Лёня Птичкин и Саль: дело о торте-сквернослове

Лёня поднял взгляд.

– И?

– И мой вывод, с вероятностью в 82%, – продолжил САЛЬ с серьёзностью учёного, – что мы имеем дело не с целенаправленным преступлением, а с частным случаем «кулинарного троллинга». Осуществлённого группой некомпетентных лиц. Возможно, это был несанкционированный перформанс в духе «искусство против глазури». Спонтанный, глупый и примитивный.

– Перформанс? – Лёня скептически хмыкнул. – Кто и зачем?

– Зачем? Для славы в узких кругах. Для хайпа. – САЛЬ сделал паузу. – А кто… По перекрестным данным из соцсетей, завтра в арт-кластере «Блинная-2» стартует фестиваль маргинального кондитерского искусства. Там как раз будут и розовые мастики, и синие блёстки, и деконструкция тортов как символа буржуазности. И главный спикер – некий куратор, известный под псевдонимом «Критик в шоколаде». Его стиль письма… очень напоминает язвительные комментарии в блоге нашей милой Алисы.

Лёня замер. Это было слишком… удобно для теории заговора.

Лёня тяжко вздохнул. Его взгляд снова упал на разложенный на столе бардак. Розовое, синее, мясное. Это действительно напоминало какую-то дурацкую инсталляцию. Может, САЛЬ и прав, и вся эта история – просто чей-то глупый, дорогой розыгрыш?

Он собрал улики обратно в папку, оставив на столе только пустой стакан и бутылку аспирина. Запил таблетку остатками холодного, горького чая. За окном давно стемнело.

Глава 2. Блины, смех и синий леденец

I Визит в кафе «Танцующий Самса»

Кафе «Танцующий Самса» оказалось не арт-кластером, а небольшой забегаловкой, втиснутой между парикмахерской и ломбардом. Из открытой двери валил густой, жирный пар, пахнувший жареным тестом и бараниной. Внутри гудели вентиляторы, пытаясь справиться с жаром от раскалённых жаровен.

Лёня протиснулся между столиками, чувствуя, как его поношенная куртка здесь выглядит чуть ли не парадно-выходной. Он огляделся. У стойки с самсовыми горками, методично перебирая чётки, сидел Степан Игнатьевич. Он пил чай из грубого стакана в подстаканнике и смотрел на происходящее с видом верховного судьи.

– Степан Игнатьевич? – окликнул его Лёня, подходя.

Старик поднял глаза, узнал, кивнул на стул напротив.

– Детектив. Чебурек рекомендую. Тут их делают по уму, а не для фоток.

– Спасибо, я… не за этим. Хотел спросить. Вы тут частый гость?

– Каждый день. Порядок тут, по крайней мере, в тесте. И тихо. – Он бросил взгляд на кухню, где повар с грохотом выбивал лепёшку о край стола. – Относительно.

– Я ищу одного человека, – начал Лёня, опускаясь на стул. – Могли ли вы видеть тут кого-то, кто… ну, интересовался тортами? Или был не в себе. Или злился на кондитеров.

Степан Игнатьевич хмыкнул, отпивая чай.

– Я чебурек уважаю. Торт – это несерьёзно. Сахарная вата. Но… – он положил чётки на стол, – был тут один тип, неделю назад, может, дней десять. Непонятный. Сидел вон там, в углу. Всё в телефоне своём тыкал, смотрел. И не просто смотрел, а… злобно хмыкал. Будто ему там, на экране, личное оскорбление показывали.

– Запомнили, как он выглядел?

– Молодой. В очках. В толстовке с этим… единорогом цветным. – Степан Игнатьевич брезгливо поморщился. – Как ребёнок.

В кармане Лёни раздался еле слышный, но торжествующий щелчок.

– Совпадение на 91%, – мгновенно отозвался САЛЬ. – С описанием Глеба «Пряничного Человека». Вплоть до идиотской толстовки, которую он надевает для «контакта с молодой аудиторией» согласно его же постам. Наш традиционалист не только пряники печёт, но и в чебуречной злобствует на чужие торты. Очень цельно.

Лёня почувствовал, как в усталой голове что-то щёлкает. Новая деталь. Не просто «видели у мусорок», а «злобно хмыкал над тортами в телефоне» в деньгах, максимально далёких от его эстетики.

– Он что-нибудь говорил? С кем-то общался?

– Нет. Сидел, хмыкал, два чебурека съел и ушёл. – Степан Игнатьевич снова взял чётки. – Он вам нужен?

– Очень, – сказал Лёня, вставая. – Спасибо вам.

– Да ничего. Только чебурек попробуйте, раз уж пришли. А то один чай пьёте, как пустой человек.

Лёня кивнул, заказал у стойки чебурек на вынос и вышел на улицу. Горячий, жирный пакет обжигал пальцы.

– Ну что, – сказал он, откусывая хрустящий край. – Теперь у нас есть свидетельство его неприязни. Конкретной, личной.

– И место, где он её культивировал, – добавил САЛЬ. – Вдали от своей пряничной пещеры. Где его никто не знал и он мог позволить себе расслабиться и поныть. Очень человечно. И очень глупо. Прямо как искать вдохновение для мести в забегаловке. Что, кстати, вкусно?

– Неожиданно, – пробормотал Лёня с полным ртом. – Теперь едем к нему. Теперь с вопросами про то, что он там такого обидного в телефоне рассматривал, что аж чебурек не лез.

– План, – одобрил САЛЬ. – Прямолинейно и с гастрономическим подтекстом. Я уже скачиваю расписание его ближайших стримов. Уверен, он сейчас будет что-то разоблачать. С пеной у рта.

II Опознание «тортоненавистника»

Горячий чебурек так и остался недоеденным, лежа на пассажирском сиденье машины, когда Лёня выезжал из двора. Жир пропитал бумажный пакет, оставив полупрозрачное пятно. Но мысли Лёни были далеко от еды. В голове крутился образ: угловой столик в забегаловке, молодой человек, уткнувшийся в экран, и это тихое, ядовитое «хмыканье» – отличная звуковая иллюстрация к профессиональной зависти.

«Молодой. В очках. Толстовка с единорогом, – мысленно повторял Лёня. – Слишком узнаваемо. Слишком глупо».

Он притормозил у обочины, ещё раз оглядевшись по сторонам, будто ожидал увидеть самого Глеба, крадущегося за углом с мешком пряничного теста. Вместо этого он услышал характерный лёгкий щелчок – звук обрабатываемых данных.

– Ну что, детектив, будем играть в угадайку? – голос САЛЯ прозвучал без преамбулы. – Или ты уже сам догадался, что описание нашего чебуречного затворника идеально ложится на известный нам силуэт?

– Лежит, как корж на противень, – мрачно согласился Лёня. – Но одно дело – предположение. Другое – доказательство.

– Доказательство? Пожалуйста, – с лёгким пренебрежением ответил ИИ. На экране телефона, лежащего в держателе, возникло разделённое пополам изображение. Слева – расплывчатый скриншот с камеры наблюдения «Танцующего Самсы» (как САЛЬ до него добрался, Лёня предпочёл не спрашивать), где в углу действительно был силуэт человека в очках и толстовке с неясным, но ярким рисунком. Справа – фотография Глеба «Пряничного Человека» с его же ВК-профиля. Он стоял в своей мастерской, среди досок, в той самой толстовке. Крупный, розовый единорог сиял на чёрном фоне.

– Программа распознавания образов даёт совпадение по ключевым точкам на 91%, – продолжил САЛЬ. – Осанка, посадка головы, форма оправы очков. Анализ цвета и паттерна одежды – почти полное соответствие. Это он. Вопрос: что он там делал?

– Злился, – коротко сказал Лёня, снова трогаясь с места. Навигатор уже показывал путь к мастерской Глеба. – Смотрел на чужие торты и злился. Возможно, на торты Кати в частности. Это даёт его неприязни очень личную окраску.

– Прекрасный вывод, – с восхищением протянул САЛЬ. – Значит, у нас чудак-ретроград с обострённым чувством профессиональной ревности. И теперь мы едем к нему как к потенциальному мстителю, который, ко всему прочему, был замечен в районе преступления в подозрительное время. Ситуация проясняется. И пахнет уже жжёным сахаром. Причём, в прямом смысле. Его последний стрим, если верить анонсам, назывался «Разоблачаем шифон: почему ваши торты – это обман».

Мастерская Глеба была уже эпицентром назревающего конфликта. Лёня припарковался, гася двигатель. Он посмотрел на фасад, где в окне по-прежнему виднелись силуэты пряничных досок.

– Значит, план такой, – сказал он, обращаясь скорее к самому себе. – Давим на личное. На ревность. На его присутствие у дома Кати. На его «творческий кризис», который он заедал чебуреками. Посмотрим, как долго продержится его маска безразличного художника.

– Отличный план, – согласился САЛЬ. – Я же, на всякий случай, запущу анализ его финасовых транзакций за последний месяц. Вдруг он заказывал те самые синие блёстки или ядовито-розовую мастику не для «Смурфиков», а для более личного проекта. Для проекта под названием «Месть».

Лёня вышел из машины, поправляя куртку. Он чувствовал, как азарт – холодный, профессиональный – понемногу вытесняет усталость. Загадка начинала обретать контуры. Пусть уродливые, пусть абсурдные, но контуры. И где-то в их центре стоял молодой человек в очках, с единорогом на груди и с пряником в руке, который, возможно, оказался куда горше, чем он предполагал.

III Стример-традиционалист и его пряничный манифест

Дверь в мастерскую была приоткрыта. Оттуда доносился негромкий, но наполненный пафосом голос, звучавший так, будто его владелец обращался к потомкам с балкона Зимнего дворца.

– …и они называют это искусством! Слой безе, слой крема, слой агара! Пустота, завёрнутая в химический ароматизатор!

Лёня заглянул внутрь. Глеб сидел перед камерой на фоне стены с пряничными досками, но сегодня он преобразился. На нём было нечто среднее между старинной рубахой и театральным жабо – белое, с кружевами у горла. В руках он держал большой, темный пряник в форме медальона и с выражением святой скорби разламывал его пополам с громким, сухим щелчком.

– Вот она! – воскликнул он, поднимая половинки к объективу. – Истинная сладость! Плотность! Насыщенность мёда и гвоздики! Душа, запечённая в тесте! Не то что ваши меренговые облака, которые таят, не оставляя во рту ничего, кроме чувства вины за потраченные деньги!

В углу экрана монитора, куда смотрел Глеб, бежал чат. Комментарии мелькали: «Глебушка, в точку!», «Долой шифон!», «А как же мои макаруны?». Кондитер-традиционалист казался на пике своего идеологического триумфа.

Лёня, вошёл в кадр. Глеб вздрогнул, его пафосный настрой на мгновение дрогнул, сменившись растерянностью, но он мгновенно взял себя в руки. Его лицо озарила театрально-радостная улыбка.

– А! Посланник из мира декаданса! – провозгласил он, обращаясь уже и к Лёне, и к зрителям. – Вы слышали зов простоты? Хотите, научу вас печатному прянику? Опустите руки в настоящее тесто, а не в безжизненный крем!

– Я хочу поговорить о торте, – глухо сказал Лёня, останавливаясь прямо перед столом. – О том самом, со стрима Кати.

Глеб замер. Он быстро взглянул на камеру, потом на Лёню, и его глаза по-настоящему округлились – на этот раз без игры.

– Друзья, у нас небольшая техническая пауза! Сию минуту вернусь! – он нажал кнопку, и красная лампочка на камере погасла. Весь его пафос испарился, как спирт с горячей сковороды.

– Вы не могли подождать? Я был в эфире!

– Вы были в эфире и тогда, когда Катя плакала над своим испорченным тортом. Вы это видели?

Глеб откинулся на спинку стула, снял очки и устало протёр переносицу. Теперь он выглядел просто уставшим, нервным молодым человеком.

– Видел. Как и половина города. Грустное зрелище.

– Грустное? Или… божественное провидение? Карма за отход от традиций? – Лёня повторил его же пафосные формулировки, но сухим, казённым тоном.

Глеб фыркнул.

– Не надо передёргивать. Я говорю о принципах. А то, что случилось… это вандализм. Глупый и пошлый. Я к этому не имею отношения.

– Но у вас был к этому личный интерес. Мы знаем, что вы бывали в забегаловке у её дома. И рассматривали в телефоне что-то, что вас сильно злило. Скорее всего, те самые торты-шифоны.

В глазах Глеба мелькнула паника, быстро подавленная вспышкой гнева.

– Вы следите за мной?

– Я собираю информацию. Вы злились на её успех?

– Я злюсь на лицемерие! – выкрикнул Глеб, вскакивая. – Она продаёт воздух! А люди сметают! А я годами изучаю рецепты, восстанавливаю технологии, а меня слушают три человека да бабушка из Белгорода! Да, я злюсь! Это несправедливо! Но я не подлец! У меня есть алиби!

– Ваш эфир. «Читаем рецепты из поварской книги 1873 года вслух», – с места, не меняя тона, произнёс Лёня. – Начался за час до её стрима. Вас великолепно было слышно и видно всё время?

Глеб замялся. Его уверенность дала трещину.

– Да… конечно. Запись есть…

– Запись есть, – вмешался САЛЬ, его голос прозвучал из кармана Лёни, заставив Глеба вздрогнуть. – Но анализ аудиодорожки показывает интересные вещи. Первые сорок минут вы читали действительно старый рецепт. А потом… включили заранее записанную начитку. На фоне слышны одни и те же фоновые шумы в цикле. Вы могли отлучиться. На десять минут. Как раз чтобы сгонять к соседнему дому и… подбросить что-нибудь. Или просто постоять у мусорных баков в толстовке с единорогом.