Историк. Момент истины

Я повернулся от окна. Мой взгляд встретился с взглядом Джунковского. Старый жандарм понял меня без слов.

— Кого ты видишь? — спросил он.

— Блюмкин, — выдохнул я. — Яков Григорьевич.

Джунковский нахмурился:

— Он же наш человек. Начальник спецотдела в твоей службе...

— Именно поэтому он идеален, — отрезал я. — Для эсеров он будет выглядеть как их агент. Молодой левый эсер, романтик террора, который якобы разочаровался в большевиках и хочет вернуться к истинным революционерам.

Я начал ходить по кабинету, чувствуя, как просыпается охотничий азарт.

— Эсеры знают, что Блюмкин работает с нами. Они будут уверены, что используют его вслепую. Пусть думают, что завербовали ценного крота внутри.

Я остановился над картой Москвы.

— Задача проста и сложна одновременно. Ему нужно внедриться в их боевую группу. Стать тем самым "исполнителем", которого они так отчаянно ищут.

— Но убийство немецкого посла... — Джунковский побледнел. — Это казус белли. Война с Германией на следующий день.

— Мираха нельзя убивать, — жестко сказал я. — Ни при каких обстоятельствах. Если посол погибнет, Брестский мир рухнет, и немецкие дивизии войдут в Москву. Наша задача тоньше.

Я склонился над планом города, который чертил Джунковский.

— Цель операции, не труп дипломата. Цель, провокация. Блюмкин должен бросить бомбу так, чтобы поднять шум, напугать охрану, разбить стекла, возможно, ранить кого-то из второстепенных атташе... Но сам Мирбах обязан выжить.

— Как? — прошептал Джунковский.

— Через пять минут после взрыва здание посольства берет штурмом ваш старый знакомый, батальон под командованием Берзина, — улыбнулся я. — Никакого участия людей Дзержинского внутри здания, чтобы избежать подозрений в провокации самим Феликсом. Только регулярные части Красной Армии. Жесткий штурм. Мы спасаем германского посла от рук террористов-эсеров. Мы становимся героями-защитниками немцев. А ЦК левых эсеров идет под арест как организаторы международного скандала.

Джунковский долго молчал, переваривая масштаб цинизма этой операции. Затем он криво усмехнулся:

— Вы предлагаете использовать теракт против врага, чтобы уничтожить другого врага руками третьего?

— Добро пожаловать в реальную политику, Владимир Фёдорович, — кивнул я. — Теперь найдите способ передать Блюмкину предложение о встрече с людьми Спиридоновой. Пусть предложит свои услуги. Скажет, что ненавидит ленинский Брест и готов умереть за дело революции. Главное условие: никакого убийства посла. Максимум, разбитые витрины и паника. Утром план внедрения мне на стол.

Когда Джунковский ушел, я остался один в тишине кабинета. Впервые за долгое время я чувствовал не страх перед хаосом, а холодный расчет.

Я подошел к аппарату, прямой связи с ВЧК. Трубку сняли почти мгновенно.

— Дзержинский, — раздался сухой, лишенный интонаций голос.

— Феликс Эдмундович. Зайдите ко мне. Дело касается безопасности германского посольства.

Дзержинский прибыл через пятнадцать минут. Без охраны. Молча сел в кресло напротив. Его пальцы выбивали дробь по подлокотнику, единственный признак волнения этого железного человека.

Я развернул к нему план эсеров, принесенный Джунковским.

— Читай, — бросил я.

Он читал долго. Очень долго. Его лицо каменело всё сильнее, превращаясь в ту самую маску, которой пугали детей в деревнях. Когда он поднял глаза, в них плескалась холодная ярость чекиста, чью работу пытаются опередить дилетанты

— Они хотят спровоцировать войну с Германией, — проскрипел он. — И уничтожить Совнарком руками пьяной матросни Попова.

— Именно, — подтвердил я. — Поэтому штурмовать штаб отряда Попова нельзя. Если мы возьмем их теплыми сегодня, завтра нас обвинят в провокации, а Спиридонова станет мученицей. Эсеры выйдут из правительства легально, и фронт рухнет.

Дзержинский понял меня без слов. Мы мыслили одинаково.

— Что предлагаешь? — прохрипел он.

— Контролируемый взрыв, — ответил я. — Пусть якобы убивают Мирбаха. Дайте им зайти в посольство. Пусть бросят бомбу. Но ровно через пять минут после взрыва здание должен взять штурмом спецотряд. Не ВЧК, нет. Отборный батальон под командованием Березина. Никакой пощады. Мы сделаем вид, что действовали спонтанно, защищая союзника. Никаких приказов задним числом. Только трупы террористов и дымящиеся руины.

Глаза Дзержинского сверкнули из-под стекол пенсне.

— А остальные города? Ярославль? Рыбинск?

— Там сработает наш старый метод, — улыбнулся я одними губами. — Товарищ Петровский уже готовит списки левоэсеровских активистов. Как только в Москве прозвучит взрыв, мои и твои люди одновременно закроют ячейки в провинции. По законам военного времени. Расстрел на месте. Мятеж должен умереть в колыбели.

Москва. Кремль. Кабинет Председателя Совнаркома. 17 июня 1918 года. Раннее утро.

Я сидел за столом Ленина, сам Ленин стоял у окна, глядя на серую Москву, а Феликс Дзержинский мерил шагами ковер, заложив руки за спину. Владимир Ильия только что закончили читать доклад Джунковского.

— Полдень восьмого июля, — тихо произнес Ленин, не оборачиваясь. Его голос звучал глухо, лишенный привычной энергии. — Убийство Мирбаха. Сигнал для Ярославля, Рыбинска и Мурома. Отрезать нас от хлеба Востока... Разумно. Очень по-эсеровски.

Я смотрел на профиль Ильича. Он постарел за эти месяцы невероятно. Тени под глазами стали фиолетовыми. Но сейчас в нем просыпался тот самый хищник, который брал власть в Октябре.

— Если мы возьмем их сейчас, Владимир Ильич, — нарушил тишину я, — всё пропало. Ленин резко обернулся:

— Объясните.

— Если мы закроем штаб Попова в Марьиной Роще до взрыва, — мой голос был ровным, но тяжелым, как свинец, — Спиридонова выйдет на съезд Советов завтра утром. Она объявит нас предателями мира. Эсеры выйдут из правительства легально, хлопнув дверью. Немцы получат формальный повод разорвать Брестский мир через час после этого. Они войдут в Москву не как оккупанты, а как спасители порядка.

Дзержинский остановился посреди кабинета. Его пенсне блеснуло в полумраке.

— Значит, надо дать им убить посла? — проскрипел он.

— Нет, — отрезал я. — Мы позволим им попытаться.

Я встал и подошел к карте Москвы. Мой палец уперся в Денежный переулок, где располагалось посольство Германии.

— Операция будет называться «Слепень». Название говорит само за себя. Мы ослепим врага нашим мнимым бездействием.

Я повернулся к Бонч-Бруевичу, который вошел в кабинет неслышно минуту назад и теперь слушал меня, стиснув зубы так, что желваки ходили ходуном. — Ваша задача, обеспечить идеальную изоляцию немецкого посольства снаружи. Ни один наш патруль не должен проходить мимо Денежного переулка восьмого июля. Никакой охраны ВЧК внутри здания. Вообще никого лишнего. Пусть немцы чувствуют себя хозяевами положения. Пусть они расслабятся.

Бонч-Бруевич хотел возразить, но наткнулся на взгляд Ленина и промолчал.

— Дальше, — продолжил я, поворачиваясь к Дзержинскому. — Феликс Эдмундович. Вы обеспечите коридор. Ваши люди должны быть везде вокруг квартала. На крышах, в подворотнях, в соседних домах. Но внутрь никто не входит. До моего сигнала.

Я вернулся к столу и оперся на него руками, нависая над картой.

— Блюмкин пройдет по вашим документам, Феликс Эдмундович. Настоящим документам ВЧК. Он бросит бомбу. Возможно, она даже кого-то ранит. Начнется паника. Эсеры начнут захватывать телеграф, выполняя вторую часть плана. И вот тогда... Я выдержал паузу, переводя взгляд с одного лица на другое. — ...тогда бойцы Березина, товарищ Дзержинский, входят в здание посольства. Не бойцы ВЧК, нет. Регулярные части. Жестко. Без переговоров. Любой, кто поднял оружие, расстрел на месте. И самое главное: Мирбах должен выжить.

Ленин медленно отошел от окна и сел в кресло. Он сцепил пальцы перед собой, внимательно изучая мое лицо.

— Пожертвовать немецким послом ради провокации против эсеров?

— Нет, — ответил я. — Спасение Мирбаха, это наша главная цель.

Я посмотрел прямо в глаза Железному Феликсу:

— Мы инсценируем чудо. Товарищ Березин лично вынесет раненого посла из-под огня. Мы покажем всему миру: большевики ценой жизни своих лучших бойцов защитили представителя Германской империи от рук террористов-революционеров.

Я выпрямился.

— Что произойдет дальше, Владимир Ильич? Вечером вы выступите на съезде Советов. С фактами в руках.

Ленин задумался. Потом посмотрел на всех:

—

Хорошо. План принимается. Все свободны, и никому ни слова. Вы, Краев останьтесь, есть еще один важный вопрос.

Разговор о Блюмкине и эсерах выжал из меня последние силы, но Ленин не умел останавливаться на полпути. Когда мы закончили с вопросами безопасности, он тяжело поднялся, подошел к своему рабочему столу в глубине кабинета и выдвинул ящик:

— А теперь к главному, — произнес он глухо, выкладывая перед собой толстую стопку листов, исписанных размашистым почерком Свердлова и Стучки. — Наш основной закон. Конституция.

Он пододвинул ко мне черновик. На обложке значилось: «Проект Конституции РСФСР».

— Читайте, Александр Владимирович, — Ленин устало потер переносицу. — скоро Политбюро будет рвать этот текст на части. Бухарин хочет вписать туда анархию Советов, а Сталин требует жесткой вертикали партии. Мне нужно ваше мнение. Как человека, который строит государство по чертежам, а не по цитатам из Маркса.

Я взял бумаги. Пальцы Ленина оставили на полях темные следы от карандаша. Я начал читать бегло, отмечая про себя логические дыры: Статья 4. Диктатура пролетариата... Статья 9. Вся власть Советам...

Это была мина замедленного действия. Двоевластие. Местный совет всегда сможет сказать центру «нет», прикрываясь вот этой самой статьей.

— Владимир Ильич, — я поднял глаза от текста. — Вы хотите сделать федерацию или унитарное государство?

Ленин усмехнулся уголком рта.

— Напишите как федерацию, чтобы успокоить националов. Но напишите так, чтобы любой уездный исполком знал: если его решение противоречит декрету Москвы, приедет товарищ Петровский и поставит их к стенке быстрее, чем они успеют крикнуть «Интернационал».

Я кивнул, делая пометку карандашом прямо на проекте.

— Понял. Формально, автономия республик. Фактически, железная диктатура центра через систему снабжения и продовольствия. Это можно прописать через полномочия ВЦИК отменять любые местные акты.

Ленин удовлетворенно откинулся на спинку стула.

— Вот это деловой подход. Не философия, а архитектура. Оставьте ваши замечания прямо на полях. Мы должны вбить эти гвозди в головы оппозиции до того, как они откроют рот на съезде.

Глава 9

Глава девятая. Конституция

Москва. 30 июня 1918 г. Кабинет Председателя Совнаркома.

За окном сгущались сумерки, окрашивая кремлевские стены в цвет запекшейся крови. В кабинете было душно и тихо. Я сидел напротив Ленина, перебирая пальцами карандаш. Ленин тяжело поднялся из-за стола:

— Александр Владимирович, — произнес он глухо. Его голос сел от бесконечных выступлений. — Хочу услышать Ваши замечания на наш основной закон. Конституцию РСФСР.

Ленин, глядя мне в глаза своим знаменитым прищуром, продолжил:

— Съезд проголосует. Они примут это почти единогласно. Но я хочу знать ваше мнение сегодня. Как аналитика. Как строителя государства.

Сердце пропустило удар.

— Владимир Ильич... — начал я осторожно. — Здесь написано: «Россия объявляется Республикой Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов». И ниже: «Вся власть принадлежит Советам».

Я поднял взгляд на Ленина.

— Это декларация прошлого октября. Сейчас июль. Вы сами видите, что происходит. Настоящая власть сейчас находится здесь, в этом здании, в руках узкого круга лиц. Она у ЧК, у моего НКГК, у Реввоенсовета. Если мы напишем эту фразу в Основной Закон, мы подпишем себе приговор. Любой местный комбед или уездный совет будет считать себя вправе игнорировать Москву, ссылаясь на Конституцию. Нам нужна жесткая вертикаль власти сверху вниз, а не хаос самоуправления снизу-вверх.

Ленин слушал молча, не спорил, он впитывал информацию.

— Далее, — я перевернул страницу. — Избирательная система. Статья лишает избирательных прав всех, кто живет на нетрудовые доходы.

— Это основа диктатуры пролетариата! — нахмурился Ленин.

— Это база для гражданской войны внутри страны, — возразил я. — Кто такой «нетрудовой элемент»? Священник? Врач? Инженер? Интеллигент? Мы лишаем права голоса самых образованных людей нации именно тогда, когда нам нужны их мозги для работы Госплана. Дайте им право голоса, но без права быть избранными. Пусть выбирают других, но пусть участвуют в жизни общества. Иначе они уйдут в лес к бандитам просто потому, что у них отобрали гражданство.

Ленин хмыкнул.

— Смело, товарищ Краев. Очень смело. Что еще?

Я медленно положил карандаш. В кабинете повисла тяжелая пауза.

— Владимир Ильич, — начал я осторожно, подбирая слова. — Это юридическая мина замедленного действия. Фундамент из песка.

Ленин резко обернулся от окна. Его брови сошлись на переносице.

— Что вы имеете в виду? Федерализм? Это единственный способ удержать окраины сейчас. Дать им видимость самостоятельности, пока они не поймут выгоду социализма. Это тактический маневр!

— Это декларация независимости, а не Конституция единого государства, — я встал и подошел к карте. Мой голос звучал глухо, лишенный эмоций, потому что внутри всё кричало об опасности. — Посмотрите на карту глазами историка, Владимир Ильич. Не сегодняшнего дня, а через пятьдесят лет.

Я провел пальцем по границам Украины, Кавказа и Средней Азии.

— Статья вторая говорит: «свободный союз свободных наций». Статья одиннадцатая вводит автономные областные союзы. Вы даете им право иметь свою конституцию, свой язык, свои суды. Вы закладываете принцип самоопределения вплоть до отделения. Вы думаете, что привязываете их к Москве экономикой. Но посмотрите правде в глаза: экономика разрушена. Железные дороги стоят. Единого рынка нет. Чем держится эта Федерация?

Я наклонился над столом, глядя ему прямо в зрачки.

— Только силой штыков Красной Армии. Как только центральная власть ослабнет, хоть на день, хоть на час , эти «национальные республики» вспомнят про свое право на отделение. Они заберут заводы, землю, золото... и уйдут. Потому что экономически им выгоднее торговать зерном напрямую с Турцией или Европой, чем везти его голодным рабочим Москвы через полмира.

Ленин нахмурился, прошелся по кабинету.

— Товарищ Краев, вы мыслите категориями Империи! Единой и неделимой. Мы же даем народам выбор. Свободу!

— Свобода без хлеба ведет к сепаратизму, — отрезал я. — Мы должны строить унитарное государство. Жесткий экономический центризм. Никаких своих валют в регионах. Никакой своей внешней торговли. Либо единая касса, либо страна развалится на феодальные княжества при первом же кризисе власти.

В дверь тихо постучали. Вошел Свердлов. Он молча сел в кресло, переводя взгляд с меня на Ленина. Он чувствовал напряжение.

— Яков Михайлович, — Ленин кивнул ему. — Товарищ Краёв утверждает, что наша концепция Федерации приведет к развалу страны. Говорит, нужно оставить всю власть центру.

Свердлов хмыкнул, поправляя пенсне.

— Александр Владимирович предлагает монархию под красным флагом, Владимир Ильич. Крестьянин в деревне не поймет диктатуры центра. Ему нужна своя власть на месте. Местный Совет. Свой председатель.

— И местный царек, который будет класть деньги в карман, прикрываясь лозунгами о нации, — добавил я жестко. — Смотрите на Сибирь. Там уже сидят атаманы. Дайте им статус Автономной области сегодня, завтра они объявят себя отдельным государством, со своим золотом.

Ленин тяжело вздохнул. Он подошел к своему столу, сел, сцепив пальцы в замок.

— Хорошо, — выдохнул он. — Допустим, вы правы насчет экономики. Но если мы напишем слово «Унитарное», финны поднимутся завтра же. Поляки восстанут послезавтра. Нам нужно выиграть время.

— Так давайте назовем вещи своими именами, — предложил я. — Оставьте красивые слова про «Союз» в преамбуле, которую никто не читает. Но в статьях пропишите жесткую вертикаль. Пусть местные советы управляют школами и театрами, но бюджет должен верстаться здесь. Армия должна подчиняться только Москве. А внешняя торговля, вообще быть государственной монополией Центра.

Ленин долго смотрел на меня. Затем перевел взгляд на Свердлова.

Я наклонился над столом, сокращая дистанцию.

— Владимир Ильич, национальные лидеры никогда не спрашивают народ об отделении. Народ нужен им только как декорация для трибунала или митинга. Как только местный князёк почувствует себя хозяином в своем доме, свой банк, своя милиция, он первым делом перережет пуповину с Москвой. Зачем делиться налогами с Кремлем, если можно забрать всё себе?

Я перевел дыхание, чувствуя тяжесть этих слов.

— Сейчас вы покупаете их лояльность пайком и лозунгами. Но через год-два, когда мы восстановим заводы, эти люди станут богатыми. У них будет армия, будут свои суды. И тогда ваш федеративный договор превратится в туалетную бумагу, потому что сильный региональный барон всегда захочет стать царем в своей вотчине. Нам нужна жесткая унитарная система. Единая касса. Единый бюджет. Никаких своих валют в регионах. Иначе страна развалится на куски при первом же кризисе центра.

Ленин долго молчал, постукивая карандашом по зеленому сукну стола. Затем посмотрел на Свердлова:

— Яков Михайлович, ваше мнение?

Свердлов мрачно поправил пенсне:

— Крестьянин пойдет за местным председателем, Александр. Ему плевать на интернационал, ему нужно зерно сдать поближе к дому.

— А рабочий пойдет за мной, — отрезал я. — Потому что голодному рабочему все равно, какого цвета флаг висит над банком, из которого выдают зарплату. Если Центр контролирует хлеб и золото, Центр владеет страной.

Ленин встал. Прошелся по кабинету. Остановился возле карты.

— Хорошо, — выдохнул он наконец. В голосе звучала сталь принятия тяжелого решения. — Оставьте красивые слова про «Союз» в преамбуле. Пусть Бухарин радуется. Но статьи... Статьи перепишите. Верховенство декретов Совнаркома над любыми актами местных властей. Без права вето. Никакой собственной внешней торговли для республик.

Он вернулся к столу и сел, взяв красный карандаш.

— Федерализм останется названием, товарищи. Суть должна быть имперской. Иначе через пятьдесят лет наши внуки будут воевать друг с другом из-за границ областей. Перепишите статьи с восьмой по пятнадцатую, — буркнул Ленин. —Федеративность оставим для названия, товарищи. Суть должна быть имперской.

Свердлов мрачно кивнул, делая пометку в блокноте. Идеология уступила место прагматике смерти.

Обсуждение Конституции подходило к разделу «О свободе совести». В кабинете пахло пылью и напряжением. Свердлов монотонно зачитывал статью:

— «В целях обеспечения действительной свободы совести, церковь отделяется от государства...»

Этого момента я ждал.

— Статья требует уточнения, Яков Михайлович, — мой голос прозвучал ровно. — Фраза «церковь отделяется от государства» звучит как декларация о капитуляции власти перед стихией.

Ильич вскинул голову, его глаза сверкнули фанатичным огнем:

— Это аксиома марксизма! Религия, опиум для народа! Мы не можем давать поблажек попам!

— Я не предлагаю платить им жалованье из казны, — ответил я спокойно. — Я предлагаю перестать воевать с иконами и начать управлять процессом. Посмотрите на реальность: у нас миллионы верующих. От староверов в тайге до мусульман Поволжья. Если мы напишем в законе просто «Церковь отделена», они прочитают это так: «Государство отказалось от контроля над священниками».

Я встал и подошел к карте России.

— Кто сейчас читает проповедь в деревне? Тот сельский батюшка, который вчера призывал молиться за царя. И теперь он свободен говорить что угодно, потому что государство официально устранилось. Он скажет пастве: «Советская власть безбожна, она заберет вашу землю». И мужик возьмет обрез.

Я повернулся к Ленину, который внимательно слушал, прищурившись.

— Нам нужен контроль над душами, Владимир Ильич. Не через веру, а через экономику прихода.

Ленин наклонил голову набок, его взгляд стал цепким.

— Изложите механизм, товарищ Краёв.

— Первое, — я взял карандаш. — Запись актов гражданского состояния. Рождение, брак, смерть. Сейчас этим занимается священник. Если мы заберем это себе, введем обязательную регистрацию в Советах, мы сразу увидим демографию страны. Сколько людей рождается, кто умер. Без этого нет налоговой базы. Второе. Обязательное обучение грамоте. Священник учит по Псалтыри. Мы даем ему букварь со словами «Рабы не мы». Пусть учит читать, но текст выбираем мы.

Я положил карандаш.

— Третье, самое важное. Налоги на содержание храма. По закону здание церкви принадлежит общине. Но земля под ним, государственная. Пусть община сама собирает деньги на ремонт куполов. Как только местный кулак перестанет скидываться на храм, потому что ему нужны деньги на трактор, или когда крестьяне поймут, что лучше купить детям сапоги, чем золотить крест дьякону, приход закроется сам собой. Экономическое удушение вместо расстрелов.

Свердлов, молчавший всё это время, резко поднялся.

— Вы предлагаете нам спонсировать мракобесие?! Давать золото церковникам?!

— Я предлагаю сэкономить тысячи пуль, — отрезал я. — Дайте попу бумагу с печатью Совета, разрешающую сбор пожертвований. Поставьте рядом милиционера, который следит, чтобы поп не вымогал последнее. Люди сами сдадут жадного пастыря властям за мешок картошки. А лояльное духовенство станет нашими агитаторами против белых генералов, которые часто ведут себя хуже разбойников.

Ленин встал. Прошелся по кабинету. Остановился перед картой Сибири.

— То есть вы предлагаете превратить Церковь... в департамент социального обеспечения?

— В инструмент учета населения, — кивнул я. — Контролируемый канал связи с деревней. Вместо того чтобы жечь иконы и вызывать ненависть матерей, мы сделаем религию частью государственной машины регистрации.

Ленин долго смотрел на меня. Затем хмыкнул.

— Хорошо, — произнес он глухо. — Формулировку смягчить. Написать про свободу антирелигиозной пропаганды. Чтобы Бухарин успокоился. Но суть оставить вашу. Регистрация актов, государству. Земля под церквями, наша. Экономика решает всё

Глава 10

Глава десятая. Новый союзник

Москва. Кабинет Краева. 30 июня 1918 года. Поздний вечер.

Я сидел за столом, глядя на чистый лист бумаги. День был выматывающим: мы продавили жесткий централизм Конституции, но я понимал, бумага мертва без экономической базы. Идеология питает дух, но станки работают на электричестве, угле и масле. За окном сгущалась московская ночь. Мне нужен был союзник внутри партии. Тот, чье слово весит больше моего мандата от Ленина.

Николай Иванович Бухарин. «Любимец партии». Человек, который может объяснить рабочему теорию прибавочной стоимости так, что тот пойдет умирать с улыбкой. Если Николай скажет рабочим покупать хлеб у кулака ради спасения революции, они купят.

Я снял трубку внутреннего телефона.

— Соедините с квартирой товарища Бухарина. Срочно. Дело государственной важности.

Он пришел через полчаса. Ворвался в кабинет стремительно, стряхивая капли дождя с пальто. От него пахло типографской краской и пылью московских улиц.

— Александр Владимирович? Что случилось? Голод?

— Хуже, — ответил я, указывая на кресло. — Идеологический тупик.

Бухарин сел, закинув ногу на ногу. Весь его вид говорил о нетерпении.

— Я слушаю.

— Вы знаете мои методы, Николай Иванович, — начал я. — Меня считают палачом контрреволюции. Но сейчас мне нужен экономист, а не инквизитор. Нам нужно легализовать то, что уже происходит стихийно.

Бухарин нахмурился:

— О чем вы?

— О свободе торговли излишками, — произнес я прямо.

Лицо Бухарина исказилось, словно от зубной боли.

— Это реставрация капитализма! Мелкобуржуазная стихия сожрет диктатуру пролетариата!

— Она нас сожрет быстрее, если дети рабочих будут плакать от голода, — отрезал я. — Посмотрите правде в глаза, Николай. Рабочий стоит у станка шестнадцать часов. Он голоден. Рядом сидит спекулянт, меняющий золото на муку. Рабочий видит это и думает: где справедливость? Дайте ему возможность купить эту муку законно.

Бухарин вскочил.

— Вы предлагаете лечь под лавочника! Вернуть мир капитала ради миски похлебки!

— Я предлагаю спасти Советы руками самих Советов, — мой голос стал жестким. — Владимир Ильич поддержал мою линию. Конституция будет красной на бумаге. Но работать она должна здесь, на земле. Сытый человек берет винтовку только для защиты своего дома, а не чтобы грабить соседа.