По следам старой охоты

Юрий опустил взгляд на руки и пожал плечами.

— Думаю, она его любила. В этом моя мама была вся — человек из другого века. Хрупкая, как ее любимые вееры. Раз, в юности, выбрав человека, уже никогда не отступалась. За ней ухаживали, когда я подрос, но она всех гнала. Говорила мне, что сами справимся.

— Наверное, они вместе работали? — Римме Борисовне отчаянно нужны были хотя бы какие-то зацепки.

— Понятия не имею. Но наверное, он как-то был связан с музеем — она проводила там все время.

Юрий нетерпеливо заерзал в кресле и она поняла, что ее расспросы становятся навязчивыми. Пора было закругляться. Но все, что требовалось, она уже узнала — Юрий полностью подтвердил уже оформившуюся в голове Риммы Борисовны картинку. Ну что ж, теперь-то она выведет на чистую воду подлеца.

— А вы никогда не пытались узнать, кто он? — спросила она, уже поднимаясь, чтобы уходить.

Юрий, поднявшийся, чтобы проводить гостью, снова странно дернулся, как от удара.

— Нет, зачем это мне, — взяв себя в руки, также апатично произнес он. — Если человек не хочет меня видеть, не буду же я набиваться. Но спасибо вам большое за визит и интерес — поверьте, маме было бы очень приятно.

Аудиенция окончена, поняла Римма Борисовна и заторопилась к выходу — не хотелось испытывать терпение человека, который недавно понес такую тяжелую утрату.

Оказавшись на улице, она какое-то время постояла, вдыхая холодный осенний воздух — ей просто необходимо было прийти в себя после всего, что она узнала. Подумать только, так поступить с бедной девушкой.

Она вспомнила Анну Павловну — всегда аккуратную интеллигентную старушку, одетую в платье с со старомодным изящным воротничком. Неудивительно, что она с таким почтением и интересом всегда расспрашивала Римму Борисовну о былых работах в крупных музеях. И с какой бережностью всегда относилась даже к самым простым экспонатам. Безо всякого сомнения, она была идеальным музейным работником — утонченным, щепетильным и крайне ответственным.

Как несправедливо обошлась с ней жизнь! Десятилетия она провела на малооплачиваемых подсобных работах, отказалась от мечты, и все потому, что отец ребенка не захотел отвечать за их любовь. Но, судя по тому, что знала Римма Борисовна, это было еще не самым страшным. Самым страшным было то, что случилось потом — он не только отказался от бедной соблазненной девушки, но и не побрезговал убить ее, когда спустя десятилетия эта бедная душа оказалась у него на пути!

Еще не додумав до конца эту мысль, пожилая дама уже приняла решение. Она круто развернулась на месте — каблуки осенних ботинок ушли во влажную осеннюю землю, — и направилась на соседнюю улицу. Там, она знала, находилось единственное на весь город отделение полиции.

Ей повезло, Иван был на месте. Хмурый дежурный, с интересом осмотрев светски одетую пожилую даму, проводил ее в простенький кабинет. Розовощекий владелец кабинета, до ее прихода заполнявший какие-то бумаги, выслушал ее внимательно, но — к удивлению Риммы Борисовны, — без энтузиазма.

— То есть вы хотите сказать, что в убийстве виновен Даниил Петрович? — уточнил он, дождавшись, когда посетительница выговорится.

Римма Борисовна кивнула, удивленная его хладнокровием — как будто ему часто приносят на блюдечке разгаданное преступление!

— И вы считаете, что это подтверждается совпадением в годах работы Даниила Казаровского и погибшей в музее в 1970-е? — переспросил Иван.

Чем дольше он повторял только что изложенные ею факты своим усталым голосом, тем менее значительными они казались пожилой даме. Но она твердо решила не сдаваться.

— Да, — кивнула она. — А также показаниями свидетелей о наличии у них романа. Кроме того, известно, что Даниил Петрович был заинтересован в том, чтобы занять пост директора музея. А также он был первым, кто узнал о существовании медали…

— … И одним из немногих, кто был знаком с расположением предметов в хранилище и, предположительно, с правилами использования химикатов, предназначенных для обработки экспонатов, — продолжил за нее Иван.

Римма Борисовна молчала, ожидая от него еще какой-нибудь реакции, кроме повторения только что изложенной ей информации.

— Спасибо, — наконец сказал Иван. — Все это очень интересно.

Наконец-то! Пусть и не так эмоционально, как она рассчитывала, но хотя бы какая-то благодарность. Но Римма Борисовна только собралась благосклонно кивнуть, как юноша продолжил.

— Особенно учитывая, что буквально несколько часов Даниил Петрович побывал у меня и выдвинул против вас аналогичные обвинения, — Иван бросил взгляд в лежащие на его столе документы. — Он настаивает, что вы совершили это преступление с целью скрыть махинации с экспонатами, совершенные с участием вашего покойного мужа, писателя Адриана Валентиновича Романовского. И требует отстранить вас от работы в музее.

Он вскинул на нее глаза.

— Адриан Романовский ведь ваш супруг, вы подтверждаете?

Глава 13 Очная ставка

Римма Борисовна все еще не могла в это поверить. Каков подлец! Пытался прикрыть свои темные делишки обвинением против нее — наверняка, чтобы убрать ее с дороги.

Унизительнее всего было чувствовать правоту соперника. Подумать только, он все знал с самого начала. Пока она трусливо пыталась замести следы и скрыть хищения мужа, Даниил Петрович все уже отлично понимал. Именно это отвратительное чувство пойманного с поличным воришки заставило ее согласиться на странное условие, которое выдвинул Иван.

— Я не дам хода заявлениям, — сказал он, откашлявшись для солидности и отодвинув от себя бумаги. — Но с одним условием: вы оба явитесь на очную ставку.

Первой мыслью Риммы Борисовны, конечно, было гневно отказаться. Но, взвесив все за и против и здраво оценив расстановку сил, она поняла, что капризничать — не в ее интересах. Переговоры назначили на время обеда следующего дня, видимо, чтобы дать участникам лучше подготовить доводы сторон.

Именно этим и планировала пожилая дама заниматься дома, но там ее ждала неожиданность. Едва зайдя, она почувствовала неладное. Стояла подозрительная тишина — дочь не кричала в телефон, не стучала по клавишам ноутбука (зря она думала, что это исключительно тихое занятие) и не ходила в волнении туда сюда, собираясь на рандеву к Римме Борисовне.

Она была бы уверена, что Лиза уже ушла куда-то по своим делам, если бы дом не был открыт.

— Дочь, — осторожно позвала Римма Борисовна в тишину дома.

Ответа не было, но Римма Борисовна чувствовала нутром, что в доме кто-то есть. Она сделала шаг на лестницу, деревянная ступенька жалобно скрипнула под ногой. Да что за триллер, выругалась про себя пожилая дама и решительно потопала наверх. Там стояла такая же тишина. Дверь в комнату дочери была закрыта — когда Лиза уходила, по несколько раз возвращалась в процессе сборов за забытыми вещами, поэтому дверь обычно оставалась широко открытой. Римма Борисовна тихонько подошла, прислушалась, надеясь понять, что происходит и, не услышав ни единого звука, осторожно постучала костяшками пальцев.

— Дочь, ты там?

Тишина. Римма Борисовна почувствовала, как недоумение начало сменяться страхом. Решив, что сделала все, что в ее силах, чтобы решить вопрос деликатно, она толкнула дверь от себя. Лиза лежала на кровати в комнате, отвернувшись к стенке. Сначала Римме Борисовне показалось, что она спит, и женщина уже собралась тихо отступить обратно к лестнице, когда дочь едва заметно шевельнулась.

— Лизонька, ты что? — кинулась к ней Римма Борисовна.

Она присела на краешек дивана и легонько дотронулась пальцами до плеча Лизы. Та лежала, по-детски подложив под щеку ладони, и смотрела в стену.

— Дочь, — Римма Борисовна потрясла ее за плечо, желая получить ответ.

Лиза тяжело вздохнула — видимо, прощаясь с идеей перележать проблемы, какими бы они ни оказались, — и села на кровати.

— У меня проблемы, мама, — наконец, произнесла она. — Наш проект в Москве заморозили. Мы надеялись, что это временно, все обойдется, но вот сегодня стало известно, что компания банкротится, а нас всех сокращают.

— Ну дочка, — рассмеялась от облегчения Римма Борисовна, которая уже успела навоображать себе ужасов. — Работа дело преходящее, в лес не убежит, найдешь новую.

— Нет, — качнула головой Лиза. — Ты не понимаешь. У меня машина. Она взята в кредит. А выплаты я сейчас не потяну.

Дочь посмотрела на нее просительно.

— Мне нужно сдать вашу с папой квартиру. Но тогда мне негде будет жить. Можно я останусь в Неприновке на подольше?

— Ну ты даешь, — теперь уже от души захохотала Римма Борисовна. Честное слово, если бы все проблемы в жизни решались так легко. — Конечно, оставайся! А с кредитом уж разберешься, как-нибудь.

Она глянула в окно — там, в углу сада, темнела хищными изгибами припаркованная Лизина машина.

— Такую красоту терять нельзя, — сказала Римма Борисовна, и привлекла дочку к себе.

Дочь с облегчением улыбнулась.

— Спасибо, мама!

— Но — с одним условием, — выпрямилась Римма Борисовна.

Дочь, уже собравшаяся радостно вскочить с кровати, чтобы поскакать по своим делам, растерянно остановилась.

Римма Борисовна, хитро наблюдавшая за дочерью, увидела, как облегчение смыло появившуюся вроде бы тревожность на ее лице.

— Чур, ты теперь отвечаешь за еду.

— Это легко!

Неудивительно, что после такого разговора Римма Борисовна отправилась в город, на встречу с Иваном и Даниилом Петровичем с легким сердцем: вот все бы проблемы в жизни решались так легко!

Правда, когда она толкнула дверь маленького местного кафе, ее приподнятое настроение несколько поколебалось. Только поздоровавшись с удивленно поприветствовавшей ее официанткой — наверное здесь, как и в музее, не слишком привыкли к потоку посетителей днем в будни, — она сразу увидела за дальним столом Ивана и Даниила Петровича. И по тому, как выглядел старичок, сразу стало понятно, что он готовился к решительной битве: брови насуплены, исказив и без того не самое дружелюбное лицо, жилистые старческие руки сцеплены в решительный замок так, что побелели костяшки пальцев.

Римма Борисовна, остановившись в дверях, медленно выдохнула и вдохнула — что ж, возможно, ей стоило тщательнее подготовиться к этой встрече, не отвлекаясь на разговор с дочерью. Но теперь было поздно — придется работать с тем, что есть, решила она и шагнула по направлению к мужчинам. Иван, увидев ее, вскинул румяное лицо и медленно кивнул — Римме Борисовне показалось, что в этом читалось что-то вроде уважения. Наверное, до последнего был уверен, что она испугается этой встречи и сбежит, фыркнула про себя пожилая дама.

А затем подумала, как странно, должно быть, они выглядят для полицейского, который едва перешагнул за двадцать лет — два немолодых уже человека, божьих одуванчика от культуры, готовых сцепиться в ожесточенной сваре из-за пыльного полузабытого провинциального музея. Все это выглядело так нелепо, что на полпути к столику она даже остановилась — ее внутренний эстет и сноб устыдился ее поведения. Она даже подумала, не отыграть ли назад, забрав все свои претензии и обратив заявления Даниила Петровича в шутку. Но потом вспомнила старенькую Анну Павловну, которая, вернувшись в родной город после многих лет пришла в музей, чтобы быть поближе ко временам юности. Апатичного, словно с трудом переживавшего потерю, Юрия, и изящный веер, который он уронил на асфальт — как символ всех наивных устремлений чернобровой девочки Ани, оформившейся на работу в 1970-е года.

Подумав об этом, Римма Борисовна с намеренным грохотом выдвинула стул, проигнорировав попытку Ивана поухаживать, и опустилась за стол, уставившись прямо в глаза Даниилу Петровичу.

— Слушаю вас внимательно.

По тому, как старичок с яростью шумно втянул ноздрями воздух, она с удовлетворением поняла, что вызов, который она вкладывала в эту реплику, противник уловил.

Иван молчал — сейчас он больше был похож на рефери, которого отправили судить двух неудачливых, успевших отчаяться боксеров, которые считают предстоящий бой главным в карьере.

— Да нет, — подрагивающим от возмущения голосом сказал Даниил Петрович. — Дамы вперед. Товарищ полицейский сказал, вы на меня какие-то кляузы за спиной писали.

Римма Борисовна аж вскинулась на стуле.

— Знаете, Даниил Петрович, не вам уж говорить про кляузы за спиной.

— Ну-ка спокойно! — рявкнул вдруг Иван.

И когда два пожилых человека от удивления замолчали, вежливо продолжил.

— С обвинениями Риммы Борисовны в принципе все ясно, так что давайте начнем с версии Даниила Петровича, там что-то более запутанное.

Он сделал приглашающий жест, призывая старичка начать рассказ. Тот все еще недовольно отфыркивался, что делало его похожим на сердитого ежа.

— А что тут рассказывать? Я вроде уже все вам изложил.

— Ну уж просветите меня, сделайте милость, — собрав всю волю в кулак проговорила Римма Борисовна. Она решила раньше времени не уточнять, что примерно знала, о чем он собирался говорить.

— Она, — Даниил Петрович нервно ткнул в ее сторону костлявым пальцем. — Она явилась сюда, чтобы разорить музей. Мало того, что натворил тут ее муж, так теперь она решила продолжить начатое.

— Простите! — возмутилась Римма Борисовна. Для себя она решила, что ее недовольство мужем — дело их, семейное. А терпеть бездоказательные обвинения от подлеца и просто старичка с дурным характером она была не намерена.

— У вас есть доказательства? — спокойным юношеским басом вклинился Иван.

А вот это Римме Борисовне тоже хотелось бы послушать — тем более, она сама продолжала их искать.

— Нет, — гордо вздернув голову, ответил старичок. — Но я уверен.

Настало время Римме Борисовне зафыркать возмущенно.

— Вы подумайте!

Даниил Петрович посмотрел на нее со всем презрением, на которое был способен интеллигент старой закалки. И Римма Борисовна сразу поняла, что обвинения у него серьезные.

— Вы поймите, — видимо, отчаявшись договориться с ней, он вцепился рукой в локоть Ивана. — Я провел рядом с этим музеем всю свою сознательную жизнь. Я знаю его коллекцию как свои пять пальцев. Я не женат, для меня это — как близкий человек.

В голосе Даниила Петровича сквозило такое отчаяние, что Римме Борисовне стало его жаль. Она решила не вмешиваться и послушать, что же он имеет рассказать.

— Когда я только пришел сюда, музей, можно сказать, переживал свой ренессанс. Молодой, энергичный директор, энтузиаст своего дела, поэт, шестидесятник, — восхваления старого директора грозили затянуться. — Мы познакомились в университете, он там преподавал, и, когда он попал в мой город, конечно, он позвал меня к себе.

Римме Борисовне захотелось закатить эти глаза — и здесь эти истории про преемственность.

— Тогда коллекция была в кошмарном состоянии, музеем заведовал какой-то мясник, ему все это было безразлично. Но мы быстро поняли, что здесь есть уникальные предметы.

Последние слова Даниил Петрович произнес с такой взволнованной дрожью в голосе, что Иван бросил короткий взгляд на Римму Борисовну — правда ли? Она медленно кивнула: это было правдой.

— Правда, когда стали копать, выяснилось, что часть предметов бесследно испарилась.

Он внимательно посмотрел на Римму Борисовну и та кивнула — профессионализм и увлеченность делом она очень уважала, возразить ей было нечего.

— Но как вам удалось это узнать?

— Мы опросили всех, кто работал или был в музее, чтобы понять, когда некоторые предметы видели в последний раз, — он улыбнулся. — В ход пошли даже школьники, приходившие сюда с экскурсией. На самом деле, преступников выдала случайность — один из предметов выставлялся в зале. Наш директор видел его, когда приехал принимать музей. Кстати, не самый ценный экспонат, так, статуэтка.

— Статуэтка пастушка? — упавшим голосом спросила Римма Борисовна.

Даниил Петрович кивнул, не придав значения ее вопросу.

— Да, фарфор Кузнецовского завода. До сих пор парная фигурка стоит в четвертом зале. В любом случае, так мы обратили внимание на подмену, — глаза Даниила Петровича загорелись. — Мы начали внимательно изучать коллекцию. И выяснили, что часть ценных экспонатов пропала. Нам не удалось отследить следы каждого из них, но время исчезновения части мы знаем точно — это был 1977-1978 год. Думаю, что остальные пропали в то же время.

Римма Борисовна опустила глаза. Она и без того знала, что все посмотрят на нее — это был год, в который Адриан Валентинович учительствовал в школе. Но профессиональный интерес оказался сильнее стыда.

— И как вы поступили?

— Так вышло, что в музее работала моя… — Римма Борисовна была уверена, что он пытается подобрать достаточно нейтральные слова. — Работала уборщицей моя хорошая знакомая.

Римма Борисовна криво улыбнулась — так вот, как это называлось.

— Благодаря ей мы узнали, как предметы покидали музей — она сказала, что иногда ее просили передать ту или иную вещь. Была только одна загвоздка — она наотрез отказалась называть мне имя того, кто обращался к ней с этой просьбой.

Римма Борисовна резко втянула воздух, ожидая логического продолжения — это был Адриан Валентинович. Даниил Петрович, поняв ее замешательство, снова сделал паузу и бросил на нее короткий взгляд.

— Еще одна загвоздка заключалась в том, что большая часть краж пришлась на время, когда Адриан Валентинович уже покинул город. Но он был одним из наших главных подозреваемых.

— Почему? — едва слышно спросила Римма Борисовна и сама разозлилась на себя за этот слабый голос.

— Потому что в городе кроме него больше не было людей, способных оценить ценность коллекции. Пропадали в основном самые интересные предметы — для этого требовалось образование и какая-то насмотренность, — просто объяснил Даниил Петрович. — Ну, а дальше уже совпадение в датах и его внезапное исчезновение косвенно подтвердило все наши догадки. Мы были уверены, что у него остался сообщник в городе — Адриан Валентинович, опираясь на то, что успел уже посмотреть в музее, называл цель. Аня выносила им необходимые экспонаты, которые все равно не были должным образом описаны. Потом предмет переправляли в Москву, а прибыль, видимо делили.

— Вы сообщили в милицию? — с профессиональным интересом спросил Иван, молчавший все это время.

Даниил Петрович покачал головой.

— Нет. Ведь первой бы пострадала Аня, которая нам помогла. Мы решили сначала выследить и, так сказать, взять преступников с поличным.

Он вновь сделал паузу. Теперь уже и Римма Борисовна, и Иван уставились на него, не мигая. Римма Борисовна оказалась более нетерпеливой.

— И что потом? — задала она вопрос, так и вертевшийся на языке.

Даниил Петрович развел руками, словно наслаждаясь такой сомнительной развязкой.

— Ничего. Как раз когда мы начали следить за Аней, кражи прекратились. Мы решили, что злоумышленники поняли, что мы висим у них на хвосте, и отказались от своих планов.