Тайная Россия

Евгений Пинчук

Тайная Россия

Тайная Россия

История магии от древней Руси до наших дней

Исторические очерки

Оглавление

Пролог. Что шепчут в России 6

Часть I. До крещения 8

Глава 1. Прежде чем появилась Русь 8

Глава 2. Боги о которых осталось слишком мало 12

Глава 3. Волхв и право объяснять беду 16

Глава 4. Огонь вода дерево и камень 19

Глава 5. Мёртвые рядом с живыми 23

Часть II. Крещёная Русь 27

Глава 6. Крещение и долгая перемена мира 27

Глава 7. Как устроен заговор 32

Глава 8. Святые в повседневной жизни 38

Глава 9. Запретные книги 43

Глава 10. Защитить тело защитить дорогу 47

Часть III. Московское царство 50

Глава 11. Кто становился колдуном 50

Глава 12. Порча как объяснение беды 53

Глава 13. Колдовство перед судом 57

Глава 14. Государь и невидимая угроза 62

Глава 15. Дом и его невидимые хозяева 65

Часть IV. Империя 70

Глава 16. Год по народному календарю 70

Глава 17. Любовь свадьба и семейная судьба 78

Глава 18. Знахарство между опытом и верой 83

Глава 19. Бестиарий русской деревни 86

Глава 20. Столицы вызывают духов 90

Часть V. Магические миры народов России 96

Глава 21. Север и Поволжье 96

Глава 22. Ислам амулеты и народная практика 101

Глава 23. Сибирь шаман и его сообщество 105

Глава 24. Буддийские регионы и местные духи 111

Часть VI. СССР 116

Глава 25. Революция против старого мира 116

Глава 26. Бабушка которая знала слова 119

Глава 27. Приметы советского человека 122

Глава 28. Телепатия гипноз и границы науки 126

Глава 29. Легенды о секретной науке 131

Глава 30. Перестройка чудо выходит в эфир 133

Часть VII. Девяностые 138

Глава 31. Когда привычный мир перестал работать 138

Глава 32. Маг по объявлению 142

Глава 33. Книжный развал как школа тайного знания 145

Глава 34. Деньги риск и личный талисман 148

Глава 35. Древность которую собирают заново 151

Часть VIII. Современная Россия 156

Глава 36. Экстрасенс как медиаперсонаж 156

Глава 37. Городская ведьма и новая повседневность 161

Глава 38. Россия цифровых предсказаний 165

Глава 39. Страх утрата и спрос на чудо 169

Глава 40. Во что верит человек который ни во что не верит 172

Эпилог. Право на тайну 174

Приложение 1. Хронологические ориентиры 176

Приложение 2. Словарь 178

Приложение 3. Персонажи и пространства 180

Приложение 4. Предметный указатель 181

От автора

У каждого времени есть собственный способ спрашивать о неизвестном. Возле больного произносят слова, в священном месте оставляют дар, раскрывают книгу, просят посредника о знаке. Изменяются имена, предметы и объяснения. Человек по-прежнему хочет понять, почему с ним случилась беда и что он способен сделать.

Эта книга состоит из исторических очерков о верованиях и практиках на пути от раннесредневековой Восточной Европы к современной России. В центре — конкретные вещи, тексты и человеческие истории: семья, провожающая в дорогу, пастух, отвечающий за чужое стадо, придворная мастерица, собиратель фольклора, зритель телесеанса, человек перед экраном телефона. Через них прослеживается, как менялись способы искать защиту, объяснять беду и узнавать будущее.

Общее слово «магия» помогает начать разговор, но не заменяет собственных названий традиций. Молитва в священной роще, буддийский обряд и платное гадание не становятся одним явлением из-за того, что внешний наблюдатель поместил их под общей обложкой. В каждом случае важно, как участники понимают происходящее и какой результат обещан.

Древняя Русь также не равна современной России с перенесёнными назад границами. Её история принадлежит нескольким народам и странам. В общую российскую историю вошли самостоятельные культуры Поволжья, Кавказа, Сибири и других регионов. Их встреча меняла всех участников, иногда через обмен, иногда через принуждение и тяжёлые потери.

Источники дошли неравномерно. У нас нет полной книги дохристианских волхвов. Есть письменные свидетельства, предметы, следы сооружений, поздние записи и сравнительные исследования. В последующих эпохах документов становится больше, но остаются вопросы к их происхождению: кто говорил, кто записывал, чего хотел добиться.

Эти вопросы не должны заслонить сам рассказ. Поэтому основные различия оговорим здесь один раз. Описание верования не подтверждает его сверхъестественного механизма. Судебное обвинение не устанавливает действительность порчи. Современная реконструкция не становится древней только от многократного повторения. Для каждого утверждения важны дата, место и основание.

Условные бытовые сцены обозначены как авторские. Они помогают представить обстановку. Художественные произведения рассматриваются как литература, а исторические свидетельства — с учётом времени и обстоятельств их появления.

В магической истории достаточно красоты, чтобы не украшать её выдуманной достоверностью. Есть ритм слова, превращающий тревогу в обращение; предмет, который человек носил возле тела; дерево, к которому несколько поколений знали дорогу. Есть также обвинения, насилие, злоупотребление доверием. Одна история необходима другой, если мы хотим увидеть людей целиком.

Путешествие начнётся с дороги. Она соединит и эпохи книги, и человеческие заботы: уйти, выдержать неизвестность, найти помощь, вернуться.

Пролог. Что шепчут в России

Авторская сцена.

Такси уже приехало. На телефоне горит номер машины, водитель ждёт у соседнего подъезда. Паспорт лежит в сумке, билеты сохранены, чемодан стоит возле двери.

— Сядем на дорожку.

Отец опускается на край дивана, дочь садится на табурет. Мать оглядывает комнату и тоже находит место. Несколько секунд никто не торопит другого. Потом встают.

Если спросить каждого, что только что произошло, ответы могут различаться. Нужна пауза. Так положено. Бабушка всегда просила. На удачу. Времени на подробный разговор нет — водитель звонит снова.

На лестнице дочь вспоминает зарядный провод. Возвращается, забирает его со стола. Перед выходом мать говорит: «В зеркало посмотри». Девочка усмехается, но смотрит.

В этой семье обсуждают новости, пользуются современной медициной, спорят о работе приложений. Ни один участник сцены не обязан признавать особое магическое мировоззрение. Но некоторые действия кажутся настолько привычными, что отсутствие объяснения не мешает их повторять.

Обычай способен пережить собственную биографию. Передаётся движение, а рассказ о его причине меняется. Нынешнее объяснение не обязательно было первым. Иногда новое поколение сохраняет привычку из любви к человеку, от которого её получило. Иногда опасается последствий нарушения. Иногда просто не видит причины отказываться.

Так невидимое входит в жизнь без торжественного объявления. Для этого не всегда требуется видение, посвящение или тайная книга. Достаточно маленького сомнения: всё ли я сделал, чтобы было хорошо?

Между этим сомнением и уверенностью в чужом колдовстве лежит большое расстояние. Нельзя назначить одинаковый смысл семейной паузе и обвинению, из-за которого наказывают соседа. Но следить за переходами необходимо. Желание защитить может стать источником поддержки. Может превратиться в обязанность, от которой страшно отказаться. Может привести к человеку, который начнёт продавать освобождение от страха.

Семья выходит во двор. Отец поправляет ручку чемодана, мать ищет номер машины, дочь проверяет маршрут. После всех примет дорога остаётся настоящей: с расписанием, погодой, усталостью и необходимостью беречь друг друга.

Почти всё в этой сцене изменилось бы, перенеси мы её на тысячу лет назад. Другое жилище, другая дорога, другие способы считать время. Но ожидание ухода узнаваемо. Кто-то отправляется туда, где его не смогут защитить близкие. Кто-то остаётся ждать. Между ними — предмет, слово или действие, которым поручили больше, чем они способны сделать сами по себе.

От этой человеческой ситуации и начнём.

Часть I. До крещения

Глава 1. Прежде чем появилась Русь

Реку слышно прежде, чем её видно. За деревьями шумит вода, а тропа уже становится мягче: под ногами лежит влажная земля, в корнях задержалась прошлогодняя листва. Там, где берег удобен для причала, чужой человек может появиться без предупреждения. Он приходит по той же воде, по которой уходят свои.

Для человека раннего Средневековья река была дорогой, местом работы и границей. Чтобы понять верования этого мира, полезно сначала представить его повседневность. Лодку нужно построить и сохранить. Сети — изготовить и починить. Найденный брод может исчезнуть после дождей. Зимой путь сокращается по льду, но тот же лёд способен провалиться. Среда ежедневно предлагает возможности и ежедневно напоминает, что не подчиняется человеческому желанию.

Мы привыкли видеть Россию сверху, на карте. Взгляд человека, жившего здесь до возникновения знакомых государственных границ, был иным. Мир складывался из достижимых мест: поселения родственников, участка леса, удобного берега, пашни, торжища. За пределами этого круга начинались земли, о которых знали по чужим рассказам. Их могли населять вполне реальные люди, наделённые в пересказе невероятными обычаями.

Рассказ о дальней дороге превращался в знание для тех, кто никогда по ней не ходил. Так же передавалось предупреждение о неудобном месте: здесь исчез человек, здесь неожиданно заболели, сюда не следует идти одному. У такого знания могли быть практические основания, религиозное объяснение, семейная память. Для участника они не обязательно существовали отдельно.

Земля многих соседей

Восточная Европа не была пустым пространством, ожидавшим появления единого народа. Здесь жили сообщества с разными языками, хозяйственными навыками и связями. Славянские группы соседствовали с балтскими и финно-угорскими; степь открывала пути к тюркским мирам; северные водные маршруты связывали внутренние территории с Балтикой. Эти обозначения помогают ориентироваться, но не превращают каждое поселение в аккуратный цветной участок этнографической карты.

Граница между «своим» и «чужим» могла проходить по языку, родству, вере, подчинению определённой власти. В разных обстоятельствах важным становился разный признак. Пришлый торговец был чужим по происхождению и знакомым по многолетним встречам. Женщина, вышедшая замуж в другое поселение, переносила туда навыки, слова и привычки. Ребёнок усваивал их, не проводя исследование происхождения каждого действия.

Поэтому обмен верованиями не обязательно выглядел как торжественное принятие чужого учения. Можно было перенять способ пожелать удачи, попросить соседского специалиста о помощи, сохранить подаренный предмет. Передача совершалась вместе с торговлей, браком, переселением и пленом. Власть и насилие тоже участвовали в культурных встречах; изображать их одной мирной беседой было бы неверно.

Не менее важно помнить о масштабе времени. Даже сто лет — несколько поколений, за которые меняются поселения и привычные маршруты. Выражение «в древности верили» скрывает эту длительность. Когда мы говорим о дохристианских обычаях, речь идёт не о единственном вечере перед крещением, а о многих человеческих жизнях.

Обещание перед лицом смерти

Один из ранних письменных взглядов на славянский мир принадлежит Прокопию Кесарийскому, византийскому автору VI века. В «Войне с готами» он пишет о славянах и антах, почитающих бога — создателя молний, а также реки и других существ, которых описывает знакомым ему словарём. При приближении смерти люди, по его словам, обещают жертву в случае спасения и затем исполняют обещанное.

Религиозное действие здесь имеет последовательность: опасность, обязательство, благополучный исход, исполнение. Спасённый должен не просто испытать благодарность, а отдать обещанное. Между настоящей угрозой и будущей возможностью действовать возникает связь.

Однако Прокопий не сообщает имени бога молнии в этом месте. Приравнять его к Перуну можно как сравнительную интерпретацию, но нельзя незаметно вписать имя в сам документ. Не следует также принимать его «нимф» за установленное самоназвание существ местной традиции. Автор переводит чужой мир на язык собственных понятий.

Свидетельство предшествует княжеской Руси на несколько столетий и относится к другой исторической обстановке. Его значение в том, что оно позволяет увидеть ранний способ обращения за помощью, а не получить готовый обрядовый справочник для всех последующих славян.

Что остаётся от невидимого

Большая часть действий не оставляет различимого археологического следа. Произнесённое у воды слово исчезает вместе со звуком. Если человек обошёл дерево трижды, это почти невозможно установить спустя тысячелетие. Если он положил возле него пищу, остатки могут не сохраниться или оказаться неотличимыми от обычного приёма еды.

Археолог работает с тем, что уцелело: слоями земли, конструкциями, следами огня, костями, предметами. Он выясняет, находились ли вещи в первоначальном положении, что лежало рядом, как менялось использование участка. Интерпретация обряда требует особенно большого внимания к окружению находки. Один и тот же предмет допускает несколько биографий.

Представим подвеску без владельца. Она могла быть куплена, изготовлена дома, унаследована, взята как добыча. Её носили открыто или под одеждой. Она обозначала достаток, принадлежность к группе, красоту, защиту. Некоторые значения совместимы. Но если ни положение находки, ни сравнения не позволяют выбрать между ними, честное описание должно сохранить несколько возможностей.

Работа и обращение за помощью

Современное противопоставление «либо работали, либо колдовали» плохо подходит для описания прошлого. Человек мог приложить весь доступный труд и одновременно выполнить обряд, от которого ожидал благополучия. Обращение к невидимому не обязательно заменяло хозяйственный расчёт; оно могло начинаться там, где расчёт не давал уверенности.

Земледелец знает, что надо подготовить землю и сохранить семена. Но он не выбирает весенние заморозки. Рыбак умеет обращаться с лодкой, однако не управляет внезапным ветром. Родственники помогают роженице, но не могут гарантировать исход. Разница между усилием и гарантией становится пространством надежды.

Обряды отвечали на эту зависимость от погоды, болезни и случая. Их конкретный облик приходится восстанавливать по немногим сохранившимся следам.

Чужой взгляд

Письменные сведения часто оставлены людьми, для которых описываемые сообщества были чужими. Наблюдатель выбирал необычное, сравнивал с привычным, мог зависеть от переводчика. Иногда он понимал последовательность действий лучше их смысла. Иногда осуждение мешало понять и то и другое.

Но отказаться от такого источника из-за его пристрастности — значит потерять редкую возможность услышать эпоху. Важно задавать ему точные вопросы. Что автор действительно мог видеть? Что передаёт со слов других? Где кончается описание и начинается объяснение? Какими знакомыми понятиями он переводит незнакомый обычай?

В X веке Ахмад ибн Фадлан встретил на Волге людей, названных русами. Его описание вошло в число важнейших письменных свидетельств о регионе. Сам факт этой встречи напоминает: события будущей российской истории уже тогда были включены в большой мир торговли, дипломатии и религиозных контактов. К его рассказу о погребении мы вернёмся отдельно.

На берегах реки менялись люди и языки, но необходимость объяснять происходящее сопровождала каждого. В следующих главах появятся имена богов, предсказатели, священные места. Пока достаточно запомнить основу: невидимый мир существует для нас в следах вполне земной жизни — в вещи, рассказе, запрете и действии человека, который надеялся вернуться домой.

Глава 2. Боги о которых осталось слишком мало

В летописном рассказе о Киеве появляется деревянный Перун с серебряной головой и золотыми усами. Даже короткое описание действует сильно: дерево, металл, поднятое над городом изображение. Мы легко дорисовываем площадь, людей, дым. Чем выразительнее получившаяся картина, тем важнее заметить, какую её часть действительно сообщил источник.

«Повесть временных лет» под 980 годом перечисляет поставленных Владимиром кумиров: Перуна, Хорса, Дажьбога, Стрибога, Симаргла и Мокошь. Эти шесть имён стали одной из основных опор при изучении княжеского язычества. Однако летописный перечень не сопровождается полным рассказом о происхождении и обязанностях каждого божества. Мы читаем христианское повествование о прошлом, дошедшее через историю переписывания.

Содержание источника и наше желание узнать больше постоянно расходятся. Нам хотелось бы получить знакомую мифологическую систему: происхождение богов, их родство, историю сотворения мира, распределение власти. Сохранившиеся свидетельства не дают заполнить все эти разделы. Тем интереснее проследить, что можно сказать без выдуманного продолжения.

Бог который обеспечивает клятву

Связь Перуна с клятвой особенно существенна для понимания власти. Обещание между людьми нуждается в обеспечении. За его нарушение могут последовать месть, потеря доверия, имущественная расплата. Обращение к божественному свидетелю добавляет наказание, которое мыслится не зависящим от обычного человеческого контроля.

Клятва делает невидимое участником политического действия. Её сила заключается и в том, что другие слышат обязательство. Если обещание нарушено, общество получает способ объяснить дальнейшее несчастье. В таком случае религиозная и общественная стороны работают вместе.

Волос и Велес

Имена Волос и Велес знакомы читателю по самым разным книгам. В популярных изложениях образ расширяется до покровителя скота, богатства, поэзии, магии, мёртвых и всех скрытых знаний. Между тем каждое дополнение имеет собственный путь обоснования.

Если текст называет Волоса скотьим богом, надо сначала установить смысл слова в контексте, а затем уже обсуждать более широкие связи. Историческая семантика может оказаться сложнее современного первого впечатления. Не следует подменять работу с источниками красивой ассоциацией: «скот означает достаток, значит, бог обязательно распоряжается всяким богатством».

Сравнительная мифология предлагает интересные модели отношений громовержца и его противника, верхнего и нижнего пространства, порядка и опасности. Это исследовательские инструменты. Они помогают объяснить совокупность данных, но не превращаются в найденную древнерусскую священную книгу. Читатель вправе знать, когда перед ним прямая запись, а когда учёная реконструкция.

У современного Велеса есть и другая, вполне реальная биография. Его изображают художники, ему посвящают литературные произведения, вокруг его имени строят новые обрядовые формы. Эта история принадлежит современности и заслуживает изучения на собственных основаниях.

Мокошь и вопрос о женском опыте

Мокошь занимает особое место в известном летописном перечне. Интерес к ней часто связан с желанием увидеть в древней религии женский труд, телесность, прядение и судьбу. Такие вопросы важны: без них прошлое превращается в мир одних воинов и князей.

Женщины прошлого не становятся видимее от того, что мы приписываем одному божеству все современные ожидания. Их жизнь можно восстанавливать и другими путями: через устройство хозяйства, украшения, погребения, письменные упоминания, семейные отношения. История религии выигрывает от такого соседства с социальной историей.

Каменный столб из реки

Один из самых узнаваемых памятников, связанных со славянским язычеством, нашли не в Киеве и не в Новгороде. В 1848 году из реки Збруч у Лычковцев на Подолье, на территории нынешней Украины, извлекли каменное изваяние. Мечислав Потоцкий передал его Краковскому научному обществу; 12 мая 1851 года оно прибыло в Краков. Сегодня памятник хранится в Краковском археологическом музее.

У известнякового столба четыре стороны и три горизонтальных пояса изображений. Наверху расположены соединённые головы под общим подобием шапки; различимы фигуры и предметы, в том числе рог, кольцо, оружие и конь. Музейная интерпретация предлагает видеть в композиции устройство мира: верхнюю божественную область, земной средний пояс и поддерживающую нижнюю фигуру.

У этой композиции огромная сила наглядности. Она словно обещает дать то, чего недостаёт летописному перечню, — увидеть устройство целого космоса. Вертикаль можно охватить взглядом, четыре стороны соединены одним камнем, разные фигуры занимают определённые места. Но переход от этого наблюдения к именам требует отдельного обоснования. На фигурах нет подписей «Перун», «Мокошь» или «Велес», позволяющих просто прочитать готовую систему.

Даже привычное название «Световид» или «Святовид» не является найденной на камне надписью. Оно принадлежит истории истолкования предмета. Присвоив имя, мы начинаем рассматривать изображения через него: ищем подтверждение известному по другим источникам образу. Это удобный путь, но он способен скрыть различия между западнославянскими свидетельствами и историей Руси.

Судьба памятника после находки сама стала историей культуры. В 2021 году музей устроил выставку «Другой Световид», где центральное место заняла гипсовая форма, сделанная Валерием Элиашем в 1858 году. Выставка показывала, как образ изваяния вошёл в названия, художественные работы и общественные символы. Она прямо ставила и спорный вопрос о возрасте памятника — древнее ли это святилищное изображение или значительно более поздняя вещь.

Здесь нельзя подменять спор кратким вердиктом без исследования аргументов. Однако уже сама музейная постановка вопроса полезна: один предмет способен иметь надёжно известную историю с середины XIX века и обсуждаемую историю до находки. Художники и зрители наделяют его значением при любом ответе на вторую часть. Копия 1858 года, например, совершенно реальна как свидетельство интереса XIX столетия к славянской древности.

Поэт обращается к старым именам

Другая важная дорога ведёт не к изваянию, а к слову. В «Слове о полку Игореве» Боян назван Велесовым внуком, ветры — внуками Стрибога, появляется и обозначение Даждьбожьего внука. Эти выражения принадлежат поэтическому языку: значение родства здесь нельзя понимать столь же буквально, как в родословной.

Эти строки показывают, что старые имена оставались выразительными: через них можно было говорить о певце, природной силе, судьбе людей. Но поэтическая связь и культовая должность бога не тождественны. Слово «внук» не выдаёт нам свидетельство о буквальном родстве и не составляет профессионального перечня обязанностей божества. Поэзия умеет придавать миру родственные отношения, не превращаясь от этого в богословский справочник.

Для нашей книги важен и сам способ сохранения. Религиозная практика может измениться, а имя остаться в языке образов. Последующие читатели затем вернутся к этому имени, чтобы восстановить практику. Получится встречное движение: то, что прежде помогало выразить переживание, теперь само нуждается в историческом объяснении. Древняя литература здесь не менее ценна, чем вещь из раскопок, но сообщает о другом.

Боги государства и боги местности

Княжеское установление изображений не следует принимать за перепись всех верований. Власть может стремиться объединить символы, укрепить собственный центр, изменить порядок публичного почитания. Что при этом происходит в небольшом поселении вдали от столицы, требует отдельных свидетельств.

Различие между публичным и домашним не означает полного разрыва. Человек мог участвовать в общем действии и сохранять местную привычку. Он мог считать одни обращения значимыми в военном походе, другие — возле больного животного. Мы не обязаны ожидать от него готового богословского объяснения согласованности этих практик.

Сама идея пантеона привычна нам по учебникам античной мифологии. Перенесённая без оговорок, она побуждает искать одинаково стройную структуру в любой культуре. Но разные общества организуют религиозную жизнь неодинаково. Нехватка удобной таблицы ещё не означает отсутствия сложных отношений с сакральным.