Мертвая зона

Евгений Поздеев

Мертвая зона

Глава 1. Верес. Утро

Верес проснулся за час до рассвета.

Он всегда просыпался за час до рассвета. Это была привычка, которая осталась с тех пор, как он был лейтенантом. Тогда он просыпался, чтобы проверить посты. Теперь он просыпался, чтобы проверить бумаги. Бумаг было больше, чем постов. Бумаги были везде — на столе, на полках, на полу. Они лежали стопками, и стопки были неровными, и Верес знал, что если он дотронется до одной, она рассыплется.

Он сел на кровати и посмотрел на окно. За стеклом было темно. Стена была чёрной на фоне серого неба, и на ней горели прожекторы. Их свет был резким, белым, и в нём кружились мелкие насекомые. Верес смотрел на них и думал о том, что они бьются о стекло всю ночь. Они не знают, что за стеклом — смерть. Они просто хотят света.

Он встал. Кровать была старой, с металлической сеткой, и она скрипнула. Он надел куртку — ту же, что и вчера, и позавчера, и неделю назад. Куртка была грязной, и на ней были пятна, которые он не пытался оттереть. Он не помнил, когда стирал её в последний раз. Может, месяц назад. Может, два.

Он подошёл к столу и посмотрел на бумаги. Верхний лист был приказом. Он знал его наизусть. «Лейтенанту Вересу А. Н. Приказываю: субъект К. изолировать. Память стереть. Материалы Протокола 7 изъять. О случившемся не распространяться. Исполнение подтвердить лично. — Генерал-майор К. С. Орлов». Он смотрел на подпись долго. Потом отложил лист.

Он думал о том, что он делал это десять лет. Он подписывал приказы. Он отдавал распоряжения. Он убивал. Он заметал следы. Он делал это, потому что считал, что это нужно. Потому что считал, что это порядок. Потому что считал, что это единственный способ сохранить мир.

Он думал о том, что он ошибался. Он думал о том, что он всегда ошибался. Он думал о том, что он никогда не признавал этого. Даже себе. Особенно себе.

Он спустился в столовую, когда небо только начинало сереть. Столовая была в бывшем спортзале, и в ней пахло варёной крупой и мокрой штукатуркой. Крупа была серой, с комками, и её раздавали по ложке на человека. Верес взял миску и сел в углу, у окна. За окном была стена. На стене сидели голуби. Голуби были тощими и драчливыми, и они клевали что-то в трещинах.

К нему подсел Шульц. Капитан патруля был сухим, жилистым, с вечным недовольным лицом. Он служил под началом Вереса восемь лет и за это время ни разу не задал лишнего вопроса. На нём была форма, которая была ему велика, и сапоги, которые он не чистил.

— Товарищ полковник. — Шульц помолчал. — Патрули готовы. Смена в шесть.

Верес кивнул.

— Хорошо.

— Ещё одно. — Шульц помолчал. — Люди говорят о «Венце». Говорят, он видел его в Зоне. Говорят, он идёт к стене.

Верес поднял глаза.

— Кто говорит?

— Все. — Шульц пожал плечами. — Люди боятся.

Верес помолчал. Он думал о том, что люди всегда боятся. Он думал о том, что он тоже боится. Он думал о том, что он никогда не признается в этом.

— Это слухи, — сказал он. — Не обращай внимания.

Шульц посмотрел на него. Долго. Потом кивнул.

— Есть.

Он встал и вышел. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком.

Верес вернулся в кабинет, когда солнце уже поднялось. Кабинет был на третьем этаже, в бывшей школе. Стол, карта, жёсткий стул. На столе стояла кружка с остывшим чаем, и от неё шёл лёгкий пар. Рядом лежала папка с бумагами и авторучка, из которой вытекла чернильная капля. Капля была чёрной, и она расползлась по бумаге, как маленькое пятно.

Он сел за стол и посмотрел на карту. Карта была старой, потрёпанной, и на сгибах она уже начала рваться. Он водил по ней пальцем, будто искал что-то, чего на карте не было. Он искал «Венца». Он искал его логово. Он искал способ остановить то, что началось.

Он думал о том, что он не знает, где «Венец». Он думал о том, что он не знает, что делать. Он думал о том, что он не знает, кому верить.

В дверь постучали.

— Войдите.

Вошёл капитан Власов. Он был молодым, высоким, с гладко зачёсанными волосами и вечной улыбкой. Он был одним из людей Аркадьева. Верес знал это. Он знал это с первого дня, когда Власов появился на Станции. Но он не мог его выгнать. Потому что Аркадьев был выше. Аркадьев был в столице. Аркадьев был везде.

— Товарищ полковник. — Власов остановился у стола. — Генерал Аркадьев хочет с вами поговорить.

Верес поднял глаза.

— Где он?

— В столице. Он ждёт на связи.

Верес встал. Он поправил куртку. Он посмотрел на карту. Потом на окно. Потом на Власова.

— Хорошо, — сказал он. — Идём.

Он шёл по коридору и думал о том, что это конец. Он думал о том, что Аркадьев не прощает ошибок. Он думал о том, что его убьют. Он думал о том, что это неважно. Он думал о том, что Кира жива. Он думал о том, что она дойдёт. Он думал о том, что она расскажет правду.

Он думал о том, что, может быть, это его искупление. Может быть, это единственное, что он может сделать.

Он шёл по коридору и не оборачивался. Коридор был длинным, с низким потолком, и в нём пахло пылью и старой бумагой. Лампы на потолке горели не все, и между ними были тёмные промежутки. Он шёл через эти промежутки и думал о том, что он всегда шёл через промежутки. Всю жизнь. От одного приказа к другому. От одной бумаги к другой. От одной стены к другой.

Кабинет Аркадьева был в столице. Верес не видел его лично — только через экран. Экран был старым, с трещиной в углу, и изображение было мутным. Но Верес видел лицо Аркадьева — старое, с короткой стрижкой и морщинами. Он видел его глаза — холодные, серые. Он видел его руки — сухие, с длинными пальцами. Он знал, что он устал. Он знал, что он боится. Он знал, что он предал.

— Верес, — сказал Аркадьев. Голос был низким, ровным. — Доложи.

Верес вытянулся.

— Субъект К. вышла на вылазку. Она видела «Венца». Она вернулась. Она жива.

Аркадьев молчал. Долго. Потом сказал:

— Ты знал, что она жива?

Верес помолчал.

— Знал.

— Ты знал, что она — субъект?

— Знал.

— Ты знал, что она может вспомнить?

Верес помолчал снова.

— Знал.

Аркадьев смотрел на него. Его лицо не менялось. Но Верес чувствовал, как холод идёт по спине.

— Ты понимаешь, что ты натворил?

— Я пытался её защитить. — Верес говорил тихо. — Я пытался сохранить систему. Я пытался...

— Ты пытался. — Аркадьев перебил его. — Ты пытался. А она ушла. Она встретилась с «Венцом». Она узнала правду. И теперь она идёт в столицу.

Верес замер.

— В столицу?

— Она идёт к Соколовой. — Аркадьев помолчал. — Она хочет рассказать правду. Всем. И если она это сделает — всё рухнет.

Верес стоял неподвижно. Он думал о том, что Кира не просто ушла. Она идёт в столицу. Она идёт к Соколовой. Она хочет рассказать правду. Он думал о том, что она делает то, что он не смог.

— Что мне делать? — спросил он.

— Останови её. — Аркадьев смотрел на него. — Любой ценой.

Верес вернулся в кабинет к вечеру. Он сидел за столом и смотрел на бумаги. Приказы. Отчёты. Списки. Он знал их наизусть. Он читал их каждый вечер, будто надеялся, что в них что-то изменится. Но ничего не менялось.

Он думал о Кире. О том, как она смотрела на него. О том, как она сказала: «Ты не порядок. Ты просто ещё одна стена». Он знал, что она права. Он всегда знал.

Он думал о том, что она идёт в столицу. Что она хочет рассказать правду. Что она хочет остановить Соколову. Что она хочет сделать то, что он не смог.

Он думал о том, что если она это сделает — всё рухнет. Система. Порядок. Стена. И тогда начнётся хаос. Резня. Война всех против всех.

Он думал о том, что если он её остановит — она умрёт. И тогда он будет жить с этим. Как жил десять лет.

Он взял ручку. Посмотрел на чистый лист. И начал писать.

«Капитану Власову. Приказываю: найти субъект К. Задержать. Если будет сопротивляться — разрешаю применить силу. — Верес».

Он запечатал лист в конверт. Позвал дежурного.

— Отправить Власову. Срочно.

Дежурный кивнул и вышел. Конверт был в его руке, и он держал его так, будто это было что-то хрупкое.

Верес остался один. Он посмотрел на стену. Стена была бетонной, серой, и на ней было пятно — старое, тёмное, похожее на карту. Он смотрел на неё и думал о том, что он снова отдал приказ. Снова подписал бумагу. Снова стал стеной.

Он думал о том, что Кира, наверное, ненавидит его. Он думал о том, что она права. Он думал о том, что он заслужил это.

Он думал о том, что, может быть, это его искупление. Может быть, это единственное, что он может сделать. Может быть, это конец.

Глава 1. Верес. Утро

Верес проснулся за час до рассвета. Он всегда просыпался за час до рассвета — это была привычка, которая осталась с тех пор, как он был лейтенантом. Тогда он просыпался, чтобы проверить посты. Теперь он просыпался, чтобы проверить бумаги. Бумаг было больше, чем постов. Бумаги были везде — на столе, на полках, на полу. Они лежали стопками, и стопки были неровными, и Верес знал, что если он дотронется до одной, она рассыплется. Он сел на кровати и посмотрел на окно. За стеклом было темно. Стена была чёрной на фоне серого неба, и на ней горели прожекторы. Их свет был резким, белым, и в нём кружились мелкие насекомые. Верес смотрел на них и думал о том, что они бьются о стекло всю ночь. Они не знают, что за стеклом — смерть. Они просто хотят света. Он встал. Кровать была старой, с металлической сеткой, и она скрипнула. Он надел куртку — ту же, что и вчера, и позавчера, и неделю назад. Куртка была грязной, и на ней были пятна, которые он не пытался оттереть. Он не помнил, когда стирал её в последний раз. Может, месяц назад. Может, два. Он подошёл к столу и посмотрел на бумаги. Верхний лист был приказом. Он знал его наизусть: «Лейтенанту Вересу А. Н. Приказываю: субъект К. изолировать. Память стереть. Материалы Протокола 7 изъять. О случившемся не распространяться. Исполнение подтвердить лично. — Генерал-майор К. С. Орлов». Он смотрел на подпись долго. Потом отложил лист. Он думал о том, что он делал это десять лет. Он подписывал приказы. Он отдавал распоряжения. Он убивал. Он заметал следы. Он делал это, потому что считал, что это нужно. Потому что считал, что это порядок. Потому что считал, что это единственный способ сохранить мир. Он думал о том, что он ошибался. Он думал о том, что он всегда ошибался. Он думал о том, что он никогда не признавал этого. Даже себе. Особенно себе.

Он спустился в столовую, когда небо только начинало сереть. Столовая была в бывшем спортзале, и в ней пахло варёной крупой и мокрой штукатуркой. Крупа была серой, с комками, и её раздавали по ложке на человека. Верес взял миску и сел в углу, у окна. За окном была стена. На стене сидели голуби. Голуби были тощими и драчливыми, и они клевали что-то в трещинах. К нему подсел Шульц. Капитан патруля был сухим, жилистым, с вечным недовольным лицом. Он служил под началом Вереса восемь лет и за это время ни разу не задал лишнего вопроса. На нём была форма, которая была ему велика, и сапоги, которые он не чистил. — Товарищ полковник, — сказал Шульц. — Патрули готовы. Смена в шесть. Верес кивнул. — Хорошо. — Ещё одно, — сказал Шульц. — Люди говорят о «Венце». Говорят, он видел его в Зоне. Говорят, он идёт к стене. Верес поднял глаза. — Кто говорит? — Все, — Шульц пожал плечами. — Люди боятся. Верес помолчал. Он думал о том, что люди всегда боятся. Он думал о том, что он тоже боится. Он думал о том, что он никогда не признается в этом. — Это слухи, — сказал он. — Не обращай внимания. Шульц посмотрел на него. Долго. Потом кивнул. — Есть. Он встал и вышел. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком.

Верес вернулся в кабинет, когда солнце уже поднялось. Кабинет был на третьем этаже, в бывшей школе. Стол, карта, жёсткий стул. На столе стояла кружка с остывшим чаем, и от неё шёл лёгкий пар. Рядом лежала папка с бумагами и авторучка, из которой вытекла чернильная капля. Капля была чёрной, и она расползлась по бумаге, как маленькое пятно. Он сел за стол и посмотрел на карту. Карта была старой, потрёпанной, и на сгибах она уже начала рваться. Он водил по ней пальцем, будто искал что-то, чего на карте не было. Он искал «Венца». Он искал его логово. Он искал способ остановить то, что началось. Он думал о том, что он не знает, где «Венец». Он думал о том, что он не знает, что делать. Он думал о том, что он не знает, кому верить. В дверь постучали. — Войдите. Вошёл капитан Власов. Он был молодым, высоким, с гладко зачёсанными волосами и вечной улыбкой. Он был одним из людей Аркадьева. Верес знал это. Он знал это с первого дня, когда Власов появился на Станции. Но он не мог его выгнать. Потому что Аркадьев был выше. Аркадьев был в столице. Аркадьев был везде. — Товарищ полковник, — сказал Власов. — Генерал Аркадьев хочет с вами поговорить. Верес поднял глаза. — Где он? — В столице. Он ждёт на связи. Верес встал. Он поправил куртку. Он посмотрел на карту. Потом на окно. Потом на Власова. — Хорошо, — сказал он. — Идём.

Он шёл по коридору и думал о том, что это конец. Он думал о том, что Аркадьев не прощает ошибок. Он думал о том, что его убьют. Он думал о том, что это неважно. Он думал о том, что Кира жива. Он думал о том, что она дойдёт. Он думал о том, что она расскажет правду. Он думал о том, что, может быть, это его искупление. Может быть, это единственное, что он может сделать. Он шёл по коридору и не оборачивался. Коридор был длинным, с низким потолком, и в нём пахло пылью и старой бумагой. Лампы на потолке горели не все, и между ними были тёмные промежутки. Он шёл через эти промежутки и думал о том, что он всегда шёл через промежутки. Всю жизнь. От одного приказа к другому. От одной бумаги к другой. От одной стены к другой.

Кабинет Аркадьева был в столице. Верес не видел его лично — только через экран. Экран был старым, с трещиной в углу, и изображение было мутным. Но Верес видел лицо Аркадьева — старое, с короткой стрижкой и морщинами. Он видел его глаза — холодные, серые. Он видел его руки — сухие, с длинными пальцами. Он знал, что он устал. Он знал, что он боится. Он знал, что он предал. — Верес, — сказал Аркадьев. Голос был низким, ровным. — Доложи. Верес вытянулся. — Субъект К. вышла на вылазку. Она видела «Венца». Она вернулась. Она жива. Аркадьев молчал. Долго. Потом сказал: — Ты знал, что она жива? Верес помолчал. — Знал. — Ты знал, что она — субъект? — Знал. — Ты знал, что она может вспомнить? Верес помолчал снова. — Знал. Аркадьев смотрел на него. Его лицо не менялось. Но Верес чувствовал, как холод идёт по спине. — Ты понимаешь, что ты натворил? — Я пытался её защитить, — сказал Верес тихо. — Я пытался сохранить систему. Я пытался... — Ты пытался, — Аркадьев перебил его. — Ты пытался. А она ушла. Она встретилась с «Венцом». Она узнала правду. И теперь она идёт в столицу. Верес замер. — В столицу? — Она идёт к Соколовой, — сказал Аркадьев. — Она хочет рассказать правду. Всем. И если она это сделает — всё рухнет. Верес стоял неподвижно. Он думал о том, что Кира не просто ушла. Она идёт в столицу. Она идёт к Соколовой. Она хочет рассказать правду. Он думал о том, что она делает то, что он не смог. — Что мне делать? — спросил он. — Останови её, — сказал Аркадьев. — Любой ценой.

Верес вернулся в кабинет к вечеру. Он сидел за столом и смотрел на бумаги. Приказы. Отчёты. Списки. Он знал их наизусть. Он читал их каждый вечер, будто надеялся, что в них что-то изменится. Но ничего не менялось. Он думал о Кире. О том, как она смотрела на него. О том, как она сказала: «Ты не порядок. Ты просто ещё одна стена». Он знал, что она права. Он всегда знал. Он думал о том, что она идёт в столицу. Что она хочет рассказать правду. Что она хочет остановить Соколову. Что она хочет сделать то, что он не смог. Он думал о том, что если она это сделает — всё рухнет. Система. Порядок. Стена. И тогда начнётся хаос. Резня. Война всех против всех. Он думал о том, что если он её остановит — она умрёт. И тогда он будет жить с этим. Как жил десять лет. Он взял ручку. Посмотрел на чистый лист. И начал писать: «Капитану Власову. Приказываю: найти субъект К. Задержать. Если будет сопротивляться — разрешаю применить силу. — Верес». Он запечатал лист в конверт. Позвал дежурного. — Отправить Власову. Срочно. Дежурный кивнул и вышел. Конверт был в его руке, и он держал его так, будто это было что-то хрупкое. Верес остался один. Он посмотрел на стену. Стена была бетонной, серой, и на ней было пятно — старое, тёмное, похожее на карту. Он смотрел на неё и думал о том, что он снова отдал приказ. Снова подписал бумагу. Снова стал стеной. Он думал о том, что Кира, наверное, ненавидит его. Он думал о том, что она права. Он думал о том, что он заслужил это. Он думал о том, что, может быть, это его искупление. Может быть, это единственное, что он может сделать. Может быть, это конец.

Глава 2. Вылазка

Стена начиналась там, где кончался асфальт. Кира стояла у шлагбаума и смотрела на бетонную плиту высотой в пять метров. Плита была старой, в трещинах, и по этим трещинам когда-то давно кто-то пытался писать краской — но краска выцвела, и остались только бледные разводы, похожие на карту рек. У основания стены лежал мусор: обрывки сетки-рабицы, ржавые банки, кусок детской коляски с отвалившимся колесом. Никто не убирал. Никто не подходил близко. Даже патрульные курили в стороне, у бетонного блока, и смотрели не на стену, а себе под ноги. Кира смотрела на стену. Она думала о том, что за десять лет так и не привыкла к тишине. Не к той тишине, что бывает в пустой квартире, где просто никого нет. К другой. К той, что начинается сразу за стеной, где нет ни птиц, ни машин, ни людей — только ветер в пустых окнах и далёкое, влажное, кашляющее дыхание. Иногда это дыхание стихало. Иногда — приближалось. И тогда даже бывалые патрульные переставали курить и прислушивались. Сегодня было тихо. Слишком тихо. Кира знала, что это ничего не значит. Зона умела быть тихой перед тем, как стать громкой.

Она проверила автомат. Потом проверила ещё раз — не потому, что было нужно, а потому, что руки хотели чем-то заняться. Магазин сидел плотно. Затвор ходил мягко. Масло она меняла три дня назад, но всё равно чувствовала запах — резкий, металлический, с примесью чего-то кислого. Так пахло всё на Станции: оружие, люди, еда.

— Чистильщик-три, приём, — раздался голос Вереса в наушнике. Он звучал, как всегда, ровно, будто читал прогноз погоды. — Подтверди готовность.

Кира коснулась гарнитуры. Пластик был холодным и немного липким — она не снимала его с прошлой вылазки, и на нём остался слой пыли.

— Подтверждаю.

Она не сказала «готовность». Верес не любил лишних слов, а она не любила врать. Готовности не было. Было шесть часов сна за двое суток — не подряд, а урывками, между вылазками, в комнате, где стены были тонкими и сосед храпел так, что дребезжала лампа. Была заклеенная пластырем бровь — она рассекла её вчера, когда чистила автомат, и пластырь уже отклеивался, и край его цеплялся за волосы. И было ощущение, что этот день закончится плохо. Как и все предыдущие.

За шлагбаумом ждали четверо. Её отряд. Её люди, если это слово вообще подходило к тем, кого Станция выдавала ей на вылазку. Она не выбирала их. Она не обучала их. Она просто шла с ними в Зону и надеялась, что они вернутся. Мартынов стоял у бетонного блока, привалившись к нему плечом. Здоровый, с обветренным лицом, на котором морщины пролегли так глубоко, будто их вырезали ножом. Он держал кувалду, переделанную из пожарного лома, — рукоять была обмотана изолентой, а на конце болтался кусок цепи. Мартынов сплёвывал сквозь зубы — у него была такая привычка, и он сплёвывал даже тогда, когда во рту было сухо. Он посмотрел на Киру и кивнул. Она кивнула в ответ. Слева от него стоял Дюйм — тощий, сутулый, в очках с треснувшим стеклом. Трещина шла от верхнего угла к нижнему, и Дюйм смотрел на мир сквозь неё, будто через паутину. Он носил самодельный дробовик на ремне — две трубы, скреплённые скотчем и проволокой, — и постоянно поправлял очки, потому что они сползали на нос. Он был нервным. Кира знала это по тому, как он переступал с ноги на ногу, будто стоял на горячем. Справа стоял Гвоздь — молчаливый парень с карабином и шрамом через пол-лица. Шрам был старым, белым, и он стягивал кожу так, что правый глаз Гвоздя был чуть прищурен. Он никогда не говорил лишнего. Он вообще почти не говорил. Он просто стоял и смотрел в сторону стены, и его руки лежали на карабине так спокойно, будто он держал не оружие, а трость. Замыкал Корень — бывший электрик, а теперь сапёр. У него были руки, которые всё время что-то делали: он крутил в пальцах гайку, проверял узлы на сумке, поправлял ремни. На спине он нёс сумку с дымовыми шашками и самодельными петардами, и сумка была тяжёлой — Кира видела, как прогибается его плечо. Корень был единственным, кто улыбнулся, когда она подошла. Улыбка у него была кривая, будто он извинялся за то, что живой. Обычный состав. Обычная вылазка. За образцами.

— Слушаем ещё раз, — сказала Кира, подходя. Она говорила тихо, но в тишине у стены её слышали все. — Доходим до четвёртого квартала. Там была аптека. Мартынов и Гвоздь держат улицу. Дюйм и Корень заходят внутрь, берут всё, что с маркировкой «регенерация» или «антисептик». Я страхую. Если слышим «Шитых» — уходим. Если видим «Венца» — бежим. Всё просто.

— А если «Пустые»? — спросил Дюйм, поправляя очки. Стекло блеснуло, и трещина на секунду поймала свет.

— Если «Пустые» — работаем по протоколу. Не геройствуем.

Мартынов сплюнул. Плевок упал на асфальт и впитался в трещину.

— Как скажешь, док.

Он называл её «док» с первого дня. Кира не поправляла. Врач — это единственное, что от неё осталось из прошлой жизни, и она не собиралась это отдавать. Иногда она думала, что если бы у неё отняли и это — она бы просто перестала быть. Стала бы ещё одним чистильщиком с автоматом и пустыми глазами.

Шлагбаум поднялся с лязгом. Металл скрипнул, цепь натянулась и задребезжала. За шлагбаумом начиналась Мёртвая зона. Первые два квартала были почти нормальными. Пустые дома, выбитые окна, ржавые машины у обочин — но без заражённых. Кира шла первой, держа автомат у бедра, и считала шаги. Она всегда считала шаги в Зоне. Это помогало не думать. Один. Два. Три. Четыре. На сотне она сбивалась и начинала заново. Асфальт был неровным, в трещинах, и из трещин лезла трава — сухая, жёлтая, мёртвая. Ветер гонял по дороге обрывки газет, и они шелестели так, будто кто-то шептал. Кира старалась не слушать. На третьем квартале они увидели первого «Пустого». Он стоял посреди дороги, спиной к ним. Бледный, худой, в остатках серого комбинезона. Комбинезон был разорван на плече, и под ним виднелась кожа — серая, покрытая пятнами. Голова дёргалась, будто он слушал что-то, чего не слышали они. Его руки висели вдоль тела и слегка покачивались. Кира подняла кулак. Отряд замер. «Пустой» не двигался. Он просто стоял и качался, как пьяный. Из его горла вырывался звук — тихий, влажный, будто он пытался что-то сказать, но забыл как. Кира показала два пальца и повела рукой вправо — обходим по стене. Мартынов кивнул. Они двинулись вдоль домов, тихо, шаг за шагом. Кира чувствовала, как под ногами хрустит битое стекло, и старалась ступать на цементные швы, где стекла не было. «Пустой» их не заметил. Он так и остался стоять посреди дороги, качаясь. Такие были самыми простыми. Хуже были «Шитые».

Их они встретили на подходе к аптеке. Двое. Один — низкий, сгорбленный, с длинными руками, которые почти доставали до земли. Его пальцы были скрючены, а ногти — длинные, жёлтые, загнутые, как у птицы. Второй — высокий, с разодранной шеей и слишком быстрыми движениями. Рана на шее была тёмной, запёкшейся, и из неё что-то сочилось. Они шли по улице, и Кира сразу поняла: не просто шли. Искали. Головы «Шитых» дёргались в стороны, будто принюхивались, и их дыхание было частым, влажным, голодным.

— В подъезд, — прошептала Кира.

Отряд скользнул в тёмный подъезд. Пахло мочой и сыростью. Кира прижалась к стене, считая. Один. Два. Три. Четыре. Восемь секунд — и «Шитые» прошли мимо. Низкий остановился у входа, повёл головой, будто принюхиваясь. Кира не дышала. Она чувствовала, как холодный бетон стены впивается ей в спину, как пластырь на брови цепляется за волосы, как сердце бьётся где-то в горле. Потом они ушли. Дюйм выдохнул слишком громко.

— Тихо, — прошипела Кира.

— Да я...

— Тихо.

Она выглянула. Улица была пуста. Аптека — в двадцати метрах, за углом. Ближе, чем она думала. Вывеска над входом была наполовину сорвана, и на ней ещё читалось «АПТЕКА № 4», но буква «А» отвалилась и лежала на земле, как перевёрнутая буква «V».

— Пошли. Быстро.

Аптека была разграблена. Конечно. За десять лет её грабили раз двадцать. Но Кира знала одну вещь, которую знали немногие: настоящие запасы хранят не в зале, а в подсобке. Или в подвале. Или в старом сейфе, который никто не хочет вскрывать.