Тайная Россия

Для нашей темы особенно важно, что новое определяло не только адрес молитвы. Менялось само различие между допустимым и запретным обращением к невидимому. Человек мог продолжать искать защиты, но должен был учиться тому, какую помощь признаёт церковь и почему прежний посредник больше не имеет права её обещать. Религиозная перемена создавала новые способы действия и новые возможности обвинения.

Когда возникает запрет, прежнее действие получает иную биографию. То, что семья могла считать порядком предков, обличитель называет заблуждением. В следующем поколении запрет уже известен и включён в понимание обычая: делать приходится скрытно, объяснять иначе, выбирать другого исполнителя. Сохранение практики в таких условиях — не простое отсутствие изменений. Меняется её положение среди других действий.

Как меняется повседневное действие

Религиозная перемена проходит через простые решения. Что сказать возле больного? Как хоронить? Куда идти за помощью? Можно ли соблюдать обычай, которому научила мать? Человек не обязательно ставит вопрос о совместимости двух законченных мировоззрений. Он пытается сделать правильное в конкретной ситуации.

Представим семью, принимающую новое религиозное объяснение. Это условная ситуация, а не восстановленная биография. Одни прежние действия перестают казаться допустимыми, другие сохраняются как обычай, третьи получают новое обращение. Сам участник может переживать происходящее как искреннее изменение веры, даже если внешний наблюдатель замечает сходство отдельных жестов.

С этой стороны сохранение формы не доказывает сохранения прежнего смысла. Человек может посетить тот же источник по новому основанию. Может оставить привычную вещь, понимая её иначе. Исторический рассказ должен спрашивать не только «что делали?», но и «кому и почему это адресовали?».

Что означает двоеверие

Слово «двоеверие» давно стало удобным способом описывать соединение христианских и иных представлений. Оно напоминает, что принятие религии не стирает всю повседневность. Однако при неосторожном употреблении создаёт образ двух одинаково ясных наборов правил, между которыми человек постоянно переключается.

Для самого участника картина могла быть другой. Если он обращался к Богородице в тексте, который поздний исследователь классифицирует как заговор, то мог считать своё действие христианским. Священник мог оценивать его иначе. Различие является частью религиозной жизни, а не помехой, которую следует устранить одним определением.

Поэтому важнее описать конкретный случай, чем сразу присвоить ему название. Какие слова произнесены? Кто научил? Что ожидали получить? Как оценивали действие другие? На этих вопросах становится видна реальная повседневная религия.

Новые способы искать помощь

Христианство принесло собственный язык обращения к невидимому. Молитва, обет, почитание святых, посещение святыни давали человеку возможности действовать в беде. Они были включены в учение о Боге, спасении и человеческой ответственности, а не только в расчёт на желаемый результат.

При этом практическое ожидание могло становиться очень сильным. Человек хочет, чтобы больной выздоровел, путник вернулся, хозяйство сохранилось. Отказ принять иной исход порождает напряжение между просьбой о помощи и попыткой получить гарантированное средство. Эта граница становится заметной в церковной критике суеверий.

Историк не вправе заранее назвать магическим любое религиозное действие, которое связано с телесной или хозяйственной нуждой. Само желание здоровья не определяет понимания молитвы. Важно, предполагает ли участник свободное обращение или безусловную силу правильно выполненной процедуры.

Голос обличителя

Проповедь и поучение сохраняют сведения о действиях, которые автор хотел прекратить. Но список запретов не является статистикой. Текст мог переписываться, включать привычные формулы, повторять тревоги прежних поколений. Чтобы оценить распространённость обычая, одного осуждения недостаточно.

С другой стороны, обличение показывает, какие границы считались существенными. Опасным могло быть обращение к неподобающему посреднику, толкование примет, ношение определённых предметов. Власть слова здесь принадлежит уже тому, кто объясняет, какие действия законны перед Богом.

Это не простой конфликт грамотного человека с неграмотным. Знаток мог пользоваться письменной формулой, а священник — жить в тесной зависимости от местных ожиданий. Разногласия проходили через разные группы и иногда через сознание одного человека.

Поучение с долгой рукописной жизнью

Один из часто привлекаемых памятников — «Слово некоего христолюбца и ревнителя по правой вере». Оно направлено против осуждаемых религиозных обычаев, но его история сложнее одного выступления перед паствой. Известны краткая и пространная редакции, многочисленные списки. Время возникновения остаётся спорным: предлагались датировки от домонгольского периода до XIV века. Неясно и то, в какой мере перечни языческих богов могли расширяться при переписывании.

Рукописная множественность меняет способ чтения. Если взять все подробности из разных версий и представить их как единую картину одного года, получится событие, которого источник не описывает. Текст жил: его переписывали, помещали в сборники, могли приспосабливать к новому читателю. Для церковного автора повторение старого предостережения было способом сохранять верный порядок. Для историка та же повторяемость затрудняет ответ на вопрос, что именно происходило вокруг очередного переписчика.

Однако за долгой жизнью текста видна вполне конкретная общественная задача. Нужно было не только назвать неправильное, но и научить узнавать его. Поучение давало слова для оценки чужого и собственного поведения. Поэтому оно участвовало в перемене мира даже тогда, когда не сообщало ничего нового о местных обрядах.

Сами названия памятников напоминают о позиции говорящего. «Ревнитель по правой вере» — не этнограф, равномерно описывающий обычаи соседей. Его интересует исправление. Если в его тексте действию уделено много места, это не обязательно означает, что оно было самым распространённым. Возможно, оно представлялось особенно опасным, вызывало спор или удобно объяснялось через уже известный пример.

Крест найден и крест не найден

Другой ряд свидетельств лежит не в проповедях, а в земле. Сохранились ранние кресты, в том числе вырезанные из серебряных монет; позднее распространялись и более простые формы. Многообразие изделий, находки литейных форм и брака XII–XIII веков позволяют говорить уже не только о привезённых единичных предметах, но и об изготовлении христианских вещей.

Литейная форма помогает представить распространение иначе, чем княжеское распоряжение. Вещь нужно заказать или купить, изготовить, передать владельцу. Для мастера новый знак становится частью ремесла, для семьи — частью обращения с телом, одеждой, памятью. Изменение религиозной среды видно в работе мастерской не меньше, чем в торжественном рассказе.

Но отсутствие креста в отдельной могиле не даёт столь же простого отрицательного ответа. Нужно учитывать нормы обращения со святынями и неодинаковое устройство погребений. Нехватка христианских предметов среди погребального инвентаря сама по себе ещё не означает слабого распространения новой веры.

Получается важная асимметрия. Найденная вещь подтверждает своё присутствие; ненайденная может отсутствовать по разным причинам. Её не положили в могилу, сняли прежде погребения, она не сохранилась или человек вообще ею не владел. Решение о вере умершего требует рассмотрения комплекса признаков, а не одного пустого места, на которое современному наблюдателю хотелось бы поместить крестик.

Новое имя и прежний страх

Крещение делало человека участником новой религиозной истории, но не устраняло поводов тревожиться. Дети продолжали болеть, огонь угрожал дому, дорога могла закончиться потерей. Христианская жизнь предлагала обращение к святым, покаяние, молитву, участие в общине. Рядом сохранялось желание получить более определённый ответ: назови виновного, дай средство, пообещай возвращение.

Из этого не следует, что вся практическая вера была замаскированным язычеством. Подобное заключение превратило бы любые просьбы о земной помощи в нечто нехристианское по определению. Гораздо существеннее различать положение человека: он может просить, не считать себя вправе требовать и одновременно надеяться очень сильно. Напряжение появляется тогда, когда неопределённый исход объявляют гарантированным следствием формулы или предмета.

В дальнейших главах это различие станет видно на записях и вещах. Они не рассказывают историю двух герметичных миров, случайно перемешанных после княжеского решения. Они показывают людей, которые строили собственную жизнь уже внутри изменившейся среды. Одни действия были хорошо согласованы с церковным порядком, другие вызывали осуждение, третьи оставались спорными. Именно там, где требовалось провести границу, возникало особенно много слов.

В долгой перемене мира люди учились новым именам и новым различиям. Прошлое не исчезало целиком, а настоящее не состояло из одних пережитков. В следующей главе мы увидим редкий предмет, где сложность этой встречи помещается на небольшом куске бересты.

Глава 7. Как устроен заговор

Новгородская грамота № 734 невелика по объёму, но чрезвычайно выразительна. Её датируют XII веком; это заговор с именем Сихаила. В тексте повторяются имя и слово «ангел»; часть чтения остаётся не вполне ясной.

Перед нами реальная письменная вещь, а не поздняя стилизация. Она позволяет приблизиться к практике значительно точнее, чем общая фраза о «древней магии слова». Но даже здесь не все вопросы решены. Кто написал? Кто пользовался? Как соотносились запись и произнесение? Что понимал сам владелец?

Короткая просьба и длинная легенда

Слово «заговор» объединяет разные по устройству тексты. Один похож на краткую просьбу, другой разворачивает повествование; где-то перечисляют имена, где-то описывают образец желаемого состояния. Это не единая молитвенная книга, написанная неизвестным автором в определённом столетии. Перед нами способы организовать речь в ситуации, когда обычного объяснения и обычного действия человеку недостаточно.

Полезно начать с различия между сообщением и обращением. Сообщение о боли может быть правдивым независимо от того, кто его услышал. Обращение предполагает адресата: того, кто должен ответить или вмешаться. В заговоре этот адресат может находиться за пределами видимого окружения, но получает имя, титул, поручение. Отсутствующая помощь вводится в настоящее время речи.

Михей которого просили избавить от трясовицы

Новгородская грамота № 715, найденная на Михаилоархангельском раскопе, сохранилась целиком. Её условно датируют 1220–1240 годами; другие способы датирования дают более широкие пределы. В ней названы тридевять ангелов и архангелов, раб Божий Михей и молитвы Богородицы. Просьба направлена против лихорадки, обозначенной словом, связанным с трясением.

Этот маленький документ удерживает личное имя внутри христианского обращения. Болезнь не описана как отвлечённая задача мудреца: помощи просят определённому человеку. Вместе с тем краткость оставляет неизвестными обстоятельства. Нельзя уверенно восстановить ни тяжесть состояния Михея, ни его дальнейшую судьбу, ни роль владельца записи. Грамота сохраняет просьбу, а не медицинскую историю.

Текст также помогает не противопоставлять автоматически «народное» и «христианское». Ангелы и Богородица не добавлены в современную стилизацию ради красивой смеси. Они находятся в средневековой записи. Историческая задача — понять её место в практике, а не очистить её от неудобной для выбранной схемы стороны.

Отсюда возникает и вопрос о названии. Исследовательское обозначение «заговор-молитва» сохраняет пограничность. Оно не утверждает, будто средневековый исполнитель пользовался нашей классификацией. Внешне сходные обращения могли оцениваться по-разному в зависимости от того, кто их читал, где хранил и к какому порядку помощи относил.

Рассказ прежде приказа

Иное устройство видно в грамоте № 930 с Никитинского раскопа. Её условная дата — 1400–1410 годы с возможным смещением; документ дошёл фрагментарно. Это текст против лихорадки, связанный с «Сисиниевой легендой». В сохранившемся повествовании названы Сисиний и Сихаил, Синайские горы и море; из взволновавшейся воды выходят семь простоволосых женщин. Их схватывает сила невидимого царя, после чего следует вопрос о том, откуда они идут.

Болезнь здесь помещена в историю встречи и подчинения. В сравнении с краткой просьбой о Михее меняется способ добиться желаемого: сначала рассказывается событие, внутри которого опасность уже получила действующих против неё противников. Слушателю предлагают не только пожелание, но и образ порядка, где разрушительная сила может быть остановлена.

Фрагмент не позволяет дописать утраченные строки по своему вкусу. Вариант легенды в другом источнике способен помочь сравнению, но не вернуть автоматически именно этот конец. Такая осторожность существенна для самой формы рассказа. Мы знаем его начало и не знаем всего, что должен был услышать средневековый слушатель.

Два документа показывают, почему составлять один «правильный древнерусский заговор» было бы ошибкой. Краткая персональная просьба и развёрнутая легенда могут служить близкой нужде, но делают это разными средствами. История жанра состоит не из постепенного удлинения одной формулы, а из сосуществования разных речевых решений.

Имя которое надо повторить

Повторение выделяет слово из обычной речи. Одно обращение можно произнести мимоходом; несколько одинаковых обращений создают ритм и ощущение установленного порядка. Для участника значение может заключаться в числе повторов, в точности имени, в авторитете текста. В одних записях особенно берегут точное имя, в других — число повторов или порядок обращения.

Имя в магической или религиозной формуле может восприниматься как способ обратиться к определённому существу и одновременно как часть действующей записи. Особенную убедительность иногда придаёт его непонятность: чужой язык или непривычная форма обещают доступ к особому знанию.

При передаче возможны искажения. Переписчик не вполне понимает услышанное, но стремится сохранить звучание. Поздний исполнитель считает именно унаследованную форму правильной. Так ошибка с точки зрения первоначального языка может стать обязательной частью местной практики.

Словесная дорога

В других заговорных текстах действие разворачивается как путешествие. Говорящий выходит из повседневного пространства, достигает особого места и встречает того, кто может помочь. Море, остров, камень, дерево образуют не географическую инструкцию, а пространство, в котором просьба получает авторитет.

Такая дорога делает бессилие временным. В начале текста человек находится рядом с болезнью или опасностью, в дальнейшем — возле силы, способной восстановить порядок. Возвращение к собственному имени и нужде соединяет удалённое событие с настоящим моментом исполнения.

Знакомая композиция позволяет учиться и помнить. Слова могут варьироваться, но последовательность поддерживает рассказ. Подобно песне, заговор существует не только в единственной буквальной версии: исполнитель знает, как продолжить, даже если отдельное место забыто.

Как сравнение превращают в действие

Один из выразительных приёмов — связать желаемое с явлением, которое кажется несомненным. Неподвижный камень, погасший огонь, разошедшиеся пути становятся образцами для другого события. Текст как будто переносит их порядок на непослушное состояние.

Для понимания этого приёма не требуется сочинять новый «старинный» текст. Важно заметить саму последовательность мысли: сначала называется состояние, кажущееся устойчивым, затем его свойства переносят на нуждающегося в помощи. Сходство здесь не украшение после сообщения. На него возлагают задачу соединить образец и желаемый исход.

Другой способ — приказ. Болезнь получает имя и направление: покинуть, отойти, отправиться туда, где она не повредит человеку. Это преобразует бесформенное страдание в собеседника, к которому можно обратиться. История речевой практики помогает понять убедительность такого действия, но сама не подтверждает его лечебного результата.

Исполнитель и слушатель

На бумаге два текста могут быть похожи, а в жизни переживаться совершенно по-разному. Имеют значение голос, место, отношения, ожидание, присутствие близких. Человек, которому уделяют внимание, может успокоиться; тревожное внушение может, наоборот, усилить страх. Эти реальные эффекты не следует ни отрицать, ни превращать в подтверждение любого обещанного исцеления.

Иногда заговор читает сам страдающий. Иногда — признанный специалист. Во втором случае слово подкрепляется репутацией. В первом человек получает возможность действовать собственными силами. Различие влияет на зависимость, оплату, передачу текста.

Завершение формулы часто закрепляет результат: слово объявляется прочным, недоступным изменению. Это понятно в ситуации, где сам исход остаётся неопределённым. Речь предлагает твёрдую точку раньше, чем её предоставила жизнь.

Зачем слову нужна вещь

Устное исполнение заканчивается, запись остаётся. У неё есть собственные возможности: её можно перечитать, передать, сверить, скрыть. Но предмет может участвовать в действии и без очередного чтения, если владелец считает существенным само присутствие написанных слов. Так текст становится не только сохранённой речью, но и вещью с предполагаемой защитной силой.

Эти способы обращения нельзя устанавливать по одному материалу носителя. Береста сама по себе не означает ни бедности содержания, ни простоты веры. Она сообщает, на чём писали. Если документ не содержит сведений об употреблении, исследователь не должен превращать всякую короткую запись в носимый амулет. Иногда возможность остаётся возможностью.

Между памятью и записью существует и другое различие. Исполнитель может помнить звучание, но не уметь объяснить отдельное имя. Переписчик может точно скопировать буквы, не зная обстоятельств произнесения. Последующий владелец способен понять текст иначе, чем человек, у которого его получил. Передача сохраняет слова и одновременно меняет отношения вокруг них.

Поэтому «неизменность традиции» — не единственный способ описать ценность унаследованного. Для участника важно, что слова пришли от доверенного человека. Для историка важно также, каким путём они пришли. Семейное происхождение, рукописная тетрадь и печатная книга создают разные основания авторитета, хотя на последней ступени формула может звучать сходно.

Когда отдельные слова собирают в книгу

В 1869 году в Петербурге были изданы «Великорусские заклинания» Леонида Николаевича Майкова. Сборник был напечатан в типографии Майкова. Его появление отмечает новую судьбу подобных текстов: произносимое в частной ситуации становится материалом для чтения, сопоставления и научного описания.

Меняется аудитория. Человеку, ищущему помощи, нужен определённый результат; читатель сборника может интересоваться языком, образами, сравнением областей. Меняется и окружение фразы. В живом действии рядом находятся больной, исполнитель, предметы и правила поведения. На странице рядом оказываются другой текст, номер, заголовок, примечание. Сборник делает невидимыми одни отношения и создаёт другие — между вариантами и рубриками.

Такое изменение не делает публикацию бесполезной. Напротив, без записей многое исчезло бы. Но оно объясняет, почему книга заговоров не является прозрачным окном в один древний обряд. Читатель видит материал, прошедший через собирание и редакцию. Вопрос о том, что было записано дословно, а что передано в пересказе, становится частью чтения.

В дальнейшем печатная страница сможет вернуться в практику. Человек выпишет понравившиеся слова в тетрадь, запомнит их, передаст знакомому. Тогда исследователь встретит устный текст с книжной предысторией. Устное не обязательно древнее печатного, а напечатанное не обязательно чуждо местному опыту. Жизнь слов проходит через носители в обоих направлениях.

Не только тайна смысла

Заговор легко представить как набор загадочных символов, которые нужно расшифровать. Однако иногда самое существенное находится не в тайном значении камня или числа, а в отношениях между людьми. Кто имеет право сказать эти слова? Можно ли исполнить их для себя? Нужно ли благодарить? Кто решит, что попытка удалась? Текст без ответов на такие вопросы остаётся только одной стороной действия.

Для человека, столкнувшегося с бедой, установленная речь может задавать последовательность там, где всё кажется расстроенным. У неё есть начало, адресат, просьба, завершение. Она превращает ожидание в занятие, которое можно выполнить. Этот человеческий смысл объясняет часть устойчивости практики, не давая оснований обещать, будто слова устраняют болезнь или изменяют внешние события сами по себе.

Из древнерусских записей нельзя сделать вывод, что каждый житель Руси пользовался такими текстами. Зато они не позволяют объявить их целиком поздней выдумкой. Между этими двумя крайностями находится предмет настоящей истории: определённые слова на определённом носителе, оставшиеся от людей, о которых мы знаем гораздо меньше, чем хотелось бы.

Грамота № 734 напоминает о другой прочности — материальной. Кора сохранила то, что голос давно утратил. Сегодня мы читаем повторённое имя, не зная всех обстоятельств его употребления. Даже эта неполнота драгоценна: перед нами след конкретной попытки помочь, а не безымянная вечная тайна.

Глава 8. Святые в повседневной жизни

Имя святого в домашнем разговоре звучит иначе, чем в богословском трактате. Его произносят возле больного, перед дорогой, в рассказе о спасении. Большая религиозная история приближается к человеку через конкретную нужду.

При этом нужда не исчерпывает веры. Молитва может означать доверие, благодарность, покаяние, память. Если смотреть только на желаемую пользу, легко превратить всякую религию в набор способов добиться результата. Историческое описание должно оставлять участнику возможность понимать своё действие шире.

Пятница и женская работа

В народных представлениях Параскева Пятница связывалась с женскими занятиями, в том числе прядением и ткачеством. С ней связывали запреты на определённую работу и рассказы о последствиях нарушения. Здесь встречаются календарь, религиозное имя и ритм домашнего труда.

Чтобы почувствовать значение прядения, стоит вспомнить сам процесс изготовления ткани. Одежда не появляется после одной покупки. Волокно проходит подготовку, превращается в нить, затем в полотно. Работа требует времени и повторяющихся движений; её можно делать в помещении, совмещая с разговорами и уходом за другими.

Запрет на работу вмешивается в этот постоянный труд. Он определяет, когда следует остановиться, и предлагает авторитет для остановки. В рассказе сверхъестественное наказание делает правило обязательным даже тогда, когда домашняя нужда побуждает продолжать.

Но функциональное объяснение не исчерпывает верования. Для носителя традиции Пятница может быть реальным священным присутствием, а не придуманным средством организовать выходной. Исследователь вправе наблюдать общественную функцию, не объявляя её единственным скрытым замыслом участников.

Лошадиный праздник

Почитание Флора и Лавра особенно тесно вошло в заботу о лошадях. Их праздник был связан с освобождением животных от тяжёлой работы, кормлением овсом, расчёсыванием грив и хвостов, украшением лентами. В ряде мест устраивали молебен с окроплением собранного табуна. В чернозёмных губерниях икону покровителей могли помещать в конюшне над яслями.

В этом случае просьба соединяется с уходом так близко, что одни только слова «магический обряд» скрывают существенную часть события. Животное получало корм и отдых, хозяин тратил время на его состояние. Для семьи лошадь была участником хозяйства, от которого зависело выполнение множества работ. Религиозное обращение существовало рядом с этой зависимостью, а не вместо неё.

Житийная и местная повествовательная жизнь святых тоже могли различаться. У орловских крестьян записан рассказ о братьях, которые рыли колодцы и оказались под обвалившейся землёй; появившаяся вода помогла ослабевшей лошади. Сюжет приближает святых к понятной среде: работа, бедствие, колодец, животное, которое стало поправляться. Это содержание предания, не устанавливаемая нами биография.