Сирена. Там, где исчезают наши мечты

Глава 10

Сентябрь уже почти закончился, но стояла такая жара, что люди продолжали отсчитывать дни августа. И так они и шли один за другим: 55 августа, 56 августа, 57...

Она любила гулять по набережной и часто шла из университета пешком. Спокойная, чуть колышащаяся гладь Москва-реки успокаивала её, помогая сохранить это пронзительное состояние оцепенения, в которое она погружала себя изо дня в день. Дорога иногда занимала больше часа, и Тая шла не торопясь, погружённая в свои мысли. Об осени почти ничто не напоминало, кроме необходимости монотонно вставать по утрам и идти на занятия. Утренний воздух не был по-осеннему прохладным, его приятное тепло согревало открытые руки. Дождей так и не случалось с самого августа, и только сухая пожелтевшая листва, крошечными всполохами лежавшая на зелёных газонах и асфальтовых дорожках, выдавала наступающую смену сезонов. И конечно клёны — их краснеющие листья украшали величественные кроны. Мама присылала видео усадебных клёнов, шелестящих в лучах закатного солнца, опускающегося за деревья и просвечивающего мягкими лучами сквозь листву и плотные стволы.

«Вода в пруду, наверное, ещё тёплая...» — выдал сухую сводку мозг. А Тая медленно продолжала идти по набережной.

В амфитеатре аудитории она садилась на самый последний ряд и глядела, как за окном медленно плывут облака. Подружки, сидящие рядом, как всегда, весело щебетали. Но она, улыбаясь им в ответ, не заводила первой, как бывало раньше, беседу, а просто молча слушала их добрую болтовню.

— Давай я завтра встречу тебя. И мы вместе можем дойти домой, — предложил Сава.

— Хорошо, — ответила она.

Но её спокойный тон не давал ему покоя. Его внутренний барометр сломался, и он совершенно не понимал, что происходит в её голове. Таино лицо, обычно живое и весёлое, излучало почти королевское спокойствие, и это ставило его в тупик. Он изучал его как пазл, пытаясь сложить совпадающие детали, но постоянно что-то не сходилось, и картинка рассыпалась, когда он уже почти заканчивал это странное занятие.

Он дождался Таю около огромных дубовых дверей университетского корпуса, протянул ей огромный стакан её любимого сладкого карамельного латте, и они, выйдя на набережную, молча пошли в сторону дома. Они просто шли и молчали.

Она пила кофе и спокойно шла, а её непроницаемое лицо не отображало вообще ничего. Словно вокруг неё была абсолютная пустота, а Тая превратилась в крошечную безликую песчинку, затерявшуюся на этих бесконечных просторах.

Он смотрел на неё, и эта пустота пугала его до дрожи в руках, словно она сейчас разлетится на пиксели и исчезнет навсегда. Но невидимкой снова был он — идущий рядом с ней мужчина. Эта колоссальная гора неудержимой энергии оставалась для неё абсолютно незаметной.

Иногда ему хотелось взять её за плечи и стряхнуть эту бесчувственную паутину, наброшенную на неё. Но он боялся. Какое-то странное, пугающее, необъяснимое чувство, сжатое внутри комком, не позволяло ему это сделать.

«Сколько это ещё будет продолжаться? Что я могу сделать? Что с ней вообще происходит?» — размышлял он, следуя за ней по этой осенней набережной.

Она жила в соседней комнате, практически у него на глазах, но между ними словно стояла картонная стена.

Сава окружил её своим теплом и защитой. Пространством стерильного сверкающего комфорта, наполненного запахами свежеприготовленной еды. Он изо дня в день создавал вокруг неё уют, пытаясь пробить им эту непробиваемую стену.

Спустя почти два часа, пройдя мимо храма в стиле петровского барокко, сказочного терема из красного кирпича и цветных изразцов, они зашли в сквер с ажурными чугунными фонарными столбами и сели на парижскую кованую скамейку тёмно-зелёного цвета. Они ещё с полчаса отдыхали под тенью деревьев. Она опять молчала. А Сава разглядывал гранитную тротуарную плитку, усеянную ковром тяжёлых плодов конских каштанов. Их раскрытые орехи раскололись, обнажив блестящие, маслянистые, шоколадно-коричневые ядра.

— Ну что, пойдём домой? — спросил он. — Я там поесть приготовил.

Она кивнула. И они направились в этот так тщательно созданный им рай.

Огромные стеклянные двери в бронзовой раме впустили их в просторный холл, и они, зайдя в зеркальный лифт, поднялись на шестой этаж.

Зайдя в ванную, Тая умылась и посмотрела в зеркало на своё неестественно бледное лицо. Даже яркая россыпь веснушек не добавляла ему красок.

А ещё Сава. Его удушающая доброта сжимала её. Он был настолько хорошим, что ей становилось тошно. И чем лучше и внимательнее он был, тем хуже становилось ей.

Она вздохнула:

— Я так больше не могу. Не смогу.

— Тая, пошли поедим! — постучался он в дверь.

Она вышла из ванной и, пройдя в гостиную, села за тщательно сервированный обеденный стол. Всё опять было идеально. Словно он окружал её невидимой, точно сконструированной матрицей. Ужасный идеальный его мир. Ничего не было идеального в её мире.

Сава аккуратно поставил перед ней тарелку с её любимым супом. Его вкусный, аппетитный аромат наполнил комнату теплом.

Этот резкий запах...

Тая вскочила из-за стола и, роняя на ходу стул, рванула в ванную комнату, едва сдерживая волну дурноты, подкатившую к горлу. Липкий холодный пот покрыл лоб и виски. Ладони стали влажными. Когда она облокотилась ими на раковину, руки соскользнули. Локти ударились о мраморную столешницу. Желудок сократился резким спазмом. Горькая отвратительная жидкость вылилась наружу. Пряди растрёпанных волос прилипли к лицу. И Тая разревелась.

— Таечка, что с тобой, Таечка! — вбежал вслед за ней испуганный Сава. Он придерживал её за плечи, пока она, стоя к нему спиной, рыдала, дрожа всем телом. Он повернул её к себе и вытер её влажное лицо сухим полотенцем.

— Что происходит, Тая, что случилось? Что-то съела не то?

Тая продолжала рыдать. Он убрал с её лба намокшие пряди и погладил по голове, пытаясь успокоить. Он обнял её за плечи, повёл в комнату и усадил на диван рядом с собой.

— Тая, ну что случилось, успокойся.

Слёзы не прекращались.

— Я беременна! — крикнула она ему в лицо. — Беременна!

Он сидел и оглушённо смотрел на неё. Его мира больше не существовало.

— Что ты молчишь?! Да, я беременна! Это его ребёнок у меня внутри!

— Тая, успокойся. Успокойся. Всё будет хорошо.

Он взял её руками за плечи. Она оттолкнула его руки.

— Ничего не будет хорошо!

— Ну пожалуйста, Тая, пожалуйста.

— Я ненавижу его, ненавижу!

Он обхватил её руками за спину и прижал лицом к себе.

— Успокойся, всё будет хорошо. Всё будет хорошо.

Она продолжала рыдать.

— Я так люблю его. Люблю...

Он обнимал её. Но как же бесконечно далеко от него была она сейчас. Ему хотелось кричать от бессилия. Но он не мог. Он был сейчас единственной опорой, на которой она стояла на этом краю скалы. Ни единого колебания не мог позволить он себе. И только его руки держали её сейчас — вокруг не было никого, только бесконечное небо и облака.

«Не отпускай мою руку, я держу тебя. Я смогу, я не уроню тебя, не отпускай».

Её тёплое дыхание на его груди звучало внутри такой сокрушительной нежностью, что он просто не мог разжать руки.

Она была опустошена. И только этот огонёк, вырвавшийся наружу в короткой фразе «Я так люблю его», ещё продолжал теплиться внутри. Она так и не смогла уничтожить его. Она вытаптывала его ногами, засыпала злыми словами и закидывала ненавистью, но он продолжал теплиться несмотря ни на что. Она чувствовала себя такой уставшей в этой борьбе. Слёз больше не осталось, и она подняла лицо на Саву.

— Пойдёшь поспишь? — спросил он.

Тая кивнула. Они встали с дивана. Сава нежно обнял её за плечи и повёл в спальню.

Георгий сидел перед экраном, и слёзы текли по его лицу. Весь этот леденящий штиль, в котором он жил последние три недели, наблюдая за ней через экран, рухнул за одну секунду. Он был оглушён, раздавлен её болью. Руки его безвольно лежали на коленях. Он сам был своим палачом, изощрённо, мучительно убивающим себя за просмотром этого фильма. Его методично лишали одного за другим, лишали всего, от чего он мог быть счастлив. Его лишили возможности быть счастливым возлюбленным. А теперь лишали возможности стать счастливым отцом.

Его любимая женщина была беременна его ребёнком. Этот потрясающий триумф превратили в его самое сокрушительное поражение.

И он ничего не мог этому противопоставить. Не мог подойти, обнять её, заглянуть ей в глаза и сказать, как он счастлив, как он любит её.

Он сидел как безвольный робот перед этим бесчувственным экраном, а изощрённая пытка продолжалась.

«Надо поговорить с ними… я не смогу больше, я просто не выдержу…»

И он встал из-за с