Мертвая зона

— Слышала, у тебя была весёлая вылазка, — сказала Лиса, откусывая от куска хлеба. Хлеб был чёрствым, и она жевала его долго.

— Слышала или знаешь?

— Знаю. — Лиса ухмыльнулась. — «Рынок» знает всё. У меня даже ставки принимают, кто из чистильщиков вернётся из следующей вылазки. Ты, кстати, в фаворитах.

— Приятно.

— Не обольщайся. Фаворит — не значит «выживет». Фаворит — значит «на него больше ставят».

Кира посмотрела на неё.

— Ты пришла меня предупредить?

Лиса перестала жевать. Улыбка исчезла.

— Я пришла сказать, что на встрече с Громом тебе лучше молчать. Он не любит Станцию. Он особенно не любит людей со значками. Если ты скажешь что-то не то — он может решить, что ты не нужна.

— Спасибо.

— Не за что. — Лиса снова улыбнулась. — Я иду с вами. Верес попросил. Сказал, что я знаю «Рынок» лучше всех.

Кира кивнула. Это было логично. Лиса работала на «Рынок», но давно уже ходила между фракциями, как кошка между столами. Ей доверяли все. И никто.

— Лиса.

— М?

— Ты видела когда-нибудь «Венца» вблизи?

Лиса помолчала. Она отложила хлеб и вытерла руки о куртку.

— Один раз, — сказала она. — Два года назад. Я была в Зоне, у реки. Он стоял на другом берегу. Просто стоял и смотрел. Я не двигалась. Он не двигался. Потом он ушёл.

— Он смотрел на тебя?

— Да. — Лиса посмотрела на неё внимательно. — А что?

Кира не ответила. Она думала о том, что «Венец» смотрел на неё так же. Спокойно. Осмысленно. Будто узнал. И она не знала, что это значит. Может, ничего. Может, всё.

В шесть они вышли. Верес шёл впереди, в бронежилете, с пистолетом на бедре. Бронежилет был тяжёлым, и Верес шёл медленнее обычного. Рядом — двое патрульных, молодые, с автоматами. Кира — за ними. Лиса — замыкающей, с ножом на поясе и улыбкой, которая ничего не значила. «Рынок» был в трёх кварталах от Станции, на границе нейтральной территории. Третий склад — длинное бетонное здание с высокими воротами и запахом старой рыбы. Запах был настолько сильным, что Кира почувствовала его за квартал. Вокруг склада стояли палатки, горели костры, и люди торговались, кричали, смеялись. Кто-то играл на гитаре — три струны, фальшиво. У входа их ждали.

Гром стоял посреди склада. Он был ещё больше, чем помнила Кира. Метр девяносто, может, больше. Плечи — как дверной проём. В руке — молот, переделанный из кувалды, с приваренной к рукояти цепью. Цепь была длинной и волочилась по полу. За ним — четверо «Сороковых». Молодые, злые, с оружием. У одного была татуировка на шее — круг с семью точками. Кира знала этот символ. «Хор». Рядом с Громом стоял старик. Кира не сразу поняла, кто это. Потом увидела: лицо было спокойным, глаза — мутные, белые, как у слепого. Он держал трость, но не опирался на неё. Трость была из тёмного дерева, с резной ручкой.

— Верес, — сказал Гром. Голос был низкий, как будто шёл из глубины.

— Гром.

Они смотрели друг на друга секунду. Потом Гром перевёл взгляд на Киру.

— Это она?

— Она, — сказал Верес. — Видела «Венца». Может описать.

Гром подошёл. Он был так близко, что Кира чувствовала запах — порох, пот и что-то ещё, металлическое. Он смотрел на неё сверху вниз, и в его глазах не было ни злости, ни любопытства. Только оценка.

— Говори, — сказал он.

Кира рассказала. Про то, как «Венец» вышел из переулка. Про то, как пули отскакивали от его плеч. Про то, как он шёл — медленно, спокойно, не обращая внимания на выстрелы. И про то, как он остановился, когда она бросила дымовые шашки. Она говорила ровно, не торопясь, и смотрела Грому в глаза. Гром слушал молча. Когда она закончила, он повернулся к старику.

— Слепой?

Старик сделал шаг вперёд. Его белые глаза смотрели куда-то сквозь Киру.

— Он не остановился, — сказал Слепой. — Он дал ей уйти.

Кира почувствовала, как холодок прошёл по спине.

— Почему? — спросила она.

Слепой улыбнулся. Улыбка была неприятная.

— Потому что он тебя знает.

Тишина на складе стала плотной. Кира слышала, как где-то капает вода, как скрипит цепь на молоте Грома, как дышит Лиса за её спиной.

— Что это значит? — спросил Верес.

Слепой не ответил. Он повернулся и пошёл обратно в тень, к своим. Гром посмотрел на Киру ещё раз — долго, внимательно — и сказал:

— Она идёт с нами.

— Что? — Кира шагнула вперёд. — Я не...

— Ты идёшь с нами, — повторил Гром. — «Венец» тебя знает. Значит, ты — приманка. Мы найдём его логово, и ты будешь там. — Он помолчал. — Или ты боишься?

Кира посмотрела на него. На Вереса. На Лису, которая стояла в стороне и не улыбалась.

— Я не боюсь, — сказала она.

— Хорошо. — Гром повернулся к своим. — Выходим завтра. На рассвете.

Он пошёл к выходу. «Сороковые» двинулись за ним. Слепой остался на секунду, посмотрел на Киру своими белыми глазами и сказал тихо, так, что слышала только она:

— Он не просто тебя знает. Он тебя ждёт.

И ушёл.

Глава 5. Лиса. Рынок

«Рынок» никогда не спал. Даже ночью, когда торговцы закрывали лотки и гасили костры, здесь кто-то был. Кто-то всегда был. Кто-то всегда что-то продавал, покупал, выменивал, крал. «Рынок» был живым организмом, и Лиса была одной из его артерий. Она сидела на ящике у третьего склада и смотрела, как догорает костёр. Огонь был слабым, и дым поднимался вверх, к тёмному небу. Рядом с ней лежал рюкзак — старый, потрёпанный, с множеством карманов. В карманах было всё: патроны, документы, деньги, чужие письма, чужие секреты. Лиса не любила носить оружие. Оружие привлекало внимание. А ей нужно было, чтобы её не замечали.

Она работала на «Рынок» с двенадцати лет. Сначала — курьером. Потом — информатором. Потом — кем-то, у кого не было названия. Она знала всех. Она знала, кто с кем спит, кто кому должен, кто кого ненавидит. Она знала, где хранят патроны, где прячут еду, где держат пленников. Она знала больше, чем кто-либо на «Рынке». И это было её оружием.

— Лиса.

Она подняла голову. Перед ней стоял Крыс — мелкий, суетливый, с крысиным лицом и вечно бегающими глазами. Он был информатором, как и она, но хуже. Он продавал всё, что знал, и не задавал вопросов. Лиса его не любила. Но он был полезен.

— Что?

— У нас гости. — Крыс оглянулся. — Люди из «Хора». Они ищут Киру.

Лиса нахмурилась.

— Зачем?

— Говорят, у них послание от «Венца».

Лиса встала. Она не спросила, откуда он знает. Крыс всегда знал. Это было его единственное достоинство.

— Где они?

— В третьем складе. Ждут.

Лиса взяла рюкзак.

— Хорошо. Я пойду.

Она шла через «Рынок» и смотрела по сторонам. Ночь была тихой, но это была обманчивая тишина. «Рынок» умел быть тихим перед тем, как стать громким. Лиса знала это. Она видела, как «Рынок» взрывался — когда делили товар, когда кто-то кого-то предавал, когда появлялся новый игрок. Она видела, как люди убивают друг друга из-за патронов, из-за еды, из-за места у костра. Она видела, как умирают. И она знала, что это может случиться с каждым. Даже с ней.

У входа в третий склад стояли двое в белых балахонах. Лиса остановилась.

— Я Лиса. Меня ждут.

Один из них кивнул и открыл дверь.

Внутри стояла женщина. Лет тридцати, с гладко зачёсанными волосами и спокойным лицом. Она была в белом балахоне, но без капюшона. На её груди был вышит символ — круг с семью точками. Лиса знала этот символ. «Хор».

— Сестра Вера, — сказала Лиса.

Женщина улыбнулась.

— Ты знаешь меня?

— Я знаю всех. — Лиса пожала плечами. — Это моя работа.

Вера посмотрела на неё внимательно.

— Ты — Лиса. Информатор. Ты знаешь «Рынок» лучше всех. Ты знаешь, где Кира.

— Может быть. — Лиса скрестила руки на груди. — А может, и нет.

— У меня послание от «Венца». — Вера протянула конверт. — Он просил передать это ей.

Лиса взяла конверт. Он был запечатан воском — тёмно-красным, с оттиском круга и семи точек.

— Что внутри?

— Он не сказал. — Вера улыбнулась. — Но он сказал, что она поймёт.

Лиса повертела конверт в руках. Она думала о том, что может быть внутри. Приказ? Приглашение? Угроза? Она не знала. Но она знала, что Кира должна это увидеть.

— Хорошо, — сказала она. — Я передам.

Вера кивнула.

— Я знала, что ты согласишься.

Она повернулась и пошла к выходу. У двери остановилась.

— Лиса. — Она обернулась. — «Венец» сказал ещё одну вещь. Он сказал, что ты — не просто информатор. Ты — та, кто знает, когда нужно молчать. И когда нужно говорить. — Она помолчала. — Он сказал, что ты понадобишься.

И вышла.

Лиса осталась стоять в пустом складе, с конвертом в руке. Она смотрела на него и думала о том, что «Венец» знает о ней больше, чем она думала. И это было неприятно.

Она нашла Киру в коридоре Станции. Кира стояла у окна и смотрела на стену. Её лицо было усталым, и в глазах было что-то, чего Лиса раньше не видела. Что-то похожее на страх.

— Кира.

Кира обернулась.

— Что?

— У нас гости. — Лиса подошла ближе. — На «Рынке». Только что пришли. Люди из «Хора».

Кира нахмурилась.

— Что им нужно?

— Они ищут тебя. — Лиса помолчала. — Говорят, у них есть послание от «Венца».

Они шли на «Рынок» вместе. Лиса — впереди, быстрая и тихая, как всегда. Кира — за ней, с автоматом на плече. Ночь была тёмной, и только редкие фонари освещали дорогу.

— Лиса, — сказала Кира.

— М?

— Почему ты помогаешь мне?

Лиса не обернулась.

— Потому что ты не врёшь. — Пауза. — И потому что «Рынок» — это не только торговля. Это ещё и люди. А люди должны знать правду.

— Ты веришь в правду?

— Я верю в информацию. — Лиса усмехнулась. — Правда — это информация, которую кто-то хочет скрыть. А я не люблю, когда что-то скрывают.

Кира помолчала.

— А если правда убьёт тебя?

— Тогда я умру. — Лиса пожала плечами. — Но я умру, зная, что не молчала.

Они вошли в третий склад. Вера стояла в центре, и её лицо было спокойным.

— Кира, — сказала она. — Я ждала тебя.

— Кто ты?

— Сестра Вера. — Она слегка поклонилась. — Я пришла от имени «Венца». Он просил передать тебе это.

Она протянула Кире конверт. Кира взяла его.

— Что внутри?

— Он не сказал. — Вера улыбнулась. — Но он сказал, что ты поймёшь.

Кира сломала печать. Воск треснул, и внутри был лист бумаги. На нём — несколько строк, написанных от руки. Почерк был неровный, будто писавший с трудом владел рукой. «Кира. Они придут за мной завтра. Я знаю. Я не буду сопротивляться. Но перед тем, как они меня возьмут, я должен тебе кое-что показать. Приходи в коллектор до рассвета. Одна. Если приведёшь кого-то — я уйду, и ты никогда не узнаешь правду. — А.»

Кира посмотрела на Веру.

— Он знает, что Станция готовит отряд?

— Он знает всё, что происходит на Станции. — Вера помолчала. — У него есть глаза и уши. Даже здесь.

— И он не будет сопротивляться?

— Он устал, — сказала Вера. — Он ждал тебя десять лет. Он хочет, чтобы ты узнала правду. А потом — пусть будет что будет.

Кира стояла, держа лист в руке. Она думала о Вересе. О Громе. О Станции. Обо всех, кто хотел использовать её — как приманку, как оружие, как ключ. И она думала об Андрее. О человеке, который ждал её десять лет.

— Хорошо, — сказала она. — Я приду.

Вера кивнула.

— Я знала, что ты согласишься.

Она повернулась и пошла к выходу. У двери остановилась.

— Кира. — Она обернулась. — «Венец» сказал ещё одну вещь. Он сказал, что ты не просто ключ. Ты — причина. Всё, что произошло, началось с тебя. И всё, что произойдёт, закончится тобой.

И вышла.

Кира осталась стоять в пустом складе, с листом в руке, и смотрела на стену. Стена была бетонной, серой, и на ней было пятно — старое, тёмное, похожее на карту. Она не знала, что это значит. Но она знала, что должна идти.

Лиса стояла у входа. Она смотрела на Киру и видела, как та читает лист. Она видела, как её лицо меняется — от недоверия к страху, от страха к решимости.

— Что там? — спросила Лиса.

Кира подняла глаза.

— Он хочет, чтобы я пришла. Одна. До рассвета.

Лиса помолчала.

— Это ловушка.

— Может быть. — Кира сложила лист. — Но я пойду.

— Почему?

— Потому что если я не пойду — я никогда не узнаю правду. — Кира посмотрела на неё. — А я устала не знать.

Лиса смотрела на неё. Долго. Потом сказала:

— Тогда я пойду с тобой.

— Он сказал — одна.

— Я не пойду в коллектор. — Лиса пожала плечами. — Я буду ждать снаружи. Если что — я смогу помочь.

Кира помолчала. Потом кивнула.

— Хорошо.

Глава 6. Рассвет

Вышли, когда небо было серым, как старая простыня. Кира стояла у ворот Станции с рюкзаком за плечами. Рюкзак был старым, с порванной лямкой, которую она подшила суровой ниткой. Нитка была толстой, и узел получился большим, и он давил на плечо. В рюкзаке были аптечка — бинты, жгут, антисептик, несколько ампул с обезболивающим, — две фляги воды, сухпай на три дня и шесть туб с реагентом, которые она не отдала Вересу. Он не спрашивал. Она не объясняла. Между ними давно было молчаливое соглашение: она делает свою работу, он не лезет в её сумку.

Утро было холодным. Над стеной висел туман — густой, белый, он цеплялся за бетон и не хотел уходить. Где-то за стеной каркала ворона, и её голос был хриплым, будто она простудилась. Кира подышала на руки — они замёрзли, пока она шла от казармы до ворот, — и посмотрела на часы. Пять сорок. Отряд Грома должен был ждать за шлагбаумом. Она проверила автомат. Потом проверила фляги. Потом снова автомат. Руки хотели чем-то заняться, и она не мешала им. Она думала о том, что это может быть её последняя вылазка. Не потому, что она боялась. Просто она всегда так думала перед выходом. Это помогало быть внимательнее.

Отряд Грома ждал за шлагбаумом. Семеро. Кира пересчитала их взглядом, пока шла. Гром — впереди, молот на плече, лицо каменное. Он стоял неподвижно, как памятник, и туман вился вокруг его плеч. На нём была тяжёлая куртка, перепоясанная ремнём, и на ремне висели ножны и сумка. Он не смотрел на неё. Он смотрел в сторону Зоны, будто уже был там. Слепой — рядом с ним, с тростью, но шёл уверенно, будто видел дорогу лучше всех. Он был в длинном плаще, который был ему велик, и плащ шевелился на ветру, как живой. Его белые глаза были устремлены куда-то вперёд, и Кира не понимала, что он там видит. Дальше — двое близнецов, которых Кира раньше не встречала. Одинаковые куртки, одинаковые бритые головы, одинаковые ножи на поясах. Один нёс дробовик, второй — арбалет. Они стояли плечом к плечу и смотрели на неё с одинаковым выражением — не то любопытство, не то насмешка. Кира не могла их различить. Потом — женщина лет сорока с обветренным лицом и шрамом на шее. Шрам был длинным, розовым, и он шёл от уха до ключицы. Она держала винтовку так, как держат продолжение руки. Гром называл её «Сова». Она посмотрела на Киру и кивнула — коротко, без улыбки. За ней — парень лет двадцати, худой, с длинными руками и бинтом на запястье. Бинт был грязным, и из-под него выглядывал край раны. Он всё время что-то вертел в пальцах — гайку, кажется. Гайка была большой, тяжёлой, и он перебрасывал её из ладони в ладонь, и она блестела. И замыкал — Тик. Подросток, которого Кира видела на «Рынке». Он нёс сумку с самодельными взрывпакетами и ухмылялся так, будто шёл на прогулку. На его куртке было пятно, которое он не пытался оттереть. Он помахал Кире рукой.

Лиса уже стояла рядом с ними. Она подошла к Кире, когда та приблизилась. На Лисе была та же тёмная куртка, и в карманах у неё что-то позвякивало.

— Познакомились?

— Ещё нет.

— Близнецы — Гвоздика и Штырь. Не спрашивай, кто из них кто. Они сами путаются. Сова — снайпер, лучший в городе. Парень с гайкой — Мелкий, он сапёр, но хуже Корня. Тик ты знаешь.

— А Слепой?

Лиса помолчала. Она посмотрела на старика, который стоял неподвижно, положив руки на трость.

— Слепой — это отдельно. Он не «Сороковой». Он вообще непонятно кто. Живёт в Зоне, ходит где хочет, говорит загадками. Гром его слушает. — Она понизила голос. — И остальные тоже. Он будто чувствует заражённых. Говорят, он сам «Венец», только не до конца.

Кира посмотрела на старика. Тот стоял неподвижно, и его белые глаза были устремлены куда-то в сторону стены.

— Он сказал, что «Венец» меня ждёт, — сказала Кира.

— Слепой много чего говорит.

— Ты думаешь, он врёт?

Лиса не ответила. Она просто пожала плечами и отошла.

Гром поднял руку.

— Слушаем. Идём к реке. Там, за старым мостом, начинаются тоннели. По тоннелям — до четвёртого коллектора. В коллекторе — логово. — Он посмотрел на Киру. — Ты идёшь в середине. Слепой — впереди. Если что — не геройствуй. Ты нам нужна живой.

— Поняла.

— Хорошо. — Гром опустил руку. — Двинулись.

Они вошли в Зону. Первые два часа прошли спокойно. Слишком спокойно. Кира шла между Совой и Мельким, держа автомат у бедра, и считала шаги. Улицы были пустыми. «Пустых» не было. «Шитых» тоже. Только ветер гонял по асфальту обрывки газет и сухие листья. Газеты были старыми, выцветшими, и на них ещё можно было разобрать заголовки — что-то про выборы, про погоду, про футбол. Кира смотрела на них и думала о том, что где-то когда-то люди читали эти газеты и обсуждали их за завтраком.

Сова молчала. Она шла слева, и её винтовка была направлена вперёд, и её глаза постоянно двигались — от окна к окну, от крыши к крыше. Она была спокойной, как человек, который делает это каждый день. Мелкий вертел свою гайку и иногда поглядывал на Киру, будто хотел что-то спросить, но не решался. На третьем часу Тик догнал Киру и пошёл рядом. Он был ниже её на голову, и его куртка была ему велика, и рукава свисали до пальцев.

— Слышал, ты видела «Венца», — сказал он.

— Видела.

— И он тебя не убил?

— Не убил.

Тик присвистнул. Свист получился громким, и Сова обернулась и посмотрела на него. Тик пригнулся и виновато улыбнулся.

— Круто. А я один раз видел «Шитого» вблизи. Он мне вот здесь, — он показал на плечо, — кожу прокусил. Я думал, всё. А Гром его молотом — хрясь. И нету. — Он засмеялся. — Гром вообще зверь. Он один раз на «Венца» пошёл. Один. С молотом. Вернулся весь в крови, но вернулся.

— И «Венец»?

— Ушёл. — Тик пожал плечами. — Гром говорит, он его запомнил. Говорит, найдёт.

Кира посмотрела на Грома — тот шёл впереди, не оборачиваясь. Его спина была широкой, и молот покачивался на плече в такт шагам.

— А почему он так хочет до «Венца» добраться?

Тик помолчал. Улыбка с его лица исчезла. Он посмотрел на Грома, потом на Киру.

— У него брат был. Младший. Хороший парень, весёлый. Они вместе в Зону ходили. А потом «Венец» вышел из тоннелей. Брат остался прикрывать. — Тик сглотнул. — Гром его нашёл через два дня. Не целиком.

Кира ничего не сказала.

— Гром с тех пор не улыбается, — добавил Тик. — Вообще. Никогда.

Мост через реку был разрушен посередине. Они перебрались по балкам — по одному, медленно, страхуя друг друга. Кира шла третьей. Под ней была вода, тёмная и неподвижная, и в ней что-то плавало. Она старалась не смотреть. Балки были скользкими от влаги, и на них был мох, и Кира шла, глядя себе под ноги. На другом берегу начинались тоннели. Вход был тёмным, широким, с обвалившейся аркой. Изнутри тянуло холодом и сыростью. Кира включила фонарь. Луч выхватил бетонные стены, покрытые мхом, и рельсы, уходящие в темноту. Мох был серо-зелёным, и в нём что-то копошилось — может, насекомые, может, просто тень.

— Дальше — тихо, — сказал Гром. — Слепой, вперёд.

Слепой прошёл вперёд. Он не включал фонарь. Он шёл в темноте, постукивая тростью по рельсам, будто слушал. Звук трости был ритмичным — тук, тук, тук, — и в нём было что-то успокаивающее.

— Чисто, — сказал он через минуту. — Пока чисто.

Они вошли. Тоннель тянулся долго. Кира сбилась со счёта шагов на второй тысяче. Стены давили. Воздух был спёртым, и в нём чувствовался металлический привкус — тот самый, который она почувствовала, когда «Венец» вышел из переулка. Пахло ржавчиной и старой водой. Она остановилась.

— Здесь что-то не так.

Гром обернулся.

— Что?

— Воздух. — Кира вдохнула. — Он был здесь. Недавно.

Слепой остановился. Повернул голову.

— Она права, — сказал он. — Он прошёл здесь. Час назад. Может, меньше.

Гром сжал молот.

— Куда?

— Вперёд. — Слепой показал тростью в темноту. — К коллектору.

Они двинулись дальше, быстрее. Кира чувствовала, как напряжение растёт. Близнецы перестали переговариваться. Сова сняла винтовку с плеча. Мелкий спрятал гайку в карман. Потом они услышали. Не шаги. Не дыхание. Другое. Тихий, ритмичный звук. Будто кто-то царапал бетон — медленно, в такт.

— «Шитые», — прошептал Тик. — Много.

Гром поднял руку. Отряд замер. Из темноты вышли они. Сначала один. Потом второй. Потом ещё и ещё. Десяток. Два. Три. Они выходили из боковых ответвлений тоннеля, из ниш, из темноты — медленно, сгорбленные, с длинными руками, с головами, которые дёргались в стороны, будто принюхивались. Их глаза светились в свете фонарей — бледные, мутные. Кира подняла автомат.

— Не стрелять, — сказал Гром. — Пока не стрелять.

«Шитые» остановились. Они стояли и смотрели. Не двигались. Не бросались. Просто смотрели. Кира почувствовала, как холодок пробежал по спине. Она слышала их дыхание — влажное, частое, голодное. Она видела их руки — длинные, с скрюченными пальцами. Она видела их лица — искажённые, но в них было что-то человеческое, что-то, что ещё помнило, как быть человеком.

— Они не атакуют, — прошептала Сова.

— Они ждут, — сказал Слепой.

Гром шагнул вперёд.

— Чего ждут?

Слепой повернул голову к Кире.

— Её.

Все посмотрели на Киру.

— Я не...

— Выйди вперёд, — сказал Слепой. — Медленно. Без оружия.

— Ты с ума сошёл, — сказала Лиса.

— Выйди, — повторил Слепой. — Иначе они бросятся. И тогда мы все умрём.

Кира посмотрела на Грома. Тот смотрел на «Шитых», потом на неё. Его лицо было каменным.

— Иди, — сказал он. — Но если что — стреляю.

Кира опустила автомат. Сделала шаг вперёд. Потом ещё один. «Шитые» не двигались. Они смотрели на неё — все, одновременно. Их головы перестали дёргаться. Они просто смотрели. Кира сделала ещё шаг. И тогда один из них — низкий, с разодранной шеей — поднял руку. Медленно. Показал на тоннель впереди. На темноту. Будто приглашал. Кира остановилась.

— Они хотят, чтобы я шла дальше, — сказала она.

Слепой кивнул.

— Он ждёт.

Гром подошёл к ней, положил руку на плечо.

— Мы идём все вместе. — Он посмотрел на «Шитых». — Если они тронут кого-то из нас — стреляем.

Отряд двинулся вперёд. «Шитые» расступились. Они стояли по обе стороны тоннеля, и когда Кира проходила между ними, она чувствовала их дыхание — влажное, частое, голодное. Но они не двигались. Один из них — тот, что показал на тоннель, — посмотрел на неё в упор. Его глаза были мутными, почти белыми. И в них Кира увидела не голод. Увидела страх.

Глава 7. Гром. Зона

Лагерь «Сороковых» стоял в руинах старого завода. Гром сидел на бетонной плите у костра и смотрел, как огонь лижет ржавый край бочки. Бочка была старой, пробитой в двух местах, и из неё сочился дым — тонкий, серый, он уходил вверх, к обвалившейся крыше, и там растворялся в полумраке. Завод был большим. Когда-то здесь плавили металл — теперь от цехов остались только стены, и в этих стенах жили люди. Человек сорок. Может, больше. Гром не считал. Он знал каждого в лицо, но не считал — потому что каждый день кого-то не досчитывался.

Утро было холодным. На бетоне лежал иней, и Гром чувствовал, как холод пробирается сквозь куртку. Он не двигался. Он грел руки о кружку с кипятком — кружка была железной, и от неё шёл пар. Рядом лежал молот. Молот был тяжёлым, и его рукоять была обмотана кожей, которая от времени стала гладкой и блестела. Лагерь просыпался медленно. Где-то за стеной завода кто-то кашлял — долго, надрывно, будто выкашливал лёгкие. Кто-то тащил ведро с водой — оно скрипело, и вода плескалась. Кто-то ругался — тихо, без злобы, просто чтобы выпустить пар. Гром смотрел на огонь и думал о том, что сегодня будет ещё один день. Ещё один день, который нужно пережить. Ещё один день, который может стать последним.