Тайная Россия

Глава 3. Волхв и право объяснять беду

Когда еды не хватает, вопрос о причине перестаёт быть отвлечённым. Он решает, что делать завтра и кто должен отвечать за сегодняшнюю беду. Одно объяснение велит экономить, другое — уходить, третье указывает на виновного. Человек, которому верят, способен направить не только мысли, но и действия других.

Летописный рассказ под 1071 годом соединяет голод, деятельность волхвов и насилие. В нём появляются женщины, которых обвиняют в сокрытии припасов, и княжеский представитель Янь Вышатич. Подробности повествования исследуются историками, в том числе в связи с правовыми нормами эпохи. Из этого сюжета нельзя извлечь беспристрастный портрет дохристианского духовенства. Но он позволяет поставить очень земной вопрос: что происходит, когда бедствующее общество принимает чужое объяснение за разрешение на расправу?

Кто знает скрытую причину

Обозначение «волхв» объединяет в источниках различные представления об особом знании. За ним могут стоять предсказание, религиозный авторитет, обрядовое действие, способность толковать происходящее. Мы не располагаем списком должностей с описанием обязанностей, который позволил бы уверенно распределить все упоминания.

Поэтому современный образ волхва как непременно седого мужчины в белой одежде уже представляет выбор. В нём соединились литература, живопись, исторические представления и новые религиозные потребности. Если читатель ждёт только такого персонажа, источник может его удивить: вместо мирного мудреца он встретит участника конфликта, а вместо подробного обряда — спор о власти.

Особое знание действует через признание. Невидимую причину невозможно показать каждому так же, как повреждённую лодку. Посредник объявляет, что имеет к ней доступ. Остальным приходится решать, доверяют ли они его происхождению, прежним результатам, уверенности, рассказам окружающих.

Это решение может быть разумным в пределах доступной человеку информации и всё же ошибочным по результату. Люди прошлого не знали всего того, что известно сегодня. Но и сегодня уверенность специалиста иногда принимают за достаточное основание там, где требуется проверка. Именно поэтому история волхва не замыкается в древности.

Как беда получает лицо

Случайность не вступает в переговоры. Неурожай не обещает исправиться после наказания виновного. Объяснение через злую волю предлагает более понятную схему: кто-то отнял положенное благополучие, следовательно, его можно вернуть, устранив действие этого человека.

Такая схема особенно опасна, если общество уже разделено конфликтами. Прежняя ссора становится мотивом, необычное поведение — признаком, недавняя встреча — моментом воздействия. Даже отсутствие явных следов иногда объясняют особой хитростью вредителя. Тогда возможность оправдаться сужается.

Летопись сохранила обвинение и последовавшее насилие. Женщины появляются в ней уже названными виновницами; их собственного рассказа мы не слышим.

Именно здесь история магии встречается с историей ответственности. Слова об особом знании имеют последствия для тех, кто не соглашался участвовать в обряде и не выбирал быть частью чужого объяснения. Вокруг предполагаемой тайной силы возникает совершенно открытое насилие.

Волхв перед князем

Когда в спор вмешивается представитель власти, сталкиваются разные способы устанавливать порядок. Один опирается на признание особого знания, другой — на полномочия, принуждение и существующие нормы. Но и власть не находится вне религиозных представлений своего времени. Она способна отвергать одних посредников и поддерживать других.

Летописец также занимает сторону. Он знает, какое толкование считает истинным, а какое опасным. Читая его, нельзя полностью избавиться от этой рамки: сам отбор событий уже ею определён. Вместо попытки получить «чистый факт» полезнее установить, какие слои мы различаем: событие, рассказ о событии, оценку автора, позднейшее прочтение.

Подобная внимательность не превращает всякое свидетельство в недостоверное. Пристрастный человек может сообщить точную деталь. Но связь детали с широким выводом должна оставаться предметом анализа.

Предсказание и память

Судьба пророчества часто решается после события. Если случившееся напоминает обещанное, рассказ сохраняют. Если нет — забывают, уточняют или объясняют иначе. Мы встречаемся с уже отобранной памятью, в которой удачное предсказание имеет больше шансов дойти до потомков.

Литературный сюжет дополнительно усиливает закономерность. Герой слышит предупреждение, пытается избежать опасности и тем самым приближается к ней. Такая история замечательно показывает человеческое отношение к судьбе, но её выразительность не служит проверкой фактической точности прорицателя.

Поэтому известные рассказы о вещих людях следует читать и как произведения повествовательной культуры. В них общество обсуждает пределы знания: можно ли узнать свой конец, помогает ли предупреждение, способен ли сильный человек подчинить будущие события.

После крещения слово «волхв» продолжало жить. Для одних оно называло врага истинной веры, для других — мудреца или поэта-пророка. Поздние образы отдалялись от людей, встреченных в летописных рассказах. Там волхв стоит перед князем, обращается к толпе, называет виновника беды; рядом всегда находятся те, чья жизнь зависит от принятого объяснения.

Глава 4. Огонь вода дерево и камень

Сакральное место не всегда отличается внешним величием. Источник может быть небольшим, камень — не выше человеческого колена, дерево — похожим на соседние. Разница открывается в поведении: сюда приходят в определённый день, здесь оставляют дар, рядом запрещают ругаться или ломать ветви.

Так пространство получает особый режим. Человек меняет голос, движение, одежду, порядок действий. Даже тот, кто не разделяет веры участников, способен заметить эту перемену. Но чтобы понять её, нужно знать, кто установил правило и как его объясняют.

Место которое помнят

Обычная дорога содержит личные ориентиры. Здесь провожали, здесь нашли потерянное, здесь однажды едва не погиб родственник. Повторяемый рассказ закрепляет значение участка. Сакральная история также способна привязаться к месту и передаваться вместе с маршрутом.

У некоторых точек есть публичная память. Сюда приходят несколько семей; здесь совершают общее действие; за порядком следит определённый человек. Другие остаются частными: значимыми для одного рода или отдельного владельца. Ни величина объекта, ни красота пейзажа не позволяют заранее определить его место в культуре.

Когда исходный рассказ исчезает, место иногда сохраняет запрет. Позднее запрет получает новое объяснение. Так возникает трудная для историка последовательность: действие старше дошедшего до нас рассказа, но точный возраст действия неизвестен. Соблазн немедленно объявить его дохристианским особенно велик — и особенно нуждается в основаниях.

Чем действует огонь

Огонь преобразует вещество на глазах. Сырой материал становится пищей, древесина — углём, вещь — пеплом. Он способен согреть и уничтожить, защитить от холода и стать причиной гибели. Благодаря этой наблюдаемой силе огонь легко участвует в символическом действии.

Общий костёр меняет также отношения присутствующих. Вокруг него можно собраться, отметить переход, разделить пищу, сделать видимым участие. Приписываемая ему очистительная сила существует в конкретном объяснении, а общественное объединение наблюдается в устройстве события. Эти стороны могут сосуществовать.

Когда современный фестиваль воспроизводит «древний костёр», следует спросить, что именно он воспроизводит: запись определённого обряда, научную реконструкцию или новое художественное действие. Каждый ответ допускает интересное событие, но даёт ему разную историческую биографию.

Две стороны воды

Вода уносит предмет за пределы досягаемости. Положенное на землю ещё можно найти; брошенное в глубокую реку часто исчезает окончательно. Поэтому водное пространство удобно для представления о передаче, удалении, расставании. Но найденный в воде предмет не становится жертвой автоматически: его могли потерять, спрятать, выбросить или смыть с берега.

Источнику придают значение ещё и устойчивость, качество воды, связь с определённой историей. Люди узнают дорогу, очищают подход, приносят сосуд. Вокруг воды возникает труд обслуживания святыни, который легко не заметить за рассказом о чуде.

Дерево и человеческое время

Дерево переживает человека и одновременно меняется у него на глазах. На нём заметны сезоны, повреждения, возраст. Оно способно стать свидетелем нескольких семейных поколений без всякого письменного документа. Эта особенность помогает понять привлекательность дерева как опоры памяти.

Но конкретные представления различаются: одно дерево посвящено божеству, другое связано с умершим, третье — с рассказом о необычном событии. Нельзя составить один словарь, в котором каждый вид обязательно имеет одинаковое значение на всей территории и во все эпохи.

То же касается запрета рубить. Он может относиться к особой роще, отдельному дереву, определённому времени или принадлежности участка. Для участника основание священно; для власти оно может быть вопросом владения; для хозяйства — сохранением ресурса. Исследование должно различать эти уровни, не сводя их к одной заранее выбранной функции.

Остановка у большого дуба

В девятой главе трактата «Об управлении империей» Константин Багрянородный описывает путь росов по Днепру к Константинополю. Путникам приходится проводить лодки через пороги, переносить груз и опасаться нападений печенегов. После одной из опасных частей пути они достигают острова Святого Григория. Здесь, возле большого дуба, автор помещает жертвоприношение: пища, стрелы и петухи; о судьбе птиц бросают жребий.

Это редкий случай, когда обряд расположен внутри последовательного рассказа о дороге. Дуб не возникает посреди отвлечённого перечня «священных деревьев». Он встречает людей после труда и риска. Остановка имеет телесную цену: нужно добраться, причалить, собрать принесённое.

Источник не называет адресата приношения. Поэтому привычное желание поставить возле дуба имя конкретного бога остаётся гипотезой, а не переводом прочитанного. Остров обычно связывают с Хортицей, но от этого нельзя перейти к отождествлению описанного дерева с любым позднейшим знаменитым дубом. У места и отдельного живого растения разные возможности долговечности.

Днепровский эпизод показывает соединение пути, дара и выбора. Практическое преодоление опасности не отменяло обращения к невидимому; обряд, в свою очередь, не отменял необходимости переносить лодки и выставлять охрану.

Стрела, пережившая своих изготовителей

В Историческом музее хранятся кремнёвые наконечники из Волосовского клада, найденного в 1910 году во время раскопок под руководством В. А. Городцова. За много столетий до появления профессиональных археологов люди находили каменные изделия в земле и называли их громовыми стрелами, связывая с необычной силой.

Кремень обладает выразительным сочетанием признаков. Он природный, но форма наконечника явно не случайна: есть остриё, края, следы обработки. Найденная в поле вещь выглядит сделанной, хотя изготовившего её человека никто не помнит. Перед нашедшим возникает задача объяснить предмет, для которого нет места в знакомом хозяйстве.

Один ответ помещает его в историю людей: прежде жили иначе, пользовались другим оружием. Другой связывает с небесным событием: вещь пришла с громом. В первом случае необычность создаётся расстоянием во времени, во втором — расстоянием между землёй и небом. Материал одинаков, но культурное назначение меняется вместе с объяснением происхождения.

Подобные стрелы хранили у знахарей и использовали как амулеты; у некоторых делали отверстие для подвешивания, другие заключали в металлическую оправу. Вера в громовые стрелы осуждалась в Кормчих книгах и «Домострое». В 1731 году «Санкт-Петербургские ведомости» напечатали отдельное рассуждение, противопоставлявшее небесному происхождению объяснение через старинное оружие.

Смена объяснения не обязана сразу менять отношение владельца. Учёный может рассказать, кто изготовил наконечник, а семья — продолжать помнить, что он принадлежал бабушке и помогал в трудный год. Археологическая древность и семейная ценность не спорят о возрасте камня; они отвечают на разные вопросы. Магическая же функция возникает тогда, когда вещи приписывают способность воздействовать на исход события.

Особенно интересно, что человек каменного века не обязан был вкладывать в наконечник тот смысл, который получит находка через тысячелетия. Создание орудия и превращение его в оберег — два разных исторических действия. Между ними могла оборваться вся прямая передача знания. Новая традиция в таком случае не сохраняет первоначальное объяснение, а создаёт своё вокруг сохранившегося предмета.

Так природный мир и человеческое прошлое оказываются в одной главе. Земля возвращает вещь, но не возвращает вместе с ней инструкцию по пониманию. Каждое последующее общество выбирает доступный ему язык: небесная стрела, семейная защита, археологический памятник. Для хорошего музейного описания важно удержать эти биографии рядом и не сделать одну задним числом содержанием другой.

Дар и обязательство

Принести вещь — значит отдать часть труда. Пища требует приготовления, ткань изготовления, металл обработки. Даже малое подношение может быть значительным для небогатой семьи. С этой стороны обряд представляет материальную биографию надежды.

Действие способно также создавать обязательство на будущее. Человек обещает вернуться после благополучного исхода, семья поддерживает посещение места, община передаёт порядок следующему поколению. Отношение к сакральному оказывается включено в календарь и хозяйство.

Природное место превращается в культурное не потому, что утрачивает природу, а потому, что вокруг него возникает человеческая история. У воды продолжают расти травы, камень нагревается на солнце, дерево сбрасывает листья. Люди узнают в этих переменах что-то относящееся к собственной жизни и возвращаются, пока есть кому помнить дорогу.

Глава 5. Мёртвые рядом с живыми

О погребении знают прежде всего оставшиеся в живых. Они выбирают место, готовят тело, собираются, распределяют вещи, произносят слова. Даже там, где воля умершего известна, исполнение принадлежит другим. Поэтому могила рассказывает нам и о том, кого похоронили, и о тех, кто продолжил жить.

Смерть меняет практический порядок. Кто будет кормить семью? Кому достанется инструмент? Кто займёт оставленное место? Одновременно появляется трудный вопрос о самом исчезнувшем человеке: где он теперь и сохраняются ли отношения с ним? В разных системах верований ответы различаются, но связь бытового и мировоззренческого остаётся заметной.

Один наблюдатель у большого костра

Ахмад ибн Фадлан, прибывший в Волжскую Булгарию в 922 году в составе посольства, оставил рассказ о встреченных русах и погребении знатного человека. Известность этого описания чрезвычайно велика. Но оно относится к конкретной встрече в конкретных обстоятельствах, а не к каждому жителю будущей России.

В рассказе соединяются подготовка тела и имущества, корабль, погребальный огонь и убийство зависимой женщины. Для современного читателя последний эпизод особенно тяжёл. Нельзя превращать его в красивую деталь героического прошлого: обрядовый смысл, приписанный действию, не отменяет насилия над человеком.

Мы зависим от передачи источника и взгляда наблюдателя. Это требует осторожности в восстановлении мотивов участников, но не даёт права просто убрать неудобную часть из повествования. Если история магии говорит только о мудрости и гармонии, она теряет людей, за счёт которых иногда поддерживался объявленный порядок.

Описание привлекало художников и писателей; поздняя картина способна сделать его почти зрительным воспоминанием для человека, не читавшего сам источник. Здесь важно ещё раз различить свидетельство и созданный по его мотивам образ. У живописца есть задачи композиции и впечатления, у историка — происхождения и проверки сведений.

Что говорит могила

Погребальный инвентарь помогает изучать общество, но не читается как прямая стенограмма веры. Если возле умершего лежит оружие, возможны разные объяснения: статус, память, обрядовое назначение, представление о дальнейшем существовании. Их соотношение выясняют по комплексу данных.

Отсутствие богатых вещей также неоднозначно. Оно может быть связано с имущественным положением, обычаем, ограблением, плохой сохранностью. Вывод «ничего не положили, следовательно, не верили в загробную жизнь» был бы слишком быстрым.

Даже изменение формы похорон не обязано совпадать по времени с полной сменой убеждений. Общине могут предписать новый порядок; человек может принять его искренне, частично или по необходимости. Другие участники понимают те же действия по-своему. Поэтому материальные следы и письменные сведения следует сопоставлять, сохраняя возможность несовпадений.

Предок и опасный покойник

В позднем восточнославянском фольклоре умершие неодинаковы. О предках могут говорить как о тех, кого следует помнить и поминать. Возвращение некоторых покойников, напротив, представляется опасным. На рассказ влияют обстоятельства смерти, репутация, порядок погребения и местная традиция.

Эти материалы относятся к времени и месту записи. Они не позволяют заполнить ими молчание любого раннего захоронения. Но они помогают поставить широкий вопрос: почему общество различает допустимое присутствие умершего и пугающее нарушение границы?

Желанное присутствие поддерживает связь. Умершего вспоминают в подходящий момент, обращаются к оставленному примеру, сохраняют вещь. Опасное возвращение нарушает порядок: появляется не вовремя, требует невозможного, пугает живых. В одном случае память помогает продолжать жизнь, в другом — прошлое будто бы не позволяет ей продолжиться.

Сон как встреча

Сновидение особенно важно, потому что в нём умерший может выглядеть живым и говорить знакомым голосом. Проснувшийся человек переживает встречу как личный опыт, а затем ищет объяснение в доступном ему языке культуры. Это может быть память, знак, просьба, предупреждение.

Один и тот же сон способен получить разное толкование у родственников. Кто-то предлагает помянуть, другой вспоминает прежний обычай, третий объясняет переживание горем. В таком разговоре общество помогает человеку разместить личный опыт в общей картине мира.

Историк может исследовать толкования и последствия, не объявляя доказанным буквальное посещение со стороны умершего. Эта позиция позволяет услышать рассказ без насмешки и при этом не подменять переживание утверждением о внешнем механизме.

Разговор на кладбище

Чтобы увидеть, как отношения с умершими развивались позднее, перенесёмся из раннего Средневековья в этнографически описанный крестьянский быт. Радуница — пасхальное поминовение, время которого различалось по местностям. Родственников приглашали к трапезе, сообщали им о домашних радостях и бедах; встреченных на кладбище людей могли угощать за помин души. Поминовение включало не только плач, но и радостную встречу.

В этом обычае ясно видно, что «быть рядом» не обязательно значит пугать. Умерший получает место в семейной новости. Ему можно рассказать о том, что произошло после его ухода; через обращение к нему живые ещё раз рассказывают об этом и друг другу. Нынешняя семья подтверждает связь с теми, кто уже не может ответить обычным способом.

Существовали и различия: одни местности допускали шумное веселье, другие осуждали его; поминальная трапеза могла проходить не на кладбище, а дома. На Урале описано полотенце, спускаемое из окна как предполагаемый путь для душ. Эти варианты не складываются в обязательный для всех порядок.

Полотенце выразительно именно как домашняя вещь. Оно не уничтожает стену между домом и внешним пространством, но делает пересечение мыслимым. У отношения появляется материальная опора: можно увидеть, где приготовлен путь, понять, что гостя ждут. В предыдущей главе мы говорили о местах, к которым возвращаются живые. Здесь домашнее пространство само открывается для ожидаемого возвращения.

Такой материал не расшифровывает напрямую погребение X века. Между ними — принятие христианства, местные изменения, много поколений семейной жизни. Но сопоставление показывает устойчивость самой человеческой задачи: смерть прекращает обычное общение, тогда как потребность говорить остаётся. Культура создаёт время и место, где этот разговор считается уместным.

Различие между уместным и пугающим возвращением поэтому может проходить не по признаку «умерший появился». Значение имеют обстоятельства: ждали ли его, наступил ли нужный день, сопровождает ли встреча установленное поминовение или нарушает сон и домашний покой. Граница устроена через отношения, а не только через разделение двух миров.

Вещи оставшегося человека

После похорон остаются одежда, посуда, инструмент, недоделанная работа. С ними приходится что-то решить. Сохранить — значит принять постоянное напоминание. Отдать — изменить связь вещи с домом. Уничтожить — совершить действие, которое может восприниматься как утрата во второй раз.

Правила обращения с вещами умершего помогают справиться с этими решениями. Они дают срок, последовательность, дозволенное объяснение. Но внутри одной семьи правило может стать предметом спора. Родственники помнят человека по-разному, поэтому и материальную память хотят устроить неодинаково.

Иногда вещь превращается в защитную: она была с умершим, принадлежала сильному или любимому человеку, пережила опасность. Такое значение может появиться спустя время, а не входить в первоначальное назначение. У предмета возникает новая биография.

Что меняет крещение

Христианство приносит определённые представления о посмертной участи, молитве, воскресении и помощи умершим. Оно меняет смысл действий и устанавливает границы допустимого. Но сами задачи живых — похоронить, помнить, продолжить хозяйство, выдержать горе — остаются.

Именно поэтому изменение погребальной культуры нельзя описать одним указом. Оно проходит через семьи, специалистов, местные условия. Где-то быстрее меняется внешняя форма, где-то язык объяснения. Конкретная история требует конкретных свидетельств.

Мёртвые остаются в книге не как неизменная тайная армия прошлого. Они присутствуют в обязанностях, вещах, именах и рассказах живых. Обращение к ним способно утешать, а страх перед ними — подчинять. Следующие эпохи предложат новые способы поддерживать этот разговор, от молитвы до спиритического стола. Его человеческое начало уже здесь: кто-то ушёл, а другим необходимо научиться жить после этого.

Часть II. Крещёная Русь

Глава 6. Крещение и долгая перемена мира

Для исторической памяти удобно, когда большая перемена имеет дату. Можно открыть календарь, отметить событие, отделить время до него от времени после. Крещение Руси связывают с 988 годом. Но календарная граница не означает, что на следующий день все семьи одинаково понимали новую веру и одинаково устраивали жизнь.

Надо было построить храмы, подготовить людей, способных служить и учить, освоить новые тексты и правила. Менялись отношения брака и родства, способы объяснять смерть, календарь общих действий. Разные местности входили в эту перемену с неодинаковым опытом. Даже в одном доме поколения могли понимать происходящее по-разному.

Христиане прежде общей даты

Крещение Владимира не было первым знакомством жителей Руси с христианством. Княгиня Ольга приняла крещение с именем Елена ещё в середине X века. Основой привычного рассказа о Владимире служит «Повесть временных лет», свод начала XII века, опирающийся в том числе на предания. Крещение князя в Корсуни датируют 988/989 годом.

Таким образом, перед нами не пустая территория, на которую вера впервые пришла одним днём. Были личные обращения и связи, затем произошло княжеское решение, получившее общественное значение, а после него продолжалось освоение новой религиозной жизни. Эти процессы связаны, но не совпадают по длительности и по участникам.