Станция «Европа»

В свете факела и со спины отец выглядит совсем старым. Идет, плечи понурил, голова совсем поседела, ногами чуть ли не шаркает по бетонному полу. Интересно, буду ли и я так же выглядеть в старости, думает Лана. Она ловит себя на том, что не может вспомнить отца молодым. Он всегда был с бородой и с сединой в волосах, вокруг глаз маленькие морщинки лабиринтом разбегаются по его смуглому лицу. Кажется, пусти по ним слезу — и она затеряется где-то в пути, как капля на скале.

Маленькая, она, бывало, запрыгивала к нему на колени и дергала за бороду, требовала сказку. Отец смеялся, аж слезы из глаз бежали, а потом начинал: “Жила в одной сказочной стране маленькая принцесса. В королевстве том стояла вечная зима, и принцесса проводила все время, строя замки из снега и льда.” Это он про нее так все время рассказывал, Лана уже потом поняла. И в каждой сказке было что-то новое: то какие-то рыцари, то колдуны, то драконы, то злые снеговики. А она прикладывала ухо к его груди и слушала не перебивая, боялась, что он собьется и она так и не узнает победила ли та принцесса армию злых снеговиков.

— Осторожно, — говорит вдруг отец, показывая куда-то под ноги. По ощущениям прошли они совсем ничего, метров пятьсот.

В свете факела на полу туннеля прямо у них на пути – человеческое тело. Мертвое лицо потемнело от холода, глаза запали, тело раздуло так, что куртка трещит по швам. Ноги вывернуты под неестественным углом, как будто кто-то их открутить пытался.

Марк начинает плакать, цепляется за отца, прижимается к его груди лицом. Пойдем, пожалуйста, говорит. Я не хочу это видеть. Папа, папа, уведи меня. Отец утешает его, обнимает одной рукой и что-то шепчет.

— Почему он умер? — спрашивает Лана, обходя труп стороной. Смотреть на него противно, но глаз отвести она не может. Боится, что мертвец тогда схватит ее за щиколотку. Раньше она уже видела трупы, но всегда в снегу и не такие страшные. В снегу мертвый человек больше похож на бревно, этот же похож на демона.

— Не знаю. От голода или от болезни.

— Почему он черный? И что у него с ногами?

— Тоже не знаю. Идем, идем. Не будем тут задерживаться.

Лана заставляет себя идти дальше, представляет себе, как позади труп открывает запавшие глаза и смотрит ей вслед. Потом переворачивается на живот и ползет по бетонному полу, волоча за собой свои изуродованные ноги.

Прочь, прочь, прочь, думает Лана, трясет головой. И когда ты стала такой трусихой? Ведь не боялась ни троллей, ни волков, ни всяких страшилок. Бывало, пойдет одна на охоту, отец ей: “Только в гнилушник не ходи”, она кивает: “Да я только зайцев неподалеку постреляю” — а сама именно в гнилушник и бежит. Заберется там на скалу, со всех сторон на нее мешкоголовые лезут: руки до земли свисают, головы раздутые, как у каких-то осьминогов, без ртов, а она давай их из лука стрелять, навык оттачивать. Стреляет, пока стрелы не кончатся — в прыжке стреляет, с закрытыми глазами, по дуге через стволы деревьев, — пока наконец последний мешкоголовый не свалится ей под ноги, сотрясаясь в конвульсиях, а она в него ногой упирается и стрелу свою достает. Мешкоголовый дергается в последний раз и замирает. Кто никогда с ними не сталкивался, может быть, пожалел бы, но Лана знает, сколько народу эти твари во сне поубивали, так что не испытывает к ним ни жалости, ни сострадания. На обратном пути подстрелит зайца и домой бежит со всех ног. Там отец уже ждет на пороге: “Что-то ты долго”, а она протягивает ему зайца за уши: “До Слепого Бора почти дошла, в нашем лесу сегодня пусто было”. Отец берет зайца и видно, что не верит ей, но ничего не говорит.

Но это было давно. С тех пор много чего произошло, да и она теперь совсем другая. Может, так природа задумала, что теперь ей надо бояться, думает Лана и трогает себя через куртку за живот, который только лишь расти начал, но она знает, что скоро уже не сможет скрывать от отца, что беременна, что носит в себе ребенка, хотя совсем недавно еще сама была ребенком.

Она вспоминает маму, как та ходила с раздутым животом по дому, переваливаясь с ноги на ногу, как стонала всякий раз, когда Марк пинал ее изнутри, и думает: скоро и я буду так, а дома у нас нет. Есть только этот туннель да пещеры в лесу.

Лана гонит эти мысли прочь. Брось. Нужно сказать отцу, думает она. Когда дойдем до станции. Когда станция вылечит Марка. Может, даже раньше. Признаться. Он поймет. И так догадывается, что они с Каем не просто за ручки держались, но никогда ничего не говорил ей, не спрашивал. Да и что он мог сказать. Он ей, вон, говорил держаться от гнилушника подальше, а она все равно ходила.

Вдруг отец останавливается, делает знак рукой, чтоб она тоже остановилась. Светит в темноту факелом, водит им из стороны в сторону, как будто ищет что-то.

— Что ты увидел? — спрашивает Лана.

Отец молчит, только настороженно поворачивает туда-сюда голову.

— Папа?

— Услышал что-то.

— Что?

Молчит. Лана тоже прислушивается к темноте, но кроме своего дыхания не слышит ничего. Пытается разглядеть что-нибудь на потолке, но потолок слишком высокий, и свет от факела туда не достает.

— Мне страшно, — ноет Марк.

— Тут ничего нет.

— Но ты ведь что-то услышал.

— Наверное, показалось.

— Тогда почему мы стоим?

— Все, идем, идем. Держись рядом.

— Тут точно никого нет?

— Точно. Просто тени и эхо.

Лана думает, что отцу, наверное, тоже страшно. Только он в этом никогда не признается. Будет до последнего говорить, что все хорошо, пока не станет уже поздно — тогда достанет свое старое ружье из-за плеча и бахнет из него так, что уши час потом будут звенеть. Сколько раз так было. Все хочет делать сам, от всего их бережет. Особенно Марка. На цыпочках вокруг него ходит, на плечах его готов носить, лишь бы он не утомился, “у него ведь больное сердце”.

Марка ей жалко, и она по-своему любит его, но ей кажется, что, если бы отец не носился с ним так, сердце Марка окрепло бы само. Хотя, конечно, откуда ей знать, она не врач. Да и сто раз видела, как брат бледнеет и падает в обморок. Но иногда ей кажется, что слишком много заботы убивает так же, как ее отсутствие.

Ноги начинают гудеть от ходьбы по твердому покрытию. Как только люди раньше ходили по такой поверхности целыми днями? Лана пытается понять, сколько они прошли. Километра два, может быть.

Лана пытается сделать глубокий вдох, но воздух в туннеле такой густой, что ей кажется, будто ее легкие заполняет не кислород, а какой-то кисель. Темнота, думает она, я дышу темнотой. От этой мысли сердце ее начинает биться чаще и ей кажется, что она задыхается. Только не сейчас, думает она.

Такое бывало с ней и раньше. Первый раз — когда умерла мама. Тогда ей казалось, что она вот-вот задохнется, грудь словно сдавил кто-то. Отец обнял ее тогда и сказал: “Не пытайся дышать, задержи дыхание”. Ей показалось, что он хочет ее убить. “Не дыши, не дыши, говорю же, будет хуже, задержи дыхание, Лана, Лана, не дыши”. Она сдалась, перестала бороться, просто лежала и умирала — но смерть не пришла и через минуту она поняла, что способна дышать снова. Никогда еще воздух не казался ей таким свежим, хотя она лежала на полу в доме, где все пропахло столетней затхлостью.

Лана смотрит отцу в спину. Что-то его беспокоит. То, как он водит факелом, как глядит куда-то в потолок, хотя там ничего не разглядишь, как прижимает к себе Марка, который плетется рядом с ним, словно его ведут на заклание.

Откуда это “на заклание” взялось, думает Лана, откуда все это берется? Опять трогает живот. Вот откуда, во мне теперь жизнь, и Бог так, наверное, говорит со мной. Но Бога нет, ведь нет же? Это все беременность. Она вспоминает, что когда мама носила Марка, то тоже говорила странные вещи.

Лана догоняет отца. Он молчит, не смотрит на неё, но по лицу его Лана видит, что отец напряжен, как будто ждет чего-то. Брови сдвинуты, губы сжаты в такую тонкую линию, что их даже не видно из-под усов. Желваки на лице играют.

Последний раз он такое же лицо делал, когда они разбудили пещерного тролля. Встал ночью посреди пещеры и пялился в темноту, словно пытался силой воли разогнать ее. Что ты стоишь, спросила она его тогда, а он как закричит: “Тролль!” — схватил за шкирку Марка, который уже давно спал, закинул его себе на плечо, на другое плечо рюкзак. И тут раздается вопль тролля, который до сих пор страшно вспоминать.

Вылетели они из пещеры — и в сугроб ближайший с головой. Тролль вышел следом и давай реветь, так что сугробы дрожали, а они друг к другу жмутся. Отец Марку рот зажимает, чтобы тот не мог даже пискнуть, а Марк лежит, глаза на Лану вылупил — и писает в штаны, да так много, что лужа растекается и растекается по снегу, уже и ее штанина мокрая. А тролль все ревет и ревет, и ходит вокруг пещеры. Она уже не помнит, сколько они там пролежали, но с тех пор пещеры они обходят стороной.

Лана трогает отца за плечо.

— Не молчи.

— Здесь кто-то есть.

— Где?

Он оглядывается, светит факелом по сторонам, но вокруг просто пустой туннель. Бетонные стены, бетонный пол, тьма куда ни посмотри, ни души.

— Там, — отвечает и кивает на потолок. — Слышишь?

Лана смотрит наверх, там ничего не видно, просто чернота. Но затем до нее долетает звук, будто кто-то скребется и шепчется в темноте. Такой звук бывает, когда в пургу заледенелые снежинки по сосновой коре стучат.

Тап-тап-тап-тап-тап.

— Идем, — шепчет отец. — Не смотри туда. Пусть тьма будет тьмой.

Но Лана уже достает фонарь из кармана и наводит на потолок. На какое-то мгновение она замирает, пытаясь понять, что видит — и не может. Такое ощущение, что потолок живой и движется под светом ее фонаря, как кипящая вода в котелке, как снежная стена во время метели.

И тут с потолка на нее падает паук.

Глава 7

Она застывает на месте, не в силах пошевелиться.

— Лана! — кричит отец.

Толкает ее.

Марк визжит так, что закладывает уши.

Она падает на бетонный пол.

Фонарь вылетает из рук — крах! — разбивается о землю.

Лана чувствует удар копчиком о землю, но боли нет. Боль придет после. Сейчас она думает лишь о том, чтобы не выронить из рук факел.

Паук приземляется на лапы в паре метров от нее. Огромный. Таких пауков никогда не было и быть не может. Лана это знает. Пауков она никогда не встречала, но видела картинки в книжках, которые они иногда находили в заброшенных библиотеках: “Мир животных”, “Наша планета”, “Путеводитель по Австралии”.

Он размером с крупную собаку, тело покрыто толстыми пластинами, которые двигаются друг под другом, словно броня, лапы как ветки черной березы: толстые, мохнатые, мощные, на их концах темнеют изогнутые когти, потрескавшиеся от времени и холода.

Такие когти превратят любую одежду в лоскуты, вспорют любой живот, перережут любую глотку. Во рту у него жвалы и щелкает что-то, словно кости мертвеца в мешке стучат друг о друга. На голове восемь черных глаз, по четыре с каждой стороны, каждый глаз размером с кулак ребенка — пустые и в то же время глубокие, как заброшенный колодец: смотришь в них, и кажется, что тебя засасывает в какую-то гниль, где человеку не место, где тьма и вечный холод, откуда единственный выход — смерть.

Лана взмахивает факелом как раз в тот момент, когда паук прыгает на нее.

Удар.

Тварь отпрыгивает от пламени, как теннисный мячик от ракетки.

Откуда-то возникает отец и протягивает ей руку, помогает встать на ноги. Марк вжимается так сильно в его бок, что кажется: они один организм, ошибка природы, соединившая в одно тело мужчину и маленького мальчика.

— Ты в порядке?

Лана кивает, смотрит на паука.

Тварь сжимается в комочек у стены туннеля, гладит лапами то место, где у нее были глаза. Даже в свете факела Лана видит, что глаз больше нет — пламя сожгло их, и теперь на их месте как будто лопнувшие волдыри.

Она делает шаг к пауку, чтобы добить его, как вдруг с потолка раздается какой-то звук и рядом с ней падает еще одна тварь. Затем еще одна. И еще.

— Папа! — истошно вопит Марк.

Вокруг твари. Одна, две, три, четыре, десять, двадцать… Света от факелов не хватает, чтобы увидеть, сколько.

Легион.

Стучат своими когтями о бетонный пол, пожирают их своими черными глазами, перебирают лапами в предвкушении.

Лана выкидывает руку с факелом вперед, машет им. Отец делает так же со своей стороны.

Пауки пятятся назад. Огонь их пугает, но они словно выжидают подходящий момент, чтобы броситься. Тогда их уже ничего не спасет от этих тварей.

Отец отдает ей свой факел, кричит прямо в лицо, брызжа слюной:

— Прикрой меня!

Она чувствует спину отца, но не видит, что он делает. Марк втискивается между ними, он уже не кричит – пищит. Если не сойдет с ума, станет сильнее, думает Лана. Она стоит, вытянув обе руки в стороны, в каждой по факелу. Если посмотреть на них со стороны, можно подумать, что они герои какой-то старинной картины, картины ужасов, написанной художником с больным воображением.

Лана разворачивается к отцу.

Алекс заряжает ружье, взводит курок. Длинные волосы в беспорядке, налипли ему на лицо. Рот открыт, грудь поднимается и опускается так, словно он только что поднялся в гору с Марком на плечах. Но в его глазах Лана видит то, чего давно уже не видела. Тихую ярость.

Вспышка разрывает тьму.

У нее перед глазами все плывет, на какое-то мгновение Лане кажется, что выстрела не было, а ружье просто испустило свет, как какой-то мифический артефакт, созданный для того, чтобы отгонять орков. Но через секунду ее барабанные перепонки разрывает боль, и она понимает, что ее просто-напросто оглушило еще до того, как она успела услышать звук.

Выстрел разносит тварей на части: лапы, глаза, клешни, какие-то кишки — разлетаются по туннелю, словно иголки с сосны во время пурги.

Отец давит ей в спину, заставляя Лану повернуться на сто восемьдесят градусов.

Выставляет ружье, направляет его на тварей на Ланиной стороне.

Пауки зачарованно глядят на черный ствол сотнями глаз, словно пытаются силой мысли переманить его на свою сторону, заставить развернуться на своего хозяина, плюнуть огонь ему в лицо, стереть с него все человеческое — и заставить его гнить, гнить, гнить.

Но отец сильнее.

Вспышка. Снова Лана теряет зрение на секунду. И по-прежнему ничего не слышит. Интересно, она оглохла навсегда?

Чувствует брызги от разлетающихся на куски тварей у себя на лице. Хочется вытереться, но в руках факелы.

Отец открывает рот, что-то кричит ей, но, кроме каких-то вибраций, ее уши не улавливают ничего. Все же понимает: отцу нужно перезарядить ружье.

Пока отец лезет за патронами, она размахивает факелами — попробуй подойди. Кыш-кыш.

Повсюду — ошметки. Смердит так, что её вот-вот вырвет. Но Лана думает лишь о том, что надо дать отцу время.

Сколько у него патронов? — думает она, прижигая одну тварь, которая подошла слишком близко. Паук визжит и брызжет какой-то жидкостью. Капли попадают Лане на руку, обжигая ее.

Она вскрикивает от боли и роняет факел, который тут же гаснет.

Тут же её кусают в другую руку — и она роняет второй факел.

Факел падает, но не гаснет.

Черная тень летит на нее, растопырив все восемь лап, выпучив все восемь глаз.

Так выглядит смерть, думает Лана, закрывая одной рукой лицо, а другой живот.

Отец, должно быть, снова стреляет, из ствола вылетает яркое пламя.

Да будет свет

А затем ее лицо облепляет что-то очень мокрое и жутко вонючее. Лана складывается пополам, и ее рвет какой-то желчью, потому что все, что она сегодня ела — несчастный бульон из остатков вчерашнего кролика.

За спиной у нее отец снова — она видит отразившийся на потолке всполох — бахает из ружья.

Лана выпрямляется. Пора пускать в ход лук и стрелы.

Но в тот момент, когда Лана хочет запустить руку за спину к колчану, она замечает, что Марка нет рядом.

Сквозь боль и звон в ушах до нее долетает слабый крик. Даже не крик, а вибрации воздуха.

Поднимает факел, пинает тварь, которая пытается укусить ее за ногу, и светит в темноту.

— Папа!

Это Марк. Она видит его. Точнее, части его тела. На мгновение ей кажется, что пауки расчленили его и тащат по частям вглубь туннеля. Но потом его тело целиком всплывает на поверхность: десятки тварей уносят его во тьму, подальше от света факела, подальше от людей, туда, где его можно будет спокойно разорвать и сожрать.

— Марк! — кричит отец в темноту, но не может сдвинуться с места, твари облепили его, рвут штанины, куртку, тянутся к шее.

Он скидывает их с себя, швыряет бесполезное ружье на пол, достает топор, который постоянно носит на бедре. Топор отсекает паукам лапы, разрубает их тела, но они лезут на него без остановки, как голодные волки на раненого бизона.

Лана чертыхается и бежит за Марком. Ей не хочется оставлять отца в темноте, но, если твари унесут брата в туннель, ей его уже не найти.

Пауки не успели уйти далеко. Их тела не приспособлены для того, чтобы нести на себе такой вес, поэтому Марк то сползает на землю, то снова оказывается у них на спинах. Пауки клацают челюстями, издавая потрескивающие звуки, наверное, делят добычу между собой.

Хрен вам, а не добыча.

Она представляет себя Рыжей Соней, одной из героинь комиксов, пачку которых она всегда носит с собой в рюкзаке. Отец сто раз говорил ей, что она должна от них избавиться, чтобы освободить место для нужных вещей, но она только отрицательно качала головой: это — нужные вещи.

Пламя от факела рассекает тьму по дуге.

Я — Рыжая Соня, думает Лана, прорубаясь сквозь армию тварей, размахивая факелом как мечом. Моя сила в храбрости, и никакая беременность не сделает меня трусихой.

Твари визжат и разбегаются в стороны, подальше от пламени, единственной силы, которая имеет над ними власть и которую они никогда не подчинят себе.

Нет ничего древнее огня. Нет ничего сильнее чистого пламени, выжигающего всю нечисть, испепеляющего гниль, изгоняющего тьму.

И свет во тьме светит.

Брат лежит на земле, раскинув руки и ноги в стороны, глаза стеклянные, смотрят куда-то в пустоту, словно вбирая ее в себя, а вместе с ней и тьму.

Лана хватает его за грудки, ставит на ноги. Удивляется, откуда в ней столько силы, что она одной рукой может поднять брата с земли.

Марк как мешок: ноги гнутся, тело складывается пополам, голова закидывается, хочет снова упасть на пол. Лана трясет его за плечо.

— Очнись! — кричит ему на ухо.

Марк переводит взгляд на нее.

Кажется, узнает.

Прижимается к ней всем телом и давай плакать.

Боковым зрением Лана видит, что сзади летит кто-то. Просто тень. Просто смерть.

Разворачивается.

Встречает тварь факелом.

Факел входит в плоть так глубоко, что, кажется, факел вот-вот погаснет.

Но плоть шипит — и тварь падает замертво на пол.

Факел горит.

Гори, гори, не смей погаснуть, заклинает она пламя.

Со всех сторон раздается визг взбешенных тварей, упустивших еду.

— Пошли вон! — машет она факелом перед армией пауков.

Стоят, двигаются как единое целое, как море: вперед-назад, влево-вправо, словно танцуют под какую-то музыку, которую только они и слышат. Музыку туннеля. Музыку смерти.

Ближе не подходят, но и не отступают. Сверлят глазами. Думают, как подобраться, как содрать шкуру с нее и брата, добраться до их сердец.

Из темноты раздается крик.

Отец.

Лана тычет в пауков факелом, но они не двигаются с места, лишь отступают в сторону от огня, а потом снова смыкают строй. Решили, что им хватит того, что остался в темноте. Главное теперь не пустить к нему хранительницу огня, а уж их сородичи как-нибудь там разберутся.

— Папа! — ревет Марк.

Хочет броситься сквозь массу пауков, но Лана хватает его за шкирку.

Куда. Путь закрыт. Спрячься за меня.

Марк орет, развалив рот.

Зовет папу.

— Держи факел, сможешь? Держи так, словно твоя жизнь от этого зависит.

Впрочем, так оно и есть.

Лана снимает с плеча лук, вставляет стрелу. Целится в одну из тварей, в ту, что пялится на нее наглее всех. Как будто насмехается над ней.

Лана отпускает тетиву.

Вжих.

Стрела прошивает тело твари.

Паук складывает лапы и расстилается на полу.

Лана закидывает руку за другой стрелой, когда слышит крик отца. Из-за эха и боли в ушах не сразу понимает, что он кричит.

В темноте, там, где должен стоять отец, что-то сверкает. Снова. И снова.

Зажигалка.

Что он делает, думает Лана, но не успевает ничего решить, так как в этот момент темноту разносит в клочья. Мир разлетается на части и все наполняет огонь и свет.

Папа, думает Лана. Удар от взрыва такой, что ее поднимает в воздух, закручивает в безумном водовороте, несет с такой силой, словно ее сбила с ног горная лавина.

Уже в полете она понимает, что именно кричал отец.

Бегите.

А затем она ударяется головой обо что-то твердое — и все-таки наступает тьма.

И у этой тьмы есть имя.

Гниль.

Глава 8

Кто-то зовет ее по имени.

Тьма такая густая, что Лана не может понять, откуда идет звук. Может, ей все кажется. А может, это тьма пытается заманить ее в ловушку. Притворяется, что знает ее.

Гладит ее по волосам, успокаивает.

Говорит, что все будет хорошо.

Лана, Лана.

Манит куда-то еще глубже, чтобы уже там сожрать.

Туда, где света, может быть, никогда и не было.

У меня ведь был огонь, думает вдруг Лана и пытается рукой нащупать факел возле себя, но рука натыкается только на какие-то осколки и каменную крошку.

Пытается сделать глубокий вдох. Такое ощущение, что легкие полны песка. Боль раздирает грудную клетку, пока она пытается откашляться. Кашляет так долго, что ее опять начинает рвать, но теперь из ее желудка не выходит ничего, даже желчь.

Наконец приступ проходит, и она садится. Чувствует, как что-то теплое стекает по шее. Дотрагивается рукой до головы и тут же жалеет. Боль. Голова гудит, как котелок, по которому ударили молотком. Уж лучше не трогать. По крайней мере, пока.

Лана пытается понять, что случилось, почему она лежит на полу, но тут же перед глазами возникает отец, чиркающий в темноте зажигалкой, после чего мир разлетается в осколки.

Папа. Марк.

Она пытается встать, но рюкзак тянет ее обратно. Перекатывается на живот, встает на четвереньки. Сердце колотится так, что, кажется, еще чуть-чуть — и оно пробьет грудную клетку, вывалится из груди прямо на пыльный пол и так и будет биться в темноте, пока не кончатся силы или его не съедят эти твари.

— Эй! — кричит Лана в темноту, но в ответ долетает лишь эхо ее собственного голоса.

Может, мир и правда разорвало на части, и она попала в какую-то другую вселенную, в другое измерение, где нет ни времени, ни пространства, а есть только эта чертова темнота.

Лишь запах гнили, который она почувствовала, как только ступила в этот туннель, говорит, что она все еще жива.

Лана замирает и сквозь звон в голове вслушивается в темноту, пытается понять, нет ли поблизости пауков, но темнота молчит, словно прячется от нее.

В туннеле так тихо, что она слышит лишь свое дыхание. Лана ползет на четвереньках дальше, ощупывая холодный пол, повсюду обломки камня, крошка, которая режет кожу на ладонях.

— Марк, Марк, — шепчет она.

Пытается побороть нарастающую панику, но страх, что она никогда не найдет Марка, одолевает её. Что, если его разорвало на кусочки и раскидало по всему туннелю? Или эти твари утащили его, пока она лежала без сознания? Что она скажет отцу, когда он спросит: “Где Марк?”

Она натыкается на что-то мягкое. Нога. Скользит рукой выше и молится, чтобы нога крепилась к телу. Чувствует полы тулупа Марка, цилиндрические пуговицы, ворот, шарф. Наконец рука натыкается на подбородок брата, скользит выше. Лана нащупывает нос, держит ладошку прямо у самих ноздрей. Вздыхает с облегчением, когда чувствует дыхание Марка у себя на руке.

Трясет его слегка за плечо.

Проснись, хочет сказать, но вместо этого снова кашляет.

Чтоб тебя, думает, ударяя себя в грудь, чтобы очистить легкие от пыли. Вспоминает, что в рюкзаке у нее есть второй фонарь, с механическим приводом. Последний раз, когда она его пробовала, он не работал, но чем черт не шутит.

Лана скидывает со спины рюкзак, открывает его, запускает руку внутрь, в один из карманов, где, как она думает, должен быть фонарь. Но в рюкзаке все перемешалось, поэтому находит она его не сразу и совсем в другом кармане.

Вжик-вжик-вжик.

Свет слабый, желтый, но и этого хватает, чтобы увидеть, что Марк цел. На лице небольшие ссадины и царапины, но крови нет. Грудь его часто поднимается и опускается, словно ему не хватает воздуха.