Мертвая зона

— Дюйм, Корень — внутрь. Мартынов, Гвоздь — на улицу. Глаза в оба.

Они зашли. Внутри пахло плесенью и старым спиртом. Полки были перевёрнуты, пол усыпан битым стеклом, и стекло хрустело под ногами. Кира прошла за стойку, к двери с надписью «Служебное помещение». Замок был сорван, но дверь держалась. На двери был приклеен пожелтевший лист с приказом, напечатанным на машинке: «Посторонним вход воспрещён. Администрация».

— Корень, — позвала она.

Сапёр подошёл, посмотрел на дверь, достал монтировку. Один рывок — и дверь открылась с сухим треском. Внутри было темно. Кира включила фонарь. Луч выхватил маленькую комнату, заваленную коробками. На полу лежал скелет в белом халате. Давно. Без заражения. Халат был чистым — белым, накрахмаленным, будто его надели вчера. Кира смотрела на скелет секунду, потом отвела глаза.

— Не трогаем, — сказала она. — Коробки вскрываем, скелет не трогаем.

Дюйм уже шарил по полкам. Корень встал на стреме у входа. Кира присела над коробкой с надписью, наполовину стёртой, но она всё равно её прочла: «Регенеративный гель. Опытная партия». Она открыла коробку. Внутри было шесть туб. Целых. Герметичных. Пластик был мутным, и внутри виднелась густая жидкость — бледно-жёлтая, с пузырьками.

— Есть, — сказала она. — Шесть туб.

— И тут антисептик, — отозвался Дюйм. — Много. И бинты.

— Берём всё.

Кира складывала тубы в сумку, когда услышала звук. Не шаги. Не дыхание. Что-то другое. Низкое, вибрирующее, будто кто-то вёл ногтем по бетону. Звук шёл из глубины, из-под пола, и от него дрожали стены. Она замерла.

— Вы слышите? — прошептала она.

Дюйм замер с бинтами в руках. Корень повернул голову.

— Что это? — спросил он.

Звук повторился. Ближе. Кира встала, подняла автомат. Сердце билось где-то в горле. Она знала этот звук. Она слышала его один раз, пять лет назад, и с тех пор надеялась никогда не услышать снова.

— Это не «Шитый», — сказала она.

Корень побледнел.

— А кто?

Кира посмотрела на него.

— «Венец».

Снаружи Мартынов уже кричал. Они выбежали из аптеки и увидели, как Гвоздь пятится от чего-то, что стояло в конце улицы. Оно было огромным. Метра три, может, больше. Сгорбленное, с широкими плечами, покрытыми наростами, похожими на кору. Голова была маленькой, почти человеческой, но лицо — Кира видела его даже отсюда — было спокойным. Почти осмысленным. Оно не рычало. Не бросалось. Оно просто стояло и смотрело, и в его глазах было что-то, от чего у Киры по спине пополз холод. «Венец» смотрел на них. Мартынов выстрелил. Звук выстрела ударил по ушам, и эхо прокатилось по улице. Пуля попала в плечо, отскочила. «Венец» даже не покачнулся. Он просто сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Земля под ним вздрагивала.

— Бежим! — заорала Кира.

Отряд рванул назад, к переулку. «Венец» двинулся за ними — медленно, но неотвратимо, и с каждым шагом земля под ним вздрагивала. Кира бежала и считала переулки, повороты, шаги — всё смешалось. Дюйм споткнулся, Корень подхватил его. Мартынов отстреливался на бегу, но пули только злили «Венца». Потом из подворотни вышли «Шитые». Трое. Быстрые, голодные, с искажёнными лицами. Их глаза светились в полумраке, и они бросились вперёд, не раздумывая.

— Влево! — крикнула Кира.

Они свернули. «Шитые» бросились за ними. «Венец» шёл следом. Кира поняла, что они попали. По-настоящему попали. Она остановилась.

— Уходите, — сказала она.

Мартынов обернулся.

— Что?

— Уходите. Я их задержу.

— Док, ты с ума...

— Это приказ. — Кира сняла с пояса две дымовые шашки. — Я иммунна. Помнишь? Меня не возьмут.

Это была ложь. Иммунитет не защищал от «Венца». Но Мартынов не знал этого. Он смотрел на неё секунду, потом кивнул и побежал. Кира осталась одна. «Шитые» приближались. «Венец» шёл за ними, и его спокойное лицо не выражало ничего. Кира бросила шашки. Дым повалил густой, серый, и в нём утонули и «Шитые», и «Венец». Кира побежала. Она не знала, куда. Просто бежала, считая шаги, пока не поняла, что шума за спиной больше нет.

Она остановилась в каком-то дворе, прижалась спиной к стене, сползла на землю и закрыла глаза. Стена была холодной и шершавой. Где-то капала вода. Пахло мокрой землёй и чем-то горелым. В наушнике шипело.

— Чистильщик-три, приём, — раздался голос Вереса. — Кира. Ответь.

Она открыла глаза.

— Я здесь, — сказала она. — Отряд?

Пауза.

— Двое вернулись, — сказал Верес. — Мартынов и Корень. Дюйм и Гвоздь — нет.

Кира закрыла глаза снова.

— Ясно.

— Что произошло?

Она посмотрела на свои руки. Они дрожали.

— Мы видели «Венца», — сказала она. — Он шёл к стене.

Тишина в наушнике была долгой.

— Возвращайся, — сказал Верес. — Немедленно.

Кира встала. Двор был пуст. Где-то далеко, за домами, снова раздался тот низкий, вибрирующий звук. Она пошла к стене. И всю дорогу думала о том, что «Венец» смотрел на неё. Не на отряд. Не на оружие. На неё. Будто узнал.

Глава 3. Верес. Доклад

Верес сидел в кабинете, когда вошёл Шульц. Капитан был бледнее обычного, и его лицо, всегда недовольное, сейчас было растерянным. Он остановился у стола и вытянулся, но Верес видел, что он делает это по привычке, а не потому, что хочет. — Товарищ полковник. Чистильщик-три вернулась. — Одна? — Одна. Мартынов и Корень вернулись раньше. Дюйм и Гвоздь — нет. Верес помолчал. Он знал, что это значит. Он знал это десять лет. Люди уходили в Зону и не возвращались. Это было нормой. Это было частью жизни. Но каждый раз, когда он слышал это, что-то внутри него сжималось. Может, совесть. Может, страх. Может, просто усталость. — Где она? — В подвале. Моется. — Хорошо. — Верес встал. — Пусть зайдёт ко мне. Как только закончит. Шульц кивнул и вышел. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком.

Верес подошёл к окну и посмотрел на стену. За стеклом было темно, и на стене горели прожекторы. Их свет был резким, белым, и в нём кружились мелкие насекомые. Он смотрел на них и думал о том, что они бьются о стекло всю ночь. Они не знают, что за стеклом — смерть. Они просто хотят света. Он думал о том, что он тоже бьётся о стекло. Всю жизнь. От одного приказа к другому. От одной бумаги к другой. От одной стены к другой. Он думал о том, что он никогда не выберется. Он думал о том, что он не хочет выбираться. Потому что за стеклом — смерть. А здесь — свет. Пусть даже искусственный. Пусть даже ложный.

Он вернулся к столу и сел. На столе лежала папка с бумагами. Он открыл её и посмотрел на верхний лист. Это был приказ. Его приказ. Подпись. Дата — десять лет назад. Он смотрел на подпись долго. Потом закрыл папку. Он думал о том, что Кира жива. Он думал о том, что она видела «Венца». Он думал о том, что она вернулась. Он думал о том, что она скажет. Он думал о том, что он ответит. Он думал о том, что он не знает, что делать. Он думал о том, что он никогда не знал, что делать.

В дверь постучали. — Войдите. Вошла Кира. Она была в чистой футболке и рабочей куртке, и её волосы были мокрыми. На брови был свежий пластырь. Она остановилась у стола и посмотрела на него. В её глазах было что-то, чего он не видел раньше. Что-то похожее на усталость. Настоящую. До костей. — Садись, — сказал Верес. Она села. Стул был жёстким, деревянным, неудобным. Верес специально такой держал — чтобы люди не засиживались. На столе стояла кружка с остывшим чаем, и от неё шёл лёгкий пар. Рядом лежала папка с бумагами и авторучка, из которой вытекла чернильная капля. Капля была чёрной, и она расползлась по бумаге, как маленькое пятно. Он наконец поднял глаза. У него было лицо человека, который спит по четыре часа в сутки и давно перестал считать это проблемой. Под глазами — мешки, на щеках — щетина, и в щетине — седые волосы. — Рассказывай.

Кира рассказала. Коротко, по делу: аптека, тубы, звук, «Венец», отход. Про то, что «Венец» шёл к стене, она сказала отдельно. Про то, что он на неё смотрел, — не сказала. Она не знала почему. Может, потому, что это было слишком личное. Может, потому, что она боялась, что Верес сочтёт это выдумкой. Верес слушал молча. Он не перебивал, не задавал вопросов, не делал пометок. Он просто смотрел на неё, и его глаза были как две серые лужи. Когда она закончила, он откинулся на спинку кресла и потёр переносицу. — Шесть туб. Это хорошо. — Пауза. — «Венец» — плохо. — Он шёл не сам по себе, — сказала Кира. — Он шёл целенаправленно. Как будто знал, куда. Верес посмотрел на неё. — Ты понимаешь, что это значит? — Понимаю. Если «Венец» двинется на стену, мы не удержим. — Не удержим, — согласился Верес. — Поэтому мы не будем ждать, пока он двинется. Мы вышлем разведку. Найдём его логово. И ударим первыми. Кира нахмурилась. — Ударим? У нас нет людей для удара. У нас едва хватает на патрули. — Люди найдутся. — Верес сказал это так, будто вопрос был уже решён. — Есть те, кто знает Зону лучше нас. И у них есть свои причины идти на «Венца». Кира поняла, о ком он. — «Сороковые». — Именно. — Гром. — Гром, — кивнул Верес. — Он давно хочет добраться до «Венца». Мы дадим ему информацию и проход. Он даст нам людей и знание Зоны. Взамен — никаких претензий к Станции после.

Кира молчала. Она знала Грома. Видела его дважды — оба раза на нейтральной территории, оба раза он не сказал ей ни слова. Огромный, молчаливый, с самодельным молотом на плече. Говорили, что он потерял брата в Зоне и с тех пор ищет «Венца». Говорили, что он не боится ни заражённых, ни смерти. Говорили, что он со своими людьми живёт в Зоне, в руинах, и считает себя «новым человеком». Кира не знала, правда ли это. Она знала только, что люди, о которых так говорят, обычно опасны. — Он согласится? — спросила она. — Уже согласился. — Верес взял со стола лист бумаги. — Встреча сегодня. На нейтральной. «Рынок», третий склад. Ты идёшь со мной. — Я? — Ты видела «Венца». Ты можешь описать его. И ты врач. Если Гром захочет проверить, насколько мы серьёзны, — ты будешь доказательством. Кира хотела сказать, что это плохая идея. Что Гром не доверяет Станции. Что «Рынок» — это место, где тебя могут продать за патроны. Но она посмотрела на Вереса и поняла: он уже всё решил. А Верес, когда решал, не слушал. — Хорошо, — сказала она. — Во сколько? — В шесть. — Верес вернулся к карте. — И Кира. Возьми с собой кого-нибудь из своих. Не ходи одна. Она встала. — Я всегда хожу одна. Верес не поднял головы. — Знаю. Поэтому и говорю.

Кира вышла. Дверь закрылась за ней с тихим щелчком. Верес остался один. Он сидел за столом и смотрел на карту. Точка, обозначавшая коллектор, была маленькой, серой, почти незаметной. Но он видел её. Он смотрел на неё, и она казалась ему больше, чем была. Он думал о том, что «Венец» идёт к стене. Он думал о том, что Кира видела его. Он думал о том, что она не сказала ему всего. Он знал это. Он всегда знал, когда она что-то скрывала. Она была плохой лгуньей. Но он не стал спрашивать. Может, потому, что боялся услышать ответ. Может, потому, что уже знал его. Он думал о том, что «Венец» смотрел на неё. Не на отряд. Не на оружие. На неё. Будто узнал. Он думал о том, что это значит. Он думал о том, что это может значить. Он думал о том, что он не хочет знать.

В дверь снова постучали. — Войдите. Вошёл Власов. Он был в чёрной форме, и на его лице была улыбка. Верес знал эту улыбку. Он видел её раньше. Она ничего не значила. — Товарищ полковник. Генерал Аркадьев хочет с вами поговорить. Верес поднял глаза. — Где он? — В столице. Он ждёт на связи. Верес встал. Он поправил куртку. Он посмотрел на карту. Потом на окно. Потом на Власова. — Хорошо, — сказал он. — Идём.

Он шёл по коридору и думал о том, что это конец. Он думал о том, что Аркадьев не прощает ошибок. Он думал о том, что его убьют. Он думал о том, что это неважно. Он думал о том, что Кира жива. Он думал о том, что она дойдёт. Он думал о том, что она расскажет правду. Он думал о том, что, может быть, это его искупление. Может быть, это единственное, что он может сделать. Он шёл по коридору и не оборачивался. Коридор был длинным, с низким потолком, и в нём пахло пылью и старой бумагой. Лампы на потолке горели не все, и между ними были тёмные промежутки. Он шёл через эти промежутки и думал о том, что он всегда шёл через промежутки. Всю жизнь. От одного приказа к другому. От одной бумаги к другой. От одной стены к другой.

Кабинет Аркадьева был в столице. Верес не видел его лично — только через экран. Экран был старым, с трещиной в углу, и изображение было мутным. Но Верес видел лицо Аркадьева — старое, с короткой стрижкой и морщинами. Он видел его глаза — холодные, серые. Он видел его руки — сухие, с длинными пальцами. Он знал, что он устал. Он знал, что он боится. Он знал, что он предал. — Верес, — сказал Аркадьев. Голос был низким, ровным. — Доложи. Верес вытянулся. — Субъект К. вышла на вылазку. Она видела «Венца». Она вернулась. Она жива. Аркадьев молчал. Долго. Потом сказал: — Ты знал, что она жива? Верес помолчал. — Знал. — Ты знал, что она — субъект? — Знал. — Ты знал, что она может вспомнить? Верес помолчал снова. — Знал. Аркадьев смотрел на него. Его лицо не менялось. Но Верес чувствовал, как холод идёт по спине. — Ты понимаешь, что ты натворил? — Я пытался её защитить, — сказал Верес тихо. — Я пытался сохранить систему. Я пытался... — Ты пытался, — Аркадьев перебил его. — Ты пытался. А она ушла. Она встретилась с «Венцом». Она узнала правду. И теперь она идёт в столицу. Верес замер. — В столицу? — Она идёт к Соколовой, — сказал Аркадьев. — Она хочет рассказать правду. Всем. И если она это сделает — всё рухнет. Верес стоял неподвижно. Он думал о том, что Кира не просто ушла. Она идёт в столицу. Она идёт к Соколовой. Она хочет рассказать правду. Он думал о том, что она делает то, что он не смог. — Что мне делать? — спросил он. — Останови её, — сказал Аркадьев. — Любой ценой.

Верес вернулся в кабинет к вечеру. Он сидел за столом и смотрел на бумаги. Приказы. Отчёты. Списки. Он знал их наизусть. Он читал их каждый вечер, будто надеялся, что в них что-то изменится. Но ничего не менялось. Он думал о Кире. О том, как она смотрела на него. О том, как она сказала: «Ты не порядок. Ты просто ещё одна стена». Он знал, что она права. Он всегда знал. Он думал о том, что она идёт в столицу. Что она хочет рассказать правду. Что она хочет остановить Соколову. Что она хочет сделать то, что он не смог. Он думал о том, что если она это сделает — всё рухнет. Система. Порядок. Стена. И тогда начнётся хаос. Резня. Война всех против всех. Он думал о том, что если он её остановит — она умрёт. И тогда он будет жить с этим. Как жил десять лет. Он взял ручку. Посмотрел на чистый лист. И начал писать: «Капитану Власову. Приказываю: найти субъект К. Задержать. Если будет сопротивляться — разрешаю применить силу. — Верес». Он запечатал лист в конверт. Позвал дежурного. — Отправить Власову. Срочно. Дежурный кивнул и вышел. Конверт был в его руке, и он держал его так, будто это было что-то хрупкое. Верес остался один. Он посмотрел на стену. Стена была бетонной, серой, и на ней было пятно — старое, тёмное, похожее на карту. Он смотрел на неё и думал о том, что он снова отдал приказ. Снова подписал бумагу. Снова стал стеной. Он думал о том, что Кира, наверное, ненавидит его. Он думал о том, что она права. Он думал о том, что он заслужил это. Он думал о том, что, может быть, это его искупление. Может быть, это единственное, что он может сделать. Может быть, это конец.

Глава 4. Стена

Станция встретила её запахом горячего металла и мокрой штукатурки. Этот запах Кира знала наизусть. Он начинался у КПП — там, где над воротами висела лампа в железном абажуре, и от неё шёл жар, и металл абажура пах так, будто его только что вынули из печи. Потом, когда она проходила внутрь, к запаху металла добавлялась штукатурка — сырая, тяжёлая, с примесью извести. Стены Станции были старыми, и штукатурка на них осыпалась, и каждый раз, когда кто-то хлопал дверью, с потолка сыпалась белая пыль. Никто не ремонтировал. Никто не успевал.

Кира прошла через КПП, кивнула дежурному — молодому парню с прыщавым лицом и автоматом, который был больше его самого. Парень был новеньким, и Кира видела это по тому, как он держал оружие — слишком крепко, будто боялся, что оно вырвется. Она не запомнила его имени. На Станции было много новеньких, и большинство из них не задерживалось.

Оружейка была маленькой комнатой за железной дверью. За стойкой сидел старик с седыми усами, который никогда не задавал вопросов. Его звали Пётр, и он был здесь с самого начала — может, с первого дня, может, со второго. Он взял автомат, проверил магазин, записал в тетрадь, которую вёл карандашом, и поставил оружие в стойку. Тетрадь была старой, потрёпанной, и на её страницах были сотни записей — имена, даты, номера оружия. Кира видела, как он водит карандашом по бумаге, и думала о том, что где-то в этой тетради есть и её имя. Много раз.

Стволы на территории носили только патрульные — таково было правило Вереса, и правило соблюдалось строго. Кира не спорила. Она вообще давно перестала спорить с правилами, которые её не касались. Потом она спустилась по лестнице в подвал, где была душевая. Лестница была крутой, ступени — стёртыми посередине, и на каждой ступени лежал слой серой пыли. Вода шла по расписанию, и ей повезло: успела. Она слышала, как в трубах гудит, как вода с шипением вырывается из крана, и на секунду ей показалось, что это самый лучший звук на свете.

Она стояла под тёплой струёй и смотрела, как смывается грязь. Вода стекала по телу серыми струйками и уходила в слив, и в сливе что-то булькало. На левом предплечье, чуть ниже локтя, был старый шрам — след от укуса, который так и не превратился в заражение. Шрам был белым, неровным, с двумя точками по краям — следы зубов. Пять лет назад «Шитый» достал её в переулке. Она отстрелила ему голову, потом села на асфальт и стала ждать, когда начнётся. Не началось. Она просидела там час, потом встала и пошла домой. С тех пор она знала: она иммунна. И с тех пор она это скрывала. Даже от Вереса. Даже от Мартынова. Особенно от Мартынова — он был добрым, а добрые люди не умеют молчать.

Кира выключила воду, вытерлась полотенцем, которое пахло мылом и немного сыростью, натянула чистую футболку и поверх — рабочую куртку с нашивкой Станции. Три полоски. Чистильщик третьего ранга. Не высоко, но достаточно, чтобы её слушали в Зоне. Нашивка была пришита криво — она пришивала её сама, в темноте, и иголка дважды попала в палец.

В коридоре её ждал Мартынов. Он стоял, привалившись к стене, и вид у него был такой, будто он постарел за эти два часа лет на десять. Кувалды при нём не было — сдал. Руки висели вдоль тела. На его лице была пыль, и в пыли — следы пота, и он не вытирал их. Его куртка была порвана на плече — Кира не помнила, когда это случилось. Может, в переулке, когда они бежали. Может, раньше.

— Док, — сказал он.

— Мартынов.

— Я хотел вернуться. Я...

— Я знаю.

Она не стала говорить, что это было бы глупо. Он и сам знал. Он просто хотел услышать, что не виноват. Люди всегда хотят это услышать, даже когда знают, что это не так.

— Дюйм и Гвоздь, — сказала Кира. — Кто-нибудь видел, что с ними?

Мартынов покачал головой. Пыль на его лице пошла трещинами.

— Мы бежали. «Шитые» шли за нами. Я не оборачивался. Корень говорит, Гвоздь упал. Дюйм остановился его поднимать. Дальше — стена.

Кира кивнула. Она знала, что это значит. Если «Шитые» догнали — они не оставят тел. От них вообще мало что остаётся. Иногда — обрывок куртки. Иногда — очки. Дюйм носил очки с треснувшим стеклом. Кира подумала о том, что если бы она осталась, если бы не бросила шашки, если бы побежала быстрее — может, они были бы живы. Потом она прогнала эту мысль. Такие мысли не помогали. Они только мешали спать.

— Иди, — сказала она. — Отдохни.

— А ты?

— Меня ждёт Верес.

Мартынов посмотрел на неё, будто хотел что-то добавить. Потом махнул рукой и пошёл. Его шаги гулко отдавались в коридоре, и пыль поднималась из-под подошв.

Кабинет Вереса был на третьем этаже, в бывшей школе. Кира поднималась по лестнице и слышала, как где-то наверху кто-то ругается — громко, с матом, — и как ему отвечает второй голос, спокойный и усталый. Это была обычная жизнь Станции: ругань, споры, торг. Люди делили патроны, еду, место в очереди на воду. Кира не вмешивалась. Она просто шла. На втором этаже она остановилась. В коридоре, у окна, стояла женщина с ребёнком. Ребёнок был маленьким, лет пяти, и он плакал. Женщина гладила его по голове и что-то шептала. Кира не слышала что. Она прошла мимо, и её шаги заглушили плач.

Полковник сидел за столом, на котором лежала карта города — настоящая, бумажная, с пометками карандашом. Карта была старой, потрёпанной, и на сгибах она уже начала рваться. Верес не поднял головы, когда она вошла. Он смотрел на карту и водил по ней пальцем, будто искал что-то, чего на карте не было.

— Садись.

Кира села. Стул был жёсткий, деревянный, неудобный. Верес специально такой держал — чтобы люди не засиживались. На столе стояла кружка с остывшим чаем, и от неё шёл лёгкий пар. Рядом лежала папка с бумагами и авторучка, из которой вытекла чернильная капля. Капля была чёрной, и она расползлась по бумаге, как маленькое пятно. Он наконец поднял глаза. У него было лицо человека, который спит по четыре часа в сутки и давно перестал считать это проблемой. Под глазами — мешки, на щеках — щетина, и в щетине — седые волосы.

— Рассказывай.

Кира рассказала. Коротко, по делу: аптека, тубы, звук, «Венец», отход. Про то, что «Венец» шёл к стене, она сказала отдельно. Про то, что он на неё смотрел, — не сказала. Она не знала почему. Может, потому, что это было слишком личное. Может, потому, что она боялась, что Верес сочтёт это выдумкой.

Верес слушал молча. Он не перебивал, не задавал вопросов, не делал пометок. Он просто смотрел на неё, и его глаза были как две серые лужи. Когда она закончила, он откинулся на спинку кресла и потёр переносицу.

— Шесть туб. Это хорошо. — Пауза. — «Венец» — плохо.

— Он шёл не сам по себе, — сказала Кира. — Он шёл целенаправленно. Как будто знал, куда.

Верес посмотрел на неё.

— Ты понимаешь, что это значит?

— Понимаю. Если «Венец» двинется на стену, мы не удержим.

— Не удержим, — согласился Верес. — Поэтому мы не будем ждать, пока он двинется. Мы вышлем разведку. Найдём его логово. И ударим первыми.

Кира нахмурилась.

— Ударим? У нас нет людей для удара. У нас едва хватает на патрули.

— Люди найдутся. — Верес сказал это так, будто вопрос был уже решён. — Есть те, кто знает Зону лучше нас. И у них есть свои причины идти на «Венца».

Кира поняла, о ком он.

— «Сороковые».

— Именно.

— Гром.

— Гром, — кивнул Верес. — Он давно хочет добраться до «Венца». Мы дадим ему информацию и проход. Он даст нам людей и знание Зоны. Взамен — никаких претензий к Станции после.

Кира молчала. Она знала Грома. Видела его дважды — оба раза на нейтральной территории, оба раза он не сказал ей ни слова. Огромный, молчаливый, с самодельным молотом на плече. Говорили, что он потерял брата в Зоне и с тех пор ищет «Венца». Говорили, что он не боится ни заражённых, ни смерти. Говорили, что он со своими людьми живёт в Зоне, в руинах, и считает себя «новым человеком». Кира не знала, правда ли это. Она знала только, что люди, о которых так говорят, обычно опасны.

— Он согласится? — спросила она.

— Уже согласился. — Верес взял со стола лист бумаги. — Встреча сегодня. На нейтральной. «Рынок», третий склад. Ты идёшь со мной.

— Я?

— Ты видела «Венца». Ты можешь описать его. И ты врач. Если Гром захочет проверить, насколько мы серьёзны, — ты будешь доказательством.

Кира хотела сказать, что это плохая идея. Что Гром не доверяет Станции. Что «Рынок» — это место, где тебя могут продать за патроны. Но она посмотрела на Вереса и поняла: он уже всё решил. А Верес, когда решал, не слушал.

— Хорошо, — сказала она. — Во сколько?

— В шесть. — Верес вернулся к карте. — И Кира. Возьми с собой кого-нибудь из своих. Не ходи одна.

Она встала.

— Я всегда хожу одна.

Верес не поднял головы.

— Знаю. Поэтому и говорю.

До шести оставалось два часа. Кира спустилась в столовую — бывший спортзал, где стояли длинные столы и пахло варёной крупой. Крупа была серой, с комками, и её раздавали по ложке на человека. Кира взяла миску, села в углу, у окна, за которым была видна стена. Стена была серой, и на ней сидели голуби. Голуби были тощими и драчливыми, и они клевали что-то в трещинах.

К ней подсела Лиса. Кира не слышала, как она подошла. Лиса всегда появлялась так — будто вырастала из воздуха. Худая, быстрая, с коротко стриженными волосами и глазами, которые никогда не останавливались на одном месте. Она была в тёмной куртке, которая была ей велика, и в куртке было много карманов. Кира знала, что в этих карманах можно найти всё: от патронов до чужих документов.