Иные миры. Средиземноморские уроки бегства от истории

Федерико Кампанья

Иные миры. Средиземноморские уроки бегства от истории

Перевод: Николай Проценко

Редактор: Ольга Гаврикова

Оформление: Евгений Григорьев, Анна Иванова

Кампанья, Федерико.

© Federico Campagna, 2025

© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2026

* * *

* * *

Посвящается Артуро и Раин – моему архипелагу.

Вопреки расхожему мнению, история – это не махина, уничтожающая всё на своем пути. История оставляет туннели, тайники, норы и убежища.

Эудженио Монтале, «История»

Предисловие к российскому изданию

Выход русского перевода моей книги в издательстве Ad Marginem – это радость и настоящая честь для ее автора. Я благодарен издателям за то, что они увидели потенциал в публикации моей работы в России. Я не смог бы пожелать лучшего пристанища для своей книги, чем оказаться в одном ряду с произведениями моих интеллектуальных героев, в особенности Роберто Калассо, дух которого незримо присутствует на всем протяжении «Иных миров» и наконец материализуется в последней главе.

И всё же, когда я впервые узнал о предстоящем российском издании, то, признаюсь, был слегка озадачен. Чем именно книга об истории средиземноморского воображения может быть интересна читателям, которые находятся слишком уж далеко от тех мест, где разворачивались описанные в ней приключения?

Однако мои сомнения быстро рассеялись. Вскоре я, конечно, осознал, что у России тоже есть свое Средиземноморье – правда, не то, которое можно обнаружить на географической карте. Всё зависит от того, какой смысл вы вкладываете в это слово. То Средиземноморье, с которым читатель познакомится в моей книге, является в большей степени ландшафтом воображения, mundus imaginalis (воображаемым миром – лат.), нежели каким-то конкретным местом на планете Земля. Средиземноморье – везде, где, несмотря на бушующие конфликты, людям всё же удается стирать границы и противостоять жесткому разделению, везде, где историческая катастрофа встречается с неукротимым творческим началом человеческого воображения.

Герои этой книги – попутчики, вместе с которыми читателю предстоит перемещаться по ее страницам, – действительно жили в сложнейшие переломные моменты истории рода человеческого. Как и для многих из нас сегодня, будущее часто казалось им недосягаемым, уготованным лишь для сильных мира сего. Однако эти люди не впадали в отчаяние, помня о том, что в ситуациях, когда двери в будущее закрыты, все остальные измерения времени – вплоть до самóй вечности – остаются распахнутыми для тех, кто готов выйти за пределы привычных ландшафтов воображения. Герои этой книги стремились трансформировать настоящее, заново изобретая прошлое. Они избегали преследований, становясь невидимыми для систем надзора. Они отбрасывали унаследованные идентичности и дерзали пересекать границы, которые казались незыблемыми.

Даже в случае поражений они восполняли свои исторические неудачи непокорными актами о капитуляции, оставляя после себя непреходящие свидетельства внутренней свободы, которую вовек не истребить ни одной земной власти. Именно поэтому я задумывал свою книгу не просто как научное историческое исследование, а прежде всего как практическое пособие на тему выживания человека под натиском исторических сил. Если посмотреть на сюжеты из давно минувших столетий и дальних земель именно под таким углом, то окажется, что они по-прежнему обращаются к нам с кристальной ясностью и безотлагательной актуальностью. Вызовы, с которыми сталкивались герои этих историй, будь то неизбежность смерти или сокрушительная сила социума, и авантюры, в которые они пускались, остаются удивительно значимыми для нашего времени.

Средиземноморье – это особый метод использования воображения, и я надеюсь, что моя книга способна выступить той спасательной шлюпкой, на которой мы сможем добраться туда, в бескрайние просторы моря и суши, где все наши миры еще только предстоит придумать.

Синхронистическая карта с географическими наименованиями, упоминаемыми в книге

Введение. Времена года

Выжженная желтизна пшеничных полей вокруг Прицци, родной коммуны моего отца во внутренней части Сицилии, достигла пика своей зрелости. Под известняковыми утесами, сверкающими на солнце, черные полосы плуга прогрызали склоны и долины. Деревушка у подножия горы пришла в особое волнение. На поляну с тракторами и навозом сквозь оконные занавески изливалась непрерывная болтовня, нарушая спокойствие этого утра позднего августа. Всего несколько недель назад сюда вернулись погостить эмигранты из Германии. Теперь же они набивали багажники своих автомобилей коробками с томатным соусом, жестянками с оливковым маслом и пучками орегано. Всякий раз, когда я выбегал из каменной арки нашего дома за мячом, пролетевшим мимо цели, перед моими глазами появлялась очередная группа пожилых родственников, выстроившихся вдоль покрытой выбоинами улицы. Эмигранты без устали целовали и обнимали их одного за другим. В машину садился отец, затем дети и, наконец, мать. Они махали из окон, будто разгоняя нечто незримо присутствующее в воздухе. Каждое утро один из этих кораблей на колесах с иностранными номерами и приборными досками, отделанными искусственным мехом, заводился и отчаливал. Родственники стояли на тротуаре, пока машина не скрывалась за поворотом шоссе. Затем женщины возвращались в дом, а мужчины брели присматривать за коровами. Вот и еще один год миновал – и кто знает, кого не будет здесь при следующем воссоединении семьи.

Именно в такие предосенние дни моего детства я впервые осознал, насколько время переселенца (migrant) отличается от календарного. Для переселенца время разворачивается вдоль двух параллельных линий: остановившееся мгновение его утраченной родины и трудовой ритм в новых далеких краях. Переселенцы не присутствуют всецело ни там, ни там, не ощущают себя по-настоящему дома. Граница между этими измерениями открывается в особые дни, которые превращаются в грустные праздники, не имеющие названий. Эти рубежи размечают мое собственное время даже сегодня, как будто каждый год в конце августа мне по-прежнему приходится садиться в машину вместе с семьей, отправляться в порт и возвращаться на север, в Милан, куда некогда перебрались мои родители.

Но для тех, кто не покидал родные места, всё это остается недоступным – не только стыки между безымянных времен года, но и иные таинственные искажения реальности. Люди, не имеющие переселенческого опыта, могут, например, не замечать, что любая территория существует не в единственном измерении. Одно из ее измерений составляют дома, деревья, почва и вода – такую территорию можно фотографировать со спутников, до нее можно добраться на машине или самолете. Эта территория открыта для возвращения тех, кто ее покинул даже на время, но так и не оторвался от нее полностью. Однако в другом измерении ту же самую территорию невозможно совместить ни с каким местом на карте. Невидимая для всех остальных, она всегда рядом с теми, кто когда-то называл ее домом, – достаточно лишь поискать ее в воспоминаниях, фантазиях и несбывшихся надеждах. Если оба эти измерения реальны, то переселенец воспринимает таковым лишь второе из них.

И дня не проходит, чтобы живущие в далеких краях переселенцы – странники на чужбине – мысленно не возвращались на воображаемую родину. Отсутствие диплома по метафизике не мешает им открывать двери, отделяющие друг от друга разные пласты реальности, совершая путешествия на такие расстояния, которые другие сочтут непреодолимыми.

Те летние месяцы моего детства, которые прошли на Сицилии, и те сезоны, которые мне и моим родителям приходилось проводить в Милане, где была их работа и моя школа, рано пробудили во мне интерес к воображаемой стороне миростроительства. На собственном опыте я понял, что интуиция переселенцев открывает подлинные черты реальности, подобно взгляду, который лишь влюбленному позволяет увидеть неведомые глубины в своей второй половине. Сколь же мало способны уловить карты, спутники и туристические агентства! За пределами материальных и измеримых аспектов нашего существования раскинулись бесконечные просторы, ощущаемые лишь посредством воображения, но в то же время совершенно реальные.

Подобное осознание нередко озаряет нас после глубокой утраты – родины или любимого человека. Внезапно мы понимаем – с ясностью, которая уже не ограничивается рассудком, – что исчезновение того или иного предмета в материальном смысле не означает его полного уничтожения. Даже если теперь этот предмет невозможно увидеть и различить с помощью техники, отдельные его части остаются в неприкосновенности. Материальность есть лишь одно из измерений, посредством которых являет себя реальность, а способность выполнять точные – кажущиеся точными – измерения материальной стороны предметов вселила в нас преувеличенное ощущение ее важности. Существование того или иного объекта – любого объекта, будь то человек, какая-либо территория или весь мир, – включает аспекты, которые могут быть восприняты с помощью нашего воображения, и простирается даже за пределы сферы вообразимого. То обстоятельство, что объект сохраняется в нашем сознании после своего материального исчезновения и продолжает жить в нашем воображении, включаясь в бесконечную последовательность метаморфоз, мельком указывает на существование объекта в таких измерениях, которые находятся за рамками мира, подвластного пространству и времени. В действительности объект уже существовал в этих измерениях и тогда, когда он был материален, однако истинные масштабы этого существования оставались скрытыми, пока в итоге их не сделала явной утрата. Воображение подобно органам чувств – оно точно так же открывает для нас подлинную сторону неисчерпаемого богатства реальности.

В действительности то, что может показаться фантазией, рожденной горем, представляет собой философскую интуицию, общую для мыслителей от Античности до наших дней. Если мы рассматриваем реальность саму по себе и как целое, то перед нами предстает хаос – настолько глубокий и безмерный, что он превосходит любую возможность его понимания или переживания в опыте. Даже какой-нибудь мелкий предмет, вроде гальки, при рассмотрении его во всей полноте существования превращается в загадку, не поддающуюся пониманию. В наших силах – выявить лишь фрагмент этого хаоса, отфильтрованный нашим перцептивным аппаратом и ограниченными когнитивными способностями. При помощи воображения, основанного на наших персональных склонностях и космологических допущениях социума, мы придаем этому остающемуся в нашем распоряжении фрагменту одну из бесконечных форм, которые способна принимать реальность. Эта деятельность воображения преподносит нам космос, «мир» – место, где мы можем возводить структуры чувственности, которые укрывают нас от травмы заброшенности в смертную жизнь без какой-либо подготовки. Затем, побуждаемые силой привычки и стремлением к комфорту, мы постепенно убеждаемся в том, что созданный нами мир является точной картиной «природы», а реальность совпадает с метафизическим консенсусом отдельно взятого общества в определенный момент человеческой истории. Как правило, мы забываем о воображаемой сущности того «мира», который видим вокруг себя, и начинаем проводить строгие различия между тем, что считаем «действительно существующим», и тем, что можно отбросить как «всего лишь фантазию».

Со временем это философское вопрошание слилось для меня с личным ощущением тоски по собственной фантазии об утраченной средиземноморской родине – именно так я взялся за масштабное исследование многообразных способов, с помощью которых обитатели Средиземноморья на протяжении тысячелетий просеивали и переосмысливали свой опыт реальности. Опыт этих людей, которые жили и умирали в социальных условиях, совершенно отличных от того общества, в котором жил я сам, ощущался мною скорее знакомым, нежели далеким. Изучение того, что осталось от их текстов и материальной культуры, позволило мне осознать, как множеству простых людей – не только философов и теологов, для которых подобные умозрения являются профессией, – удавалось жить между «здесь» и «там», между воображаемыми представлениями о времени и пространстве, характерными для их общества, где этих людей могли приводить к покорности и наказывать, и иной плоскостью, где всё, что их окружало, было плодом их собственного воображения.

Это не уникальная особенность Средиземноморья – однако именно в Средиземноморье у этой воображаемой практики сформировался ряд специфических черт, делающих ее достойной особого внимания.

В истории Средиземноморья были моменты блестящей славы – вспомним о цивилизациях Древнего Египта, античных Греции и Рима, арабов и османов, чье влияние на мировую историю и культуру невозможно переоценить. Однако за каждым из этих пиков следовала катастрофа апокалиптического масштаба. Всякая великая средиземноморская цивилизация в итоге рушилась и распадалась в ходе событий, которые по праву можно называть «концом света», увлекая за собой людей, принявших ее культурные ценности в качестве своих. Падение цивилизации – это не только обветшание ее социальной ткани вместе с политической, экономической и технологической инфраструктурой. Это еще и дезинтеграция присущих ей общих представлений о природе мира, привычно служивших воображаемым основанием осмысленной жизни. Когда эти фундаментальные ценности ослабевают, а затем и вовсе рушатся, сквозь трещины космоса начинает просачиваться хаос.

Народам Средиземноморья пришлось противостоять затяжной череде травмирующих событий, сопровождавшихся реальными катастрофами – войнами, голодом и эпидемиями. В ответ на эти циклические апокалипсисы они выработали диапазон радикальных стратегий выживания. Всякий раз, когда исторические потрясения разрушали их материальный и нематериальный миры, многие обитатели Средиземноморья решались отправиться на поиски иного места, где снова могли бы процветать. Эти пространственные миграции были вызваны не только экономическими соображениями, как произошло, например, с автором этой книги и его семьей, – самое главное заключается в том, что люди еще и перемещались за пределы пространства и времени, за пределы Истории. Вместо того чтобы цепляться за ценности мира, уходящего в прошлое, или принимать ценности новых восходящих держав, они брали на себя смелость направляться в ту исходную точку воображения, где новые идеи и ценности можно извлечь из бесконечной виртуальности возможного.

Этим дезертирам Истории приходилось сталкиваться с враждебным отношением со стороны как тех, кто сохранял связи со старым миром, так и тех, кто возвещал триумф нового порядка. Попытки обрести иную реальность зачастую были авантюрами одиночек, и даже когда людям удавалось объединяться, большинство их предприятий заканчивались крахом. История не проявила особого сострадания к таким сообществам, как последние язычники Античности, адепты манихейства или иудейские мистики времен итальянского Возрождения. Всех их последовательно уничтожали на корню, а их доктринам не удалось возобладать в качестве новых общих представлений о природе мира. Однако, несмотря на это поражение, изобретенные ими новые cosmoi (вселенные – греч.) сохранялись как свидетельства того, что человеческое представление о мире способно выпутаться из господствующих социальных сил, а хаос реальности можно облечь в сюжеты, возникающие из индивидуальных страданий и желания жить.

Эти переселенцы в иные миры и их поэтические изобретения молчаливо сопровождали меня на протяжении многих лет, пока я наконец не решился написать книгу об их поражениях, достижениях и уроках. В отличие от других исторических сочинений о Средиземноморье, в задачи этой работы не входит ни всеобъемлющее описание событий, происходивших в этой части планеты, ни тем более сжатое изложение величайших моментов его истории. Мы обратимся к периодам кризисов, в ходе которых народы Средиземноморья мучительно переживали катастрофические трансформации, которые нельзя было ни обратить вспять, ни противостоять им, – в этой ситуации оставалось разве что отправиться в какой-то воображаемый иной мир.

Наше путешествие по средиземноморскому воображению начнется в Месопотамии и Египте в компании богов и героев, посреди несмолкающего шума сражений космического масштаба, положивших начало созданию Вселенной. Чтобы отыскать самые первые сюжеты, которые помогали людям обретать смысл в абсурдности бытия и компенсировать неизбежность смерти, нам предстоит прислушаться к голосу мифов (глава 1).

Затем мы отправимся на восток, в Персию и за ее пределы, по пути, проложенному Александром Македонским за недолгие годы его жизни, – и в особенности после его смерти. Истории, поведанные сказителями, помогут нам увидеть цепочку реинкарнаций великого завоевателя, который во многих культурах стал народным героем и образцом человека, способного преодолевать любые застывшие формы идентичности (глава 2).

Третью остановку на нашем пути мы сделаем в поздней Античности, в те беспокойные столетия, когда происходило обрушение Западной Римской империи. Здесь нам предстоит проникнуть в тайные доктрины нескольких тогдашних визионерских сект – богоненавистников-гностиков, экстатических последователей Гермеса Трисмегиста (герметистов) и адептов Единого, – проследовав туннелями, которые они проложили сквозь сдавливающие стены своей эпохи в поисках иных миров за пределами Вселенной (глава 3).

Далее мы перенесемся в Средневековье – опасные течения межконфессиональных войн будут задавать обширную географию нашего путешествия: Машрик[1], Магриб, Пиренейский полуостров и Италия. Обратившись к восхождению ислама, затем к крестовым походам и христианской реконкисте в Испании, мы проследуем за несколькими поколениями переводчиков, которые пытались преодолеть разрыв между культурами, находившимися в состоянии войны друг с другом. Биографии и труды этих людей демонстрируют те вызовы и уникальные возможности, которые сопряжены с положением «гражданина несуществующей страны» (глава 4).

Маршрут пятого эпизода нашего путешествия – открытое море с бурными волнами, где в начале Нового времени – эпохи раннего Модерна (Modernity) – разворачивались приключения тысяч пиратов и рабов. Истории людей, которые стали вероотступниками, меняя родину и веру, чтобы начать новую жизнь в новом мире, продемонстрируют спасительные достоинства изменничества и горизонты воображения, которые способно раскрыть «дезертирство» (глава 5).

А завершится это путешествие уже в наше время, в период между катастрофой двух мировых войн и продолжающейся трагедией сегодняшних мигрантов, терпящих кораблекрушения в попытке преодолеть Средиземное море. Добираться в пункт назначения мы будем в компании писателей, художников, философов и издателей, которые сопротивлялись призыву ХХ века – браться за оружие – и вместо этого отправились на поиски некоего тайного мира, лежащего по ту сторону полей сражений. Вместе со скитальцами наших дней, бросающими вызов установленному порядку одной лишь силой своих тел, мы подберемся к границе завтрашнего дня, к тем воображаемым картинам, которые формируют Средиземноморье будущего (глава 6).

В каждой из глав перед нами откроется арсенал историй, в основном из дошедших до нас исторических, философских и мифологических текстов, а в самом конце книги мы обратимся и к художественной литературе, не утратившей способности сотрясать наше понимание реальности. Для сегодняшней эпохи, когда на смену давно сложившимся представлениям о «природе» и «фактах» приходит новый режим мышления в категориях постприроды и политики постправды, эксперименты воображения, рассмотренные в этой книге, звучат особенно настоятельным приглашением к возобновлению процесса миростроительства, который начинается прямо с экзистенциальных мук в сердце каждого.

Но у историй средиземноморского воображения имеется еще одно свойство, благодаря которому они оказываются исключительно важными для нашей эпохи. Все те теоретические школы или общины еретиков, с которыми нам предстоит познакомиться ниже, представляют собой гибриды, которые невозможно отнести к какой-либо конкретной культуре, этничности или географической локации. Из-за постоянных катастроф и череды завоеваний, обрушавшихся на Средиземноморье, населявшие этот перекресток «среди земель» народы никогда не были разделены строгими границами. Их культуры, этничности и религии всегда пересекались, и это пересечение создавало из множества враждебных друг другу идей, традиций и ценностей однородную синкретичную ткань.

Сегодняшние политики настаивают на интерпретации вызовов многополярного мира в категориях жестких различий – примерами тому служат воинственная риторика столкновения цивилизаций, понимание интеграции как культурной игры с одним победителем и множеством побежденных (zero-sum game), мозаика четко обособленных друг от друга идентичностей под соусом мультикультурализма. Средиземноморье, напротив, предлагает альтернативный способ превращения встречи разных воображений в созидательный момент. Наряду с поэтическим миростроительством во времена катастроф, еще одной путеводной нитью этой книги выступает синкретизм. Исследование средиземноморского воображения поведет нас по размытым следам сплетенных воедино космогоний (глава 1), культур (глава 2) и религий (глава 3) с прицелом на перспективу, где отсутствуют прочные границы между цивилизациями (глава 4), этническими группами (глава 5) или нациями (глава 6).

Эти исходные замечания не должны вводить читателя в заблуждение, что перед ним строгое философское исследование. Для людей, принявших творения средиземноморского воображения в качестве собственного мира, их сила заключалась не столько в безукоризненности их концептуальной структуры, сколько в очаровании сюжетов. Даже самая утонченная теория останется бесплодной без свойственного литературе качества иммерсивности. Если теория не предстает в качестве сюжета, который можно пережить, в качестве ролевой игры или театральной пьесы, она не сможет предложить убедительную иллюзию смысла, а стало быть, не будет воспринята как пригодный для жизни «мир».

Здесь присутствует и своевременный урок: если рациональные дискурсы наподобие философии и науки претендуют на то, чтобы предложить структуру смысла для человеческой жизни, то им следует осознать себя – по меньшей мере отчасти – в качестве форм литературы. Если философия и наука рассчитывают сделать свое твердое логическое ядро пригодным для живых существ, то они не должны забывать о необходимости превращать его в мягкую повествовательную субстанцию.

Поскольку бесконечный хаос реальности всегда выходит за пределы любой абстрактной системы, следует признать, что любые наши попытки свести его к осмысленному космосу оказываются всего лишь «вероятными сюжетами», напоминающими eikos mythos (правдоподобные мифы – греч.) в «Тимее» Платона, для которых «пористость» литературы одновременно оказывается и напастью, и дарованием. Любой абстрактный мир, который мы можем придумать, в конечном итоге выступает для нас жизненной историей, и лучшими из этих миров оказываются не те, что ближе подбираются к абсолютной истине за рамками нашего разумения, а те, которые обладают достаточным простором и гибкостью, чтобы выступать в качестве воображаемого дома, где появляется возможность достойной жизни для всех.

Следовательно, эта книга представляет собой не линейное историческое повествование, а протяженную арабеску из переплетенных и вложенных один в другой сюжетов. В зазорах между этими космическими фантазиями мы увидим беспокойное присутствие хаоса – ту тьму, из которой рождаются любые миры.

Впереди нас ждет долгое путешествие в компании героев со всех концов Средиземноморья и из-за его пределов. Главными действующими лицами наших историй окажутся люди, не имеющие постоянного дома или идентичности, – иноземцы на чужбине. Как древние, так и современные герои этого типа упорно ищут способ справиться с травмой ощущения радикальной отверженности – заброшенности в мир, который их не признает и который сами они не считают своим собственным. Чтобы перебросить мост через это бездонное ощущение оторванности от корней, каждый из этих персонажей станет по-разному использовать свое воображение – напоминание о том, что судьбы человеческие строятся на шатких и фантастических основаниях. Но даже в тех случаях, когда кто-то из наших героев терпит крах, их истории увенчиваются счастливым концом. На какое-то короткое время – мгновение или жизнь одного поколения, в узком пространстве написанной строки или во внезапном прозрении иного космоса, – им удастся заново выстроить мир вокруг себя, где потребность в корнях больше не ощущается насущно и остро, поскольку дом теперь находится везде.