в хаотичное пространство и мы не сможем вынести абсурдности жизни.

В этом-то и заключается потребность в мифологии – и в древности, и в современности. Слушая невероятные истории о богах и героях, мы отрабатываем механизмы, при помощи которых сами каждый день заставляем себя быть кем-то, идти куда-то и преследовать какие-либо цели. Мифы представляют собой окна, которые распахиваются в закулисное пространство нашего воображения, где сценография мира обнажает свои подмостки. Мифы беспокоят и одновременно успокаивают. Они демонстрируют, что те идеи, на которых основана наша жизнь, являются фикцией, однако эта фикция помогает нам вытерпеть наше положение смертных существ, заброшенных в бесконечность Вселенной. Они превращают наше беспокойное барахтанье в хаосе в ощущение, что мы идем по прочному мосту, и учат смотреть на бездну сквозь оптику, которая делает ее тьму не столь густой. Они показывают нам, что мечты и догмы, фантазии и законы вылеплены из одного теста, а идеологемы, господствующие в социуме, не опираются на какую-либо «естественную» легитимность. Мифы воодушевляют тех, кто волей своих человеческих собратьев лишился дома в угоду какой-то вымышленной истории, – этим изгнанникам мифы демонстрируют, что и они могут использовать истории для поиска своего пристанища.

В первую очередь мифы учат нас, что мы сами являемся историями и, подобно любым историям, мы существовали до своего появления на свет и переживем свой конец.

3

В начале был потоп – темная, древняя, бескрайная стихия без начала. Вода покрывала весь мир, и весь мир был водой. Мир не имел конца и края. Это была священная, изначальная, женственная вода. Египтяне называли ее Нун. Нун окружала лишь ее собственная тьма. В глубочайших безднах ее водяного тела свободно плыли два крошечных инертных существа, подобные семенам. Этими нерожденными детьми Нун были два начала – добро и зло, существование и уничтожение: сокрытый бог Амон и пожиратель миров Апоп. До сотворения времен они спали внутри Нун. Однажды, в незапамятный момент, из бесконечных глубин Нун поднялся таинственный предмет. Он всплыл цветком голубого лотоса, и когда его листья легли на темную поверхность, раскрылись синие лепестки. В их центре молча сидело обнаженное дитя-андрогин. Оно открыло глаза, раздвинуло губы, и сквозь тьму из рта его раздался чудовищный крик.

В тот же миг неуловимое движение нарушило спокойствие вод бездны, над которыми находился ребенок. Это Апоп, разрушительное начало, впервые всколыхнул свое змеиное тело, свернутое в спираль.

Так появилось время. Оно задало меру реальности, состоявшей лишь из трех элементов: Нун (вода), Амон (дитя) и Апоп (змей). Уставившись на бескрайнюю пустоту перед собой, Амон ощущал внутри себя нарастающее сокрушительное одиночество. Противясь этой пустоте, он превратил свою руку в богиню, а сам стал мужчиной. Своей рукой-богиней он ублажал себя, собирал свое семя и клал его в рот. Когда же он чихнул и сплюнул, из ноздрей его родился Шу – бог воздуха, а изо рта – Тефнут, богиня влаги и дождя. Породив этих существ, Амон стал называться именем Атум, «обладающий полнотой».

Именно так, согласно представлениям египтян, у мира появились первые обитатели. Воды раскрыли свой секрет, обернувшийся добром и злом, Амоном и Апопом, – всё остальное породила сила эмоций. Космос возник из печали и одиночества, а акт творения преобразил самого творца.

Еще одной первоначальной силой, создавшей Вселенную, было свербящее ощущение беспокойства, которое скрывается за существованием любого человека. Когда реальность впервые проявила себя, ее постигло преображение, посещающее родителя при рождении ребенка, художника при создании творения, мыслителя, которого осеняет идея. Человека и Вселенную поддерживают одни и те же основания, приводят в движение одни и те же силы, связывает одна и та же хрупкая участь.

4

Иное представление о происхождении мира было у жителей Древней Месопотамии. Источником всего сущего здесь тоже выступали первозданные воды – Тиамат. Отличие заключалось в том, что у Тиамат были муж Апсу и сын Мумму, вместе с которыми она властвовала над реальностью. Из Тиамат без каких-либо мучений или желаний появилось множество других богов:

Когда вверху не названо небо,А суша внизу была безымянна,Апсу первородный, всесотворитель,Праматерь Тиамат, что всё породила.Воды свои воедино мешали,Тростниковых загонов тогда еще не было,Когда из богов никого еще не было,Ничто не названо, судьбой не отмечено,Тогда в недрах зародились боги[6].

Новое поколение богов производило собственное потомство, пока мир не оказался населен сонмищем божеств. Каждый бог или богиня были наделены особыми силами. А там, где есть сила, растут и амбиции. Стремление привести первобытный хаос к порядку будоражило младшие поколения богов. Они собрались вместе, сговорились и приступили к обустройству нового космоса. Однако время было не на их стороне. Шумные споры младших богов насторожили их прародителей – Тиамат, Апсу и Мумму, которые решили восстановить первоначальный мир, стремительно уничтожив всех потомков. Известная историческая тенденция – старшее поколение поучает своих детей, пойдя против них войной, – возникла еще в самом начале существования Вселенной.

Когда весть о готовящемся нападении добралась до младших богов, они «заметались, после затихли, безмолвно сидели»[7]. Кто мог осмелиться открыто противостоять гневу прародителей? Тогда поднялся Эа, бог мудрости, который с помощью своего магического арсенала пробрался в тыл противника и заклинаниями усыпил Апсу и Мумму. Затем он умертвил Апсу, а Мумму обратил в рабство, утащив его за продетую сквозь нос веревку, как быка.

Война кончилась, не успев начаться. Из уважения к богине-матери ей была дарована пощада. Однако она не смирилась с поражением и создала нового бога по имени Кингу, которого сделала своим новым мужем. Тиамат родила множество новых чудовищ, составивших ряды ее полчища.

Гидру, Мушхуша, Лахаму из бездны она сотворила,Гигантского Льва, Свирепого Пса,Скорпиона в человечьем обличье,Демонов Бури, Кулилу и Кусарикку.Безжалостно их оружие, в битве они бесстрашны!Могучи творенья ее, нет им равных![8]

Силы хаоса во главе с Кингу обрушились на устроителей порядка – и младшие боги затрепетали от страха.

5

Идея длящегося космического конфликта является постоянным элементом средиземноморских космологий. Особенно характерным мотивом был естественный враждебный раскол между отцом и первенцем. В древнегреческой мифологии Уран, первобожество неба, был свергнут своим сыном Кроном (Хроносом), который оскопил отца и выбросил его тестикулы в море. В свою очередь Хронос был свергнут своим сыном Зевсом. Вместе с каждой космической войной первозданный хаос постепенно сокращался, но оттого, что в мире появлялось больше порядка, он не становился лучше. Из золотого века правления Крона, когда никто не знал ни голода, ни нищеты, ни старости, ни смерти, а чудовища, люди и боги жили вместе в гармонии, мир незаметно перешел в серебряный век, затем и в бронзовый, пока наконец не погрузился в жалкий железный – и на этой сцене разворачивается нынешняя история человечества. Средиземноморское воображение никогда не выстраивало идею исторического «прогресса» и не выступало безоговорочным сторонником порядка. Однако даже порядка бывает слишком много: чем сильнее реальность оказывается стиснута в клетке идентичностей и различий, подобно реке, запруженной каскадом плотин, тем ближе подступает момент, когда хаос вырвется наружу и вновь поглотит всё.

В архаичных представлениях последовательное движение к порядку, а стало быть, и к катастрофе – непреодолимо. Однако ответственность не всегда лежит на молодых поколениях. Порой верный путь к саморазрушению начинался с того, что не младшие, а старшие боги начинали сражаться со своими детьми.

Именно такая ситуация сложилась в семействе Атума, египетского бога-демиурга. Его дети Шу и Тефнут покинули отчий дом сразу после рождения, чтобы исследовать Вселенную. Тогда Атум вырвал из своей головы Глаз – самостоятельное женское божество и отправил его на поиски непокорных детей с целью вернуть их домой. Поскольку никаких других кандидатов для создания пары у них не было, Шу и Тефнут соединились друг с другом и произвели на свет двух детей – Геба, бога земли, и Нут, богиню неба. В отличие от своих родителей, покинувших дом в поисках приключений, Геб и Нут не испытывали желания странствовать. Чувством, которое ими руководило, была любовь – столь страстная, что наедине друг с другом они теряли четкие очертания, становясь одним целым. Это новое поколение, казалось бы, могло обратить вспять нисшествие космоса к порядку, вернув реальность к ее исходному хаотическому единству.

Но, обеспокоенные последствиями союза Геба и Нут, родители решили разорвать их объятия. Их отец Шу, бог воздуха, проскользнул между ними и, вытянув руки вверх, поднял тело Нут, оттолкнувшись ногами от сына Геба, который так и остался лежать без движения – лишь одинокий фаллос его указывал в сторону сестры, а гневный взгляд – в направлении отца.

Так Шу создал атмосферу – воздушное пространство между небом и землей, где могла процветать жизнь, а у солнца было достаточно места для восхода. Это был «незабываемый момент», озаренный золотисто-розовым светом самого первого восхода солнца, а вытянутые вверх руки Шу стали символом жизни, увековеченным в иероглифе, обозначающем ка – жизненную силу тела и души.

6

Тем временем в Месопотамии война между поколениями богов достигла апогея. Воинство чудовищ Тиамат во главе с ее новым мужем Кингу было готово ворваться в лагерь младших богов и сокрушить их планы по устройству нового космического порядка. Чтобы остановить это наступление, навстречу им был отправлен Эа, бог мудрости, чья магия принесла победу в первой войне. Но от одного лишь вида полчищ Тиамат, собравшихся на равнине, сердце Эа содрогнулось, и он бежал. Тогда вперед был выставлен еще один бог – Ану, «могучий герой»[9]. Но и с ним приключилось то же, что и с Эа: утратив мужество перед видом врага, Ану воротился назад. Младшие боги были в растерянности. У них не было войска, чтобы противостоять полчищам Тиамат, и потому им требовался лидер, способный выиграть эту войну в одиночном бою. Их последней надеждой стало божество, которое не входило в сонм младших богов и потому уступало им рангом, но чья военная слава достигла даже их ушей, – «доблестный Мардук!»[10]

Договариваться с Мардуком младшие боги послали мудрого Эа, подобно тому как в «Илиаде» военный совет греков направляет хитроумного Одиссея, чтобы тот убедил Ахилла снова взяться за оружие. Однако Мардук, как и Ахилл, не спешил сражаться. И если Ахилл потребовал, чтобы перед его возвращением в бой ему были возданы публичные почести, то Мардук в обмен на помощь в борьбе с Тиамат захотел обрести статус правителя:

Если я мстителем за вас стану,Чтоб Тиамат осилить и спасти ваши жизни, —Соберите Совет, возвысьте мой жребий,В Убшукине радостно все вместе воссядьте,Мое Слово, как ваше, да решает судьбы[11].

Сколь бы неприятно ни звучало предложение Мардука для божеств, отказаться от него они не могли. Либо они позволят богам из низшего пантеона взойти на вершины власти, либо скоро их самих одолеют силы хаоса.

Но прежде чем признать этого чужака своим предводителем, младшие боги потребовали, чтобы он продемонстрировал им свою божественную силу. Призвав Мардука на суд своего собрания, младшие боги показали ему звезду и заявили:

Промолви же Слово – звезда да исчезнет.«Вернись!» – прикажи – и появится снова![12]

Мардук подчинился. Заговорив, он заставил звезду исчезнуть силой своих слов, а затем таким же способом возникнуть вновь. Месопотамский язык, подобно логосу (речи) греков, ху (изречению) египтян и вербуму (слову) христиан, был силой, способной творить чудеса.

Суд младших богов ликовал – теперь у них был свой герой. Мардук же готовился к битве.

7

«Война – отец всех и царь всех», – утверждал греческий философ Гераклит[13]. Представление о том, что конфликт лежит в основе мира, было общим для средиземноморских мифологий древности. А поскольку все силы, ведущие борьбу за космическое первенство, порождены одной и той же Вселенной, война между ними по своей природе является братоубийственной.

Для воображения древних египтян братоубийство стало ключевым элементом финальной части их мифологии, посвященной судьбам второго поколения богов. После того как Геб и Нут были разлучены своими родителями, на свет появились плоды их союза. Их детьми, возникшими из тела Нут, были Осирис, Сет, Исида и Нефтида – два сына и две дочери, комбинация, гарантирующая дальнейшее потомство. Однако, в отличие от их родителей, для этого нового поколения любовь не была единственной побудительной силой. Двое детей, Осирис и Исида, действительно были настолько влюблены друг в друга, что вступили в связь еще до своего рождения. Но их брата и сестру будоражили иные эмоции. Сета и Нефтиду, тоже ставших супругами, с остальными членами их семьи связывали зависть и ненависть. Судьба не проявила к ним благосклонности. Если Осирису и Исиде было вверено правление Египетским царством (оказывается, оно существовало уже тогда!), то Сету и Нефтиде досталась всего лишь суровая глушь Ливийской пустыни. Вместо наслаждения пышными берегами Нила им пришлось довольствоваться бесконечно однообразными песчаными пейзажами.

Однажды Сет вместе с несколькими приспешниками отправился на царский пир, устроенный Осирисом в своем дворце. Они явились туда с подарком, торжественно поместив его в центре залы, – это был большой открытый и пустой деревянный ящик, превосходно украшенный изнутри и снаружи. Таких ящиков – длинных и прямоугольных – прежде никто не видел. Сет со спутниками утверждали, что дар сей предназначен тому, чье тело будет точно соответствовать его размерам. Осирис был взволнован, как ребенок, и настоял, что попробует забраться в ящик первым. Ему легко это удалось, и когда Осирис обнаружил, что его кончики пальцев и макушка без малейшего стеснения помещаются внутри этого чудесного предмета, он пришел в восторг. Он не мог налюбоваться яркими изображениями, украшавшими деревянные стенки, но мгновение спустя на него опустилась тьма. Сет и его приспешники запрыгнули на ящик и запечатали его крышкой. Осирис, оказавшийся в ловушке, почувствовал внезапный толчок, когда его похитители подняли саркофаг. Они вытащили его из дворца, отнесли на берег моря и швырнули в волны – в Средиземное море, воды которого слишком уж напоминали воды Нун. В них утонувший Осирис и нашел свою смерть.