Станция «Европа»

Откопав крыльцо, они вошли внутрь и тщательно все осмотрели, чтобы убедиться, что дом действительно пустой и что никто из предыдущих жильцов сюда уже не вернется.

— Может, они просто ушли на охоту, — говорила Сена, пока они обходили темные комнаты с промерзшими стенами, не отпуская Лану от себя ни на шаг. Ее голос отражался от стен и отзывался холодным эхом, какое бывает только в домах, которые посетила смерть.

Они решили остаться. Так у них появился дом, в котором они прожили почти семь лет до тех пор, пока в Южные земли не пришла черная плесень, которая пожирала все без разбора: деревья, дома, животных, людей…

Алекс сплевывает. Вот опять задумался о прошлом и совсем забыл, куда и зачем он бредет. Осматривается вокруг и понимает, что отошел от места их стоянки дальше, чем собирался. Надо возвращаться — оставлять Марка и Лану одних надолго он не хочет.

Уже под самый вечер им встречается подходящая для ночлега поляна. По пути они проходили небольшое замерзшее озеро, у которого Алекс подстрелил тетерева, так что у них сегодня впервые за долгие недели настоящий пир.

После ужина они лежат на шкурах вокруг огня и смотрят в небо. Время от времени небо прочерчивают яркие полосы падающих звезд.

— Пап, как ты думаешь, там есть люди? — спрашивает Марк, показывая пальцем куда-то в небо.

— Где?

— На других планетах.

— Не знаю. Может быть, и есть. Только, наверное, они зовутся как-нибудь по-другому.

— Как?

— Не знаю. Мы бы звали их инопланетяне, потому что они с другой планеты, а как они сами друг друга зовут…

— Значит, и выглядят они тоже по-другому?

— Думаю, да. Вряд ли они похожи на нас.

— А на кого они тогда похожи?

— Это неизвестно, — говорит Алекс. — Может быть, они живут в океане и похожи на наших рыб. А, может, они так же, как мы, ходят на двух ногах.

— По снегу?

— Да. Или по траве. Может, на их планете снега не бывает вовсе, и они ходят босиком по зеленым лугам и купаются в море.

Марк молчит, словно представляет себе, каково это, а потом спрашивает:

— Как думаешь, мы сможем когда-нибудь походить босиком по траве?

— Не знаю. Вся земля покрыта снегом.

— А Африка?

Алекс задумывается. Вспоминает все, что слышал про Африку.

— Север Африки тоже в снегу. Но вокруг экватора еще есть теплые места.

— Там нет снега?

— Нет, снега там нет. Зато есть океан. По крайней мере, так говорят. Сам я в Африке не был.

— То есть теоретически там можно летом ходить босиком, да?

— Да, — отвечает Алекс и поворачивается к Марку. — Откуда ты узнал это слово?

— Какое?

— “Теоретически”.

— Из книжки.

— Из какой?

— Забыл название. Про детей, которые ловят бандитов.

— Понятно. Говоришь уже совсем как взрослый.

Марк улыбается и тоже смотрит на отца.

— Но теоретически я еще ребенок.

Они смеются, а потом немного молчат, все так же разглядывая небо.

— А мы дойдем когда-нибудь до Африки? — спрашивает Марк.

— Может, когда-нибудь. Когда подрастешь.

— Почему — когда подрасту?

— Путь туда не близкий. Не уверен, что мы сможем его одолеть сейчас.

— Жаль, — Марк поднимает глаза к небу. — Я бы очень хотел в Африку.

— В Африке водятся пауки и саблезубые тигры, — говорит Лана, которая все это время лежит рядом с ними и пишет в своем дневнике. — Тебя бы там сожрали в первый же день.

— Вот и нет. Когда я вырасту, то смогу защитить себя. К тому же мы бы вместе дрались с этими тиграми. Ты бы стреляла из лука, а я бы сделал себе копье.

— Нет уж, дудки. Ни в какую Африку я не потащусь. Мне и тут неплохо.

— Там можно ходить босиком по траве.

Лана фыркает.

— Ты не слышал, что папа сказал? Если долго ходить босиком, ноги собьешь.

— Я все понял, — говорит вдруг Марк, пристально глядя на Лану.

— Что ты понял?

— Почему ты не хочешь идти.

— И почему же?

— Из-за Кая.

— Ты — дурак? — тихо спрашивает Лана, не отводя глаз от Марка и даже при свете костра видно, как краснеет ее лицо. — Совсем, что ли?

— Точно-точно.

— Причем тут вообще Кай? Можешь, пожалуйста, о нем не говорить?

— При том, что с тех пор, как он ушел за хребет, тебе стало плевать на меня.

— Ты точно больной. С чего ты взял, что мне плевать на тебя?

— С того. Я это чувствую. Кай для тебя важнее, чем я.

— Вот ты опять про него.

— Ты ведь только о нем и думаешь? И про него пишешь все в своем дурацком дневнике.

— Ты что, читал мой дневник? Читал? Говори.

— Значит, я прав. Ты пишешь о нем. А про меня ты пишешь? А про папу?

Лана в ярости вскакивает и, прижимая к груди дневник, прячется в палатке.

— Я что, не прав? — говорит Марк, когда они остаются одни. — Она ведь до сих пор не может его забыть, да?

Алекс вздыхает.

— Возможно. Но это не наше с тобой дело.

— Почему? Мы ведь семья.

— Да. Но даже в семье каждый имеет право на… — Он останавливается, подбирая нужное слово, — свое личное пространство. Не нужно было обвинять ее в том, что ей на тебя наплевать. Это не так, даже если тебе так кажется. Лана твоя сестра и любит тебя так же, как и ты любишь ее. Дай ей немного времени.

Марк ничего не отвечает, наверное, обдумывает его слова. Костер почти догорел, и Алекс подбрасывает еще пару поленьев, чтобы он разгорелся вновь. Ночь и без того теплая, но ему хочется еще посидеть у огня. Да и Лане надо дать немного времени побыть наедине с собой.

— А от меня у тебя тоже есть секреты? — спрашивает через какое-то время Марк.

— Нет. Ни от тебя, ни от Ланы у меня нет никаких секретов.

— У меня тоже от вас нет.

— Хорошо. Пусть так и будет.

— Она ведь шутит про Африку, да? Она забудет своего Кая, и тогда мы сможем пойти все вместе?

— Не думаю, что она шутит. Но, возможно, в один день она и правда захочет туда. Если мы когда-либо и отправимся в Африку, то либо пойдем все вместе, либо не пойдем вообще.

— Потому что мы семья?

— Да.

— И потому что мы должны быть всегда вместе?

— Да, потому что мы должны быть всегда вместе.

Теперь они долго молчат, каждый думает о чем-то своем. Звездное небо все так же поворачивается над ними, завораживает и одновременно пугает.

Когда-то давно Алекс прочитал в одной из книг, что почти половину двадцатого и весь двадцать первый век человечество пыталось найти братьев по разуму в далеком космосе. По всему миру строили специальные телескопы, слали радиосигналы, непрерывно слушали ночное небо и даже пытались использовать телепатию, чтобы установить контакт с внеземными цивилизациями. Все было без толку. Телескопы ничего не нашли, на сигналы никто не ответил, ночное небо оставалось безмолвным. В космосе не было никого.

Он поворачивается к Марку: тот спит. Лишь время от времени еле шевелит губами, словно разговаривает с кем-то во сне.

Алекс накрывает Марка краем шкуры и прижимает его к себе покрепче.

Глава 5

Когда Алекс открывает глаза, костер уже почти догорел, а на горизонте брезжит рассвет. Марк лежит рядом, прижимаясь к нему всем телом. Варежки слетели с него во сне, но руки по-прежнему теплые.

Уж не заболел ли он вновь, думает Алекс, пробуя лоб сына сухими губами. Температуры нет. Марк просыпается.

— Мы спали у костра? — спрашивает.

— Да. Ты уснул, глядя на звезды, и я решил тебя не будить.

— Прости. Я не помню, как заснул.

— Не извиняйся. А я не помню, когда последний раз мне так хорошо спалось.

Пока они снова разводят костер и подогревают остатки вчерашнего бульона, Лана выходит из палатки и, не говоря ни слова, садится рядом с Марком на шкуру. Лицо ее опухло после сна, а глаза не выражают ничего, кроме усталости.

Алекс разливает бульон по чашкам, протягивает их Лане и Марку, дает каждому еще и по кусочку сала. Едят они в тишине, прихлебывая суп из жестяных чашек, которые обжигают губы так, что приходится дуть на край, прежде чем сделать глоток.

— Будем собираться, — говорит Алекс. — Не хочу долго рассиживаться. Если старик не ошибся, и карта не врет, сегодня мы будем на месте.

До обеда они идут без остановок. Марк просит несколько раз скатиться с горки, но Алекс качает головой и тянет санки дальше. Времени у них мало, и проводить еще одну ночь в лесу, зная, что туннель где-то неподалеку, он не хочет. Поэтому он просто тянет санки за вожжи, глядя себе под ноги. “Позже. Потерпи. Найдем туннель, тогда и покатаешься”. Марк лишь молча кивает.

К полудню небо заволакивают черные тучи, приходят откуда-то с востока и приносят с собой фиолетовый снег, которого они не видели уже много месяцев. Темно-серые перья с фиолетовым отливом медленно опускаются на землю, оставляя на снегу и на их одежде темные масляные пятна, разъедающие и без того истертую ткань.

— Закройте лица, — говорит Алекс, опуская шапку пониже и натягивая шарф до самого носа. — И берегите глаза.

Он может ничего и не говорить. Лана и Марк не раз попадали под этот снег и знают, какие ожоги он оставляет на коже, так что, когда он оборачивается к ним, Лана уже заматывает голову шарфом, оставив лишь узкую щелочку для глаз, а Марк опустил капюшон так низко, что он полностью скрывает его лицо.

— Это ведь не снег, правда? — спрашивает Марк из-за спины Алекса. Он все так же едет на санках, накрыв ноги куском ткани, который Алекс достал из рюкзака.

— Нет. То есть не знаю. Может, это и снег, но не чистый. Обычный снег — это просто замёрзшая вода. А это что-то другое.

Марк молчит, думает о чем-то.

— Если Бог создал все, значит, он и этот снег создал тоже?

— Нет. Этот снег создал человек, — говорит Алекс.

— Зачем?

— Так вышло. Я понятия не имею, что там произошло.

— Но ведь это было давно.

— Да, — кивает Алекс. — Наверное, где-то ещё что-то горит, вот и чадит.

— Это почти как черный снег, да?

— Верно. Только там — сажа от вулкана.

— А это?

— Это — химия.

Какое-то время они идут в тишине, нарушаемой лишь скрипом снега под их ногами и полозьями санок. Снегопад усиливается, и теперь почти вся земля вокруг них покрыта темно-фиолетовым слоем.

— Думаешь, Бог злится, что люди разрушили мир? — спрашивает Марк.

— Злится, думаю.

— Почему он тогда не накажет их?

— Человек сам себя наказал. Посмотри вокруг. Богу уже ничего не надо делать.

Марк размышляет.

— Значит, чтобы все исправить, Бог тоже не нужен? Человек должен все изменить сам?

— Не знаю. Думаю, иногда человек оказывается в такой беде, что сам себе помочь уже не может, и тогда без Бога не обойтись.

— А мне кажется, что Богу нет никакого дела до нас, — говорит Лана. Она идет по левую руку от Алекса, низко наклонив голову, пряча лицо от фиолетового снега. Из-под шарфа, туго обмотанного вокруг головы, голос ее звучит приглушенно и далеко. — Если бы ему было не наплевать, он бы не позволил людям сделать то, что они сделали. И вообще, зачем он дал Еве сорвать яблоко с запретного дерева? Он что, не понимал, что из этого выйдет?

— Наверное, понимал.

— Если понимал, значит, ему наплевать. Вот, если бы Марк пошел к краю обрыва, ты бы его остановил, ведь так? А Бог-то почему не остановил Еву?

— Может, хотел, чтобы мы стали самостоятельными и сами решали, где добро, а где зло? — говорит Алекс.

— Опять ты начинаешь.

— Что “опять”?

— Отвечаешь вопросом на вопрос.

— Хорошо, отвечу не вопросом: Бог хотел, чтобы люди сами решали, где добро, а где зло.

— Значит, ему плевать на нас.

— Странный вывод.

— Странно, что ты этого не видишь. Когда мама умирала от черной плесени, я видела, как ты на коленях стоял у ее кровати и молил Бога, чтобы он ее вылечил. Он вылечил ее? Скажи, вылечил?

— Лана. Перестань. Не надо так говорить.

— А Марк? Почему Бог дал ему больное сердце? Он мог бы вылечить его. Ведь мог бы, правда? Или он действительно хочет, чтобы мы вылечили его сами? На сказочной климатической станции с говорящими стенами.

— Лана…

— А то, что ты говоришь про самостоятельность — это бред, слышишь? Если бы Бог и правда хотел, чтобы мы были самостоятельными, он бы просто создал нас и тут же улетел на другую планету, а нас бы оставил в покое, не напоминая о себе постоянно. Но нет, он хочет, чтобы мы зависели от него. Не отпускает нас ни на шаг…

— Смотрите, — говорит вдруг Марк, вскидывая руку. Все это время он едет молча, слушая их разговор, лишь изредка стряхивая химический снег с одежды.

Алекс только сейчас понимает, что совсем забыл смотреть по сторонам. Пока они шли, фиолетовый снег почти иссяк, уступив место самому обыкновенному белому, который теперь медленно опускается на окрашенную землю. Лес внезапно кончается, и они стоят у пологого склона, припорошенного фиолетовыми перьями.

Алекс поднимает голову. Впереди, примерно в двух километрах от них, горный хребет, который издалека можно принять за тело какого-то динозавра, книжки о которых так любит Марк и фигурки которых они время от времени находят в заброшенных домах и магазинах. Динозавр словно разлегся по всей долине, закопав голову в землю и оставив на поверхности лишь свое покрытое спинными гребнями тело и мощный хвост. В одном месте хребет разделяется на две высоких скалы, соединенные ржавым виадуком, а на вершине одной из скал — полуразрушенная постройка с покосившимся крестом на вершине.

— Вот и виадук, — Алекс освобождает лицо от шарфа и делает глубокий вдох. Ноздри его обжигает легкий химический запах.

— Там туннель? — спрашивает Марк.

— Да, — кивает Алекс, — теперь я почти уверен.

Машет рукой.

— Пройдем еще немного и сделаем привал перед тем, как идти в туннель. Нам нужно подкрепиться и мне надо сделать себе новые снегоступы.

Лана кивает и идет дальше, не дожидаясь Алекса, словно показывая, что ей никто не нужен.

— Вы поругались? — спрашивает Марк, когда Лана чуть отдаляется от них.

— Нет, — качает головой Алекс. — Мы не поругались. Просто по-разному смотрим на вещи.

— Хорошо. Я бы не хотел, чтобы вы ругались.

Я бы этого тоже не хотел, думает Алекс, разглядывая далекие скалы, в которых должен быть проход через Черные горы, прорытый людьми еще задолго до того, как прежний мир перестал существовать. Подножие скал утопает в густом сосновом лесу и разглядеть вход в туннель с места, на котором они стоят, невозможно. Только широкая дорога, уходящая в горы, опознать которую можно лишь по изогнутым и местами сломанным стальным отбойникам, указывает на то, что он действительно там.

Спускаясь по склону, Алекс думает, что, может быть, у них и правда все получится. Даже если Богу нет до них никакого дела.

За все время, пока они идут вниз по склону, Лана ни разу не оборачивается.

К вечеру они выходят к черной пасти туннеля.

— Я боюсь туда идти, — говорит Марк, когда они останавливаются перед огромной темной аркой. Дневной свет проникает внутрь лишь на несколько десятков метров.

— Мы зажжем факел, — говорит Алекс. — Масла нам хватит. К тому же у нас с Ланой есть фонарики. — Он поворачивается к Лане. — Твой работает?

— Работает.

Алекс кивает.

— В любом случае, сначала сделаем факелы.

— А он вообще длинный? — спрашивает Лана.

— Почти десять километров. При свете такое расстояние можно пройти за пару часов.

— Мне страшно, — снова говорит Марк. — Я туда не пойду.

Алекс опускается рядом с ним на колено.

— Это — наш единственный путь. Перейти через горы мы не сможем. К тому же в туннеле не будет снега.

— Значит, я не смогу ехать на санках?

— Ты прав. Об этом я не подумал. Если ты устанешь, понесу тебя на плечах.

— Хорошо. Мы оставим санки здесь?

— Да. Нести их на себе не хочу.

На ночь они решают остановиться на этой стороне: делают привал под аркой туннеля, почти у самого входа. Снег здесь лежит лишь тонким слоем и по нему можно ходить без снегоступов.

Пока Алекс с Марком рубят дрова и разжигают костер, Лана приносит откуда-то зайца, которого подстрелила из лука.

— Их тут много, — говорит она, кидая тушку на снег. — Я видела еще троих вместе с этим, но не успела.

— Наверное, это была семья, — говорит Марк.

— Только не начинай, пожалуйста.

— Я и не собирался. Просто сказал, что, наверное, это была семья, а теперь их стало на одного меньше. Мне их жалко.

— Мне тоже, но я хочу есть.

После ужина они ложатся на шкуры вокруг костра. Лана опять занимается своим дневником, а Алекс с Марком просто лежат рядом, каждый думает о своем. Впервые за долгие месяцы они будут спать без палатки. Алекс лишь протягивает вокруг их привала тросик с колокольчиками на случай, если какой-нибудь зверь попытается прокрасться к ним ночью. Возле костра он складывает небольшую стопку дров, их должно хватить до самого утра.

— Когда мы пойдем туда? — спрашивает Марк, гладя в густую темноту туннеля, которая, кажется, пытается сожрать их, и все, что ее останавливает, — это свет от костра.

— Утром. Нам нужно хорошо поспать, чтобы завтра мы смогли идти весь день.

Марк молчит. Не отводит глаз от черноты, простиравшейся на многие километры вперед.

— Мне страшно.

— Я знаю. Не смотри туда.

— Не могу.

— Почему?

— Мне кажется, если я закрою глаза или отвернусь, что-то обязательно появится из темноты и схватит меня.

Алекс обнимает Марка и прижимает его к себе.

— Никто тебя не схватит, слышишь? Там никого нет. К тому же я с тобой. Чувствуешь, как крепко я держу тебя?

— Что, если нас утащат вдвоем?

— Не утащат. Я слишком тяжелый.

— А вдруг?

— Перестань.

— Откуда ты вообще знаешь, что там никого нет? Ты ведь сам сказал, что в туннеле кто-то может прятаться.

Алекс этого, конечно, не знает.

— Оттуда, — отвечает он, не придумав ничего лучше. — Спи. Тебе надо выспаться.

— Как мне уснуть?

— Представь, что это не туннель, а небо. Просто без звезд, какое бывает, когда на небе тучи.

Марк качает головой.

— Не помогает.

— Ты даже не попробовал.

— Я знаю, что мне не поможет.

— Ты даже не хочешь попробовать.

— Потому что я знаю. Знаю, что, как только я закрою глаза, меня съедят.

— Марк…

— Прошу, обними меня еще крепче.

Алекс перекатывается через сына. Поворачивается спиной к темноте.

— Между тобой и туннелем — я. Теперь ты можешь уснуть?

— Не знаю. Я хочу спать в палатке на улице.

— Уже поздно. Спи.

— Папа, — говорит Марк, немного помолчав.

— Что?

— Мы сможем пройти через туннель?

— Сможем. Не сомневайся в этом.

— Лана.

Лана отрывается от дневника, смотрит на них.

— Что?

— Тебе страшно?

— Да, — немного подумав, отвечает она. — Но у меня есть лук и топор. Если тебя кто-то попытается утащить, я убью его топором. Прямо в голову, вот так. — Она слегка ударяет себя ребром ладони в лоб и свешивает язык, притворяясь мертвой.

Марк смеется.

— Это хорошо, — говорит он, устраиваясь поудобнее в объятиях Алекса. — Научишь меня тоже метать топор?

— Когда-нибудь, может.

— Договорились, — отвечает Марк.

Через минуту он спит.

Алекс поворачивается на другой бок и еще долго лежит, глядя во тьму, представляя, что смотрит на ночное небо, в котором кто-то забыл зажечь звезды. Тени от огня пляшут на стенах туннеля вокруг них, наполняя бетонную пустоту причудливыми формами, которые, кажется, рассказывают какую-то историю, понять которую он не в силах. И хотя глаза его потяжелели от усталости, ему страшно закрыть их или повернуться ко тьме спиной.

Кто знает, что прячется в этой темноте?

Глава 6

Что-то будит ее. Лана открывает глаза, но костер, похоже, погас и что-либо разглядеть невозможно.

Она нащупывает топор, который перед сном оставила возле себя, но находит его не сразу. Сердце начинает биться чаще, но через мгновение рука натыкается на холодный металл, и Лана успокаивается. С топором в руке спокойнее.

Она протягивает руку к карману на штанах, достает фонарь, нажимает несколько раз на рукоятку. Фонарь загорается, и темнота, кажется, стонет от боли, когда луч света прорезает ее. Свет падает на отца. Он вздрагивает. Садится на шкуре.

— Что случилось? — спрашивает.

— Почудилось что-то. Кто-то трогал мое лицо.

— Не придумывай. Наверное, просто ветер.

— Вечно у тебя на все ответ.

— Что это значит?

— То и значит. Я знаю, что кто-то потрогал мое лицо.

— Хорошо.

— Что — хорошо?

— Кто-то потрогал тебя за лицо, хотя вокруг нас никого нет и колокольчики не звенели.

— Ты мне не веришь.

Вздыхает.

— Спи. С рассветом выходим.

— Знаю. Мне холодно. Я разведу костер.

Отец что-то бурчит в ответ и тут же начинает храпеть. Ну и не верь, думает Лана и наклоняется к углям, дует на них. Угли краснеют, но еле-еле, раздуть не получится. Она берет полено, делает ножом стружку, кладет на угли, снова дует. Стружка загорается. Кладет сверху тоненькие ветки. Треск занявшихся веток отражается от холодных стен, отзывается эхом. Чертов туннель, думает Лана, стараясь не глядеть в темноту. Но темнота манит к себе, завораживает. Шепчет что-то, еле слышно, словно пытается поведать какой-то секрет. Только чужие секреты Лане не нужны.

Костер теперь трещит так, что, кажется, перебудит троллей по всей округе. Лана лежит, прислушивается, но, кроме храпа отца и треска горящих поленьев, вокруг ни звука. Все равно, от бетонных стен и космической пустоты за спиной ей не по себе. Так и хочется посветить фонариком еще раз прямо в центр туннеля. Хочется, но страшно. Вдруг там и правда что-то есть.

Лана злится на себя. Никогда не считала себя трусихой, а сейчас даже боится признаться себе самой, что трусит.

Ну и пусть, думает, и накрывается шкурой. Под шкурой тепло и уютно, и она сама не замечает, как засыпает.

Открывает глаза от какого-то шума. В холодном утреннем свете видит отца. Сидит у костра, варит бульон из объедков вчерашнего кролика. Помешивает ложкой деловито и глядит куда-то вдаль. В глазах — такая пустота, что хочется крикнуть из-под шкуры: ты вообще живой?! Но она молчит, просто смотрит на Алекса, как он пробует бульон на вкус, морщится, капли текут по усам, бороде, капают на землю, как слезы. Может, это и есть слезы. Один раз она уже видела, как он плачет. Думал, никто его не видит. Встал на колени у дерева, уперся лбом в ствол и начал весь трястись, как будто его кто-то за ниточки дергал.

Алекс переводит взгляд на нее, видит, что она уже не спит.

— Мне нужна соль, — говорит.

Лана, не поднимаясь, тянется к рюкзаку, открывает боковой карман, ищет соль. Хранительница специй, блин. Протягивает отцу платок, тот его разворачивает, находит мешочек с солью, сыплет щепотку в бульон, снова пробует. Больше не морщится, значит, есть можно.

Лана скидывает с себя шкуру, потягивается. Тело ноет после сна на бетонном полу. Шкура хоть и мягкая, а все равно на снегу спать удобнее. Она встает, подходит к огню, протягивает руки, чтоб немного согрелись. Тепло от костра покусывает кончики пальцев, но она не убирает руки, хочет еще немного вобрать в себя тепла.

Отец в это время уже разливает бульон по чашкам. Протягивает ей одну. Из чашки поднимается пар, приятный аромат щекочет ноздри.

— Ешь, — говорит. — Теперь только когда выйдем из туннеля…

Отец будит Марка. Брат раскинулся на шкуре как барин: руки в стороны, ноги в стороны, одеяло куда-то улетело. Спит как убитый.

— Вставай, вставай, — отец не сдается, трясет брата за плечо.

После завтрака складывают все обратно по рюкзакам. Ланин рюкзак совсем раздулся, как будто воды напился, стонет от тяжести, трещит по швам, но не рвется, будто пока еще ждет подходящего момента, чтобы вывалить свое содержимое на землю.

Отец приносит откуда-то две палки. Обмывает концы старыми тряпками, окунает в бутыль с маслом, которое они нашли в гараже, поджигает от догорающего костра. Палка вспыхивает как спичка. Протягивает Лане один факел, касаясь ее руки. Рука у отца шершавая и грубая, как древесная кора.

— Будем держаться вместе. Света должно хватить. Если увидишь, что факел гаснет, скажи.

Еще раз проверяют, не забыли ли чего, тушат костер — и идут в туннель. Лана поворачивает голову назад, смотрит, как яркая арка входа становится все меньше и меньше, пока не уменьшается до размеров булавочной головки. Свет факелов не очень-то справляется с темнотой вокруг.

Куда мы идем, думает Лана, неуверенно ступая по бетонным плитам. Ходить по твердому покрытию непривычно: делаешь шаг и ждешь, что нога вот-вот уйдет немного в снег, а она вместо этого упирается в пол, твердый как камень.

Туннель такой огромный и такой пустой, что кажется: они бредут по какой-то пещере, вырубленной в скале горными троллями. По земле тянется нарисованная оранжевой краской длинная полоса, уходящая вглубь, а вдоль стен время от времени попадаются металлические двери с рисунком бегущего человечка над ними. У Ланы руки так и чешутся попробовать какую-нибудь дверь, но не хочется отставать от отца, да и страшно ей: вдруг за этой дверью что-то прячется.