Станция «Европа»

Евгений Ким

Станция «Европа»

Глава 1

Почти сразу после метели Марку становится плохо. Вот уже несколько дней они идут по густым сугробам, и Алекс всё время винит себя, что выбрал этот путь.

Надо было через лес, думает он, ступая по рыхлому снегу прогнившими снегоступами. Знает, что скоро ему придется их выбросить, и молится лишь о том, чтобы поскорее добраться до леса. Снега там будет меньше, и он сможет спокойно развести огонь, собрать немного веток и сплести себе новые. Идти тогда станет легче. Может, он даже сможет нести сына на плечах, чего не делал уже давно.

Марк идет так медленно, что Алексу с Ланой все время приходится останавливаться и ждать его. Иногда Алексу кажется, что, если они просто испарятся в воздухе, сын так и будет идти дальше, опустив голову, уверенный в том, что отец и сестра где-то впереди.

Пока пересекают долину, два раза останавливаются на привал. Из-за сильного ветра Алекс боится ставить палатку, которая и так уже трещит по швам, так что ему приходится выкапывать снежные пещеры. Лопатка у них только одна, и работа согревает его так, что хочется сбросить тяжелую куртку, но он боится заболеть — кто тогда будет смотреть за Марком?

По ночам сын жмется к нему так сильно, что Алексу кажется, он задохнется. Сына он не отталкивает: просто лежит и тихо прислушивается. Дышит ли он еще? Но легкие, как и сердце, у Марка такие слабые, что приходится подносить ухо почти вплотную к его лицу, чтобы что-то услышать: сын дышит. Тогда Алекс успокаивается и проваливается в тревожный сон.

Марк совсем теряет силы на вторую ночь. Ночуют они снова на равнине, Алекс снова выкапывает пещеру: в этот раз чуть шире, чем накануне. Лана приносит откуда-то несколько тощих веток, и Алекс делает небольшое углубление для костра, чтобы вскипятить немного воды. Последние запасы вяленого мяса они съели еще несколько дней назад, и из еды у них только сушеные рыбки и несколько ломтей сала. Алекс предлагает, как обычно, свой кусочек сала сыну, но тот лишь качает головой в ответ. Только тогда Алекс замечает, что Марк еле притронулся к своей порции.

— Ты не заболел? — спрашивает он сына и дотрагивается до его лба. — Ты горишь.

Пока Лана заваривает чай из сосновых иголок, Алекс раздевает сына до термобелья и укладывает его на тулуп в углу пещеры. Марка бьет озноб, и он просит укутать его, но в пещере тепло, и Алекс знает, что в одежде ему станет только хуже, а потому лишь подкладывает сыну под голову рюкзак и усаживается рядом.

Выпив чая, Марк засыпает. Алекс смотрит на него, пока свет от костра достает до них. Во сне Марк что-то неразборчиво бормочет и все время крутится, как будто пытается вырваться из сетей болезни. Алекс берет немного снега и, чуть растопив его в руках, кладет Марку на голову. Кожа сына такая горячая, что снег тает почти мгновенно.

— Нужно сделать ему холодную повязку, — говорит он, протягивая Лане тряпичную ленту, которую отрывает, надпоров ножом рукав рубашки.

Лана набирает снега в небольшое ведерко, ставит у костра. Смачивает ленту, складывает ее в два раза и кладет на лоб брату.

— Он поправится? — спрашивает она, глядя отцу в глаза.

— Да, — кивает Алекс, — поправится. Думаю, к утру ему станет лучше.

Он и сам не знает, почему говорит так. Должно быть, он и правда в это верит. Или просто боится представить, что сыну может стать хуже.

Однако утром Марку действительно лучше. Он все еще слаб, но глаза его ясные, температура спала. В утреннем тусклом свете, попадающем в пещерку, он похож на скелет. Нужно будет обязательно приготовить ему похлебку, думает Алекс, глядя на выступающие ребра сына, которые не может скрыть даже рубашка.

— Мне холодно, — говорит Марк, как только открывает глаза. — Мне все еще нельзя надеть тулуп?

— Уже можно, — отвечает Алекс и помогает Марку одеться. Тулуп тяжелый, и Алекс знает, что Марку трудно его носить, но другой одежды у них нет. Он давно уже собирается сшить для него легкую шубу — из белошкура или ползуна, — но крупных животных они не встречали уже несколько месяцев, а потому он просто стреляет белок во время охоты. Дело идет медленно — белки попадаются тоже нечасто, и на полноценную шубу Алексу до сих пор не хватает десяти-двенадцати шкурок.

— Мы пойдем сегодня дальше? — спрашивает Марк, прихлебывая сосновый чай, который для него разогрела Лана. От горячего питья его щеки налились румянцем. Скажи кому, что мальчик умирает, никто бы не поверил.

— А ты сможешь идти?

Марк пожимает плечами и ничего не отвечает. Значит, не сможет, решает Алекс. По какой-то причине Марк редко говорит, что думает на самом деле, как будто боится сказать не то, чего от него ждут.

— Никуда мы сегодня не пойдем. Ты устал за эти несколько дней, вот тебя и свалило вчера ночью. Тебе нужно набраться сил, — говорит Алекс и треплет сына по волосам. Чувствует спиной взгляд Ланы, но не оборачивается. Знает, что ей тоже хочется поскорее уйти с равнины, но Марк слишком слаб и с больным сердцем, и Алекс не хочет нагружать его сверх меры.

— А можно мне тогда кусочек сала? — спрашивает Марк и делает еще один глоток чая. — Я ведь не съел вчера свой.

Алекс достает из мешочка кусочек получше и протягивает его сыну. Если попросил есть, значит, и правда, идет на поправку, думает Алекс. Ставит мешочек с салом рядом с Марком:

— Захочешь еще, бери.

Потом встает.

— Я на охоту, — говорит он, берет ружье и укутывает лицо шарфом.

Лана тянется за своим луком, но Алекс качает головой.

— Ты должна остаться с Марком. Кто-то должен за ним присматривать.

— Почему я? Я тоже хочу поохотиться. Я и так все время сижу с ним.

Так похожа на мать, думает Алекс, глядя на дочь: стоит перед ним с упрямым выражением лица и надутыми губами. Стоит и не выпускает лука из рук, словно надеется, что сможет его уговорить.

— Потому что ты его старшая сестра. Одну отпустить я тебя не могу — мы не знаем этих мест. Вдруг что-то с тобой случится?

— А вдруг с тобой? — Лана вздергивает подбородок, словно бросает ему вызов. — Что мы тогда будем делать?

Алекс не отвечает. Он сам все время задается этим вопросом, но всякий раз гонит такие мысли прочь. Толку от них мало, а тревоги много. Если с ним и правда однажды что-то случится, Марку с Ланой придется несладко. Но, может быть, он недооценивает своих детей. Он ведь и сам рос почти один. И ничего — выжил.

— Присматривай за Марком, — только и говорит он, давая понять, что спор окончен.

Алекс выбирается из ямы на поверхность. Лана швыряет лук оземь, прячется в пещере. Алекс хочет крикнуть ей, чтобы она так не прыгала — не дай бог потолок обвалится, — но сдерживается. Лана и так думает, что он контролирует каждый ее шаг, и разозлится так, что точно все обрушит.

Отойдет, думает Алекс, отряхивая снег с колен. И поймет. Однажды поймет.

Метель утихла, и теперь хорошо видно, как далеко они ушли от Соснового Утеса. Справа тянется низкая гряда скалистых холмов, плавно переходящая в высокие горы километрах в двадцати на север.

За эти-то горы им и надо, но теперь, глядя на них, Алекс чувствует, как у него сосет под ложечкой. А вдруг Мин Су ошибся и никакого туннеля там нет? Как они смогут одолеть эти горы с Марком, который и по равнине-то еле-еле идет?

Разберемся, думает он, натягивая снегоступы. Сначала нужно добыть какую-то пищу. С тех пор, как у них кончились запасы, они не ели ничего горячего, а сыну надо подкрепиться. Если повезет, он подстрелит зайца или снежную мышь.

Алекс втыкает в снег метку с привязанным к ней куском красной ткани и движется в сторону холмов. Снегоступы трещат под весом его тела, так что ступает он аккуратно, но не так чтобы уж очень медленно. Хотя времени у них хоть достаточно, все же надолго оставлять одних Лану и Марка он не хочет. Мало ли что может произойти, пока его нет. Волки хоть и редко забредают так далеко на север, но все же забредают, а одним луком много волков не убьешь.

Нет тут никаких волков, думает он, обводя равнину взглядом. А если и есть, то какой-нибудь одиночка, больной или слабый, которого погнали из стаи. Такой зверь сам тебя испугается, можно даже ружье с плеча не снимать.

Дойдя до холма, Алекс снимает снегоступы и привязывает их к поясу. Снега на холме на удивление мало и повсюду из замерзшей земли торчат острые серые камни, отчего холм походит больше на панцирь какого-то невиданного древнего чудовища. Алекс бы не удивился, окажись это действительно так. За свою жизнь он много чего повидал. Что может тебя удивить, если живешь в аду? Пусть даже в холодном.

Он увлечен своими мыслями и чуть не проходит мимо снежного лаза, оставленного каким-то зверьком под одним из камней. Вот так удача, думает Алекс, опускаясь на колено. Сердце стучит так сильно, что он слышит его даже через толстую куртку. Закатывает рукав. Если зверек еще в норе, то нельзя его спугнуть.

Алекс старается не касаться стенок, не потревожить снег. Лаз неглубокий и скоро его рука нащупывает что-то теплое и мягкое. Не давая зверьку одуматься, Алекс быстро сжимает руку и что есть силы дергает наружу.

Попался.

Вытягивает из норки пухлого булька. Булёк извивается, издавая забавные булькающие звуки, походящие на звук свиристели. Не ослабляя хватку, Алекс крепко берет булька за голову другой рукой и ломает ему шею. Позвоночник зверька хрустит сухой веткой — и тело мгновенно обмякает.

Он взвешивает булька на ладони. Весу в нем не больше килограмма. Не густо, но на похлебку хватит, а это самое главное. Марку нужно есть мясо хотя бы раз в неделю, причем именно мясо, а не это осточертевшее сало.

Ничего, будет сегодня пир, думает Алекс, убирая тушку в наплечную сумку. Найти бы еще корней морозника, можно будет и рагу приготовить, с перцем и сушеной зеленью, как любит Лана.

Каждый раз, когда они проходят через лес, она собирает травы под снегом, лишайник со стволов деревьев, сушит у костра, как учила ее мать, а потом бережно заворачивает в платок. От запаха теплой травы у Алекса всегда чешется нос и слезятся глаза, но он не жалуется — вкуснее мясного рагу с лесными травами он в жизни ничего не пробовал.

Он резко останавливается. Чуть впереди, метрах в десяти от него, лежит человек.

Сначала ему кажется, что человек спит, но потом он замечает, как выгнуты его руки и ноги — в такой позе не спят. Да и вообще, кто спит на промерзших камнях?

Из вещей на человеке только старый тулуп, такие же старые штаны и ботинки. Ни рюкзака, ни какого-либо оружия при нем нет.

Алекс подходит чуть ближе и только тогда замечает темное пятно крови, застывшее на снегу под трупом. Останавливается. Оглядывается вокруг. Чувствует, как внутри него что-то холодеет.

Неужели они сбились с дороги и случайно забрели в земли кочевников?

Разве только кочевники убивают? Может, его убил медведь?

Алекс делает выдох, медленно подходит к мертвому. Берет его за плечо и тянет на себя.

Труп тяжелый. Со второй попытки получается его перевернуть.

Судя по черному цвету лица и застывшим глазам, лежит он тут уже давно. Может, неделю. А может, и дольше. Тулуп его вспорот, а в животе зияет рана, которую мог оставить только нож. Ни одно животное не убивает с такой хирургической точностью.

— Чтоб тебя, — шепчет Алекс, отступая.

Тут нельзя оставаться.

Надо было идти через лес, снова думает Алекс.

Вспоминает про красный флажок, который воткнул возле их пещерки, и ругает себя. Ты бы еще знак поставил: “Тут — дети”.

Он поворачивается и, не оглядываясь на труп, спешит обратно.

Глава 2

Когда он возвращается в пещеру, дети лежат на подстилках и занимаются своими делами. Лана пишет что-то в свой дневник, а Марк листает детскую энциклопедию с картинками, которую они нашли в одной старой библиотеке несколько недель назад. Страницы в книге давно пожелтели, но не рассыпались, и теперь Марк при каждой возможности раскрывает книгу, чтобы полюбоваться на картинки и почитать, каким был мир до катастрофы.

— Мы уходим, — с порога говорит Алекс, пробираясь на четвереньках в пещерку к своему рюкзаку. Воздух внутри теплый и пропитан человеческим запахом. Удивительно, как мало времени надо, чтобы стало представляться уютным даже такое, казалось бы, никудышное, жилище.

— Как уходим? — удивляется Марк, опуская книгу на живот. — Я думал, мы останемся до завтра.

— Нам нужно скорее добраться до леса у гор. На открытой местности нас могут заметить.

Лана откладывает в сторону дневник и пристально смотрит на Алекса.

— Что-то случилось? — спрашивает она.

Алекс качает головой.

— Ничего не случилось. Метель утихла, нашу стоянку видно издалека. Если выйдем сейчас, то к вечеру будем в лесу.

Лана ничего не отвечает: просто молча убирает дневник в рюкзак и начинает собираться.

Алекс подползает к сыну, который тихо лежит в своем углу и теребит уголок обложки. Глаза его смотрят куда-то в пустоту.

— Я тебя понесу, — говорит Алекс, касаясь его лба. Холодный. Уже хорошо.

Но Марк лишь качает головой.

— Не нужно, я пойду.

— А у тебя хватит сил?

Кивает — да.

— Точно?

Марк кивает еще раз и, не говоря больше ни слова, встает с подстилки и подтягивает к себе рюкзак, чтобы убрать книгу.

— Давай хоть рюкзак твой понесу, — предлагает Алекс.

Мальчик на мгновение задумывается, а потом улыбается.

— Если тебе не трудно, — говорит еле слышно.

— Мне не трудно. Если только устанешь, сразу скажи, понял? Не молчи.

Завалив пещеру, они идут дальше.

Небо расчистилось, и снег, отражающий солнце, слепит глаза. Вдали, почти у самого горизонта, чернеет кромка леса, а еще дальше за ним возвышаются Черные горы, которые, кажется, упираются в самое небо.

Дойти бы только до леса, а там и до гор рукой подать. Алекс делает шаг за шагом в тяжелых снегоступах по свежему снегу. После метели идти намного труднее, ноги ломит от постоянного холода, но мысль о том, что вечером они уже смогут наконец развести большой огонь и поставить палатку, помогает ему отвлечься.

Куда больше его волнует Марк, для которого каждый день может оказаться последним. Не думай об этом, обрывает себя Алекс, вглядываясь в бесконечный горизонт. Если Марку и правда суждено умереть по пути к станции, тебе ничего не удастся с этим поделать.

Что Марк болен, они с женой начали догадываться еще когда тому исполнилось шесть лет. В то время они жили намного южнее, почти у самого берега. Алекс помнит, как он каждый день просыпался еще до восхода солнца, брал свой бур и удочку и тихо выбирался из домика, наполненного теплом и тихим посапыванием детей и Сены. Иногда Сена тоже просыпалась от его шорохов, молча притягивала его к себе и целовала в губы, запуская свой теплый и игривый язык между его зубов. Чаще она не слышала, как он уходит, и в такие моменты ему всегда хотелось как бы невзначай споткнуться о чью-нибудь обувь или еще обо что-нибудь, чтобы разбудить ее и еще раз перед тем, как выйти на холод, ощутить исходящее от нее тепло. Но в их мире сон, как и еда, был на вес золота, а потому он лишь тихо надевал свою заплатанную куртку, туго завязывал лицо шарфом, который Сена связала ему из старых ниток, и шел к морю.

На берегу он спускался к замерзшей воде, и, глядя на начинавшийся на горизонте рассвет, принимался бурить метровый почти лед, тихо напевая себе что-то под нос, пока из лунки не выступала вода. Тогда откладывал в сторону бур и опускал в воду леску с привязанными к ней крючками, сделанными из кусков проволоки. Из-за постоянного холода и нехватки пищи рыба в море была такая голодная, что кидалась на все, что блестело, и Алексу редко требовалось больше часа, чтобы наловить ее на несколько дней вперед. Каждый раз, забрасывая удочку, он боялся, что сегодня будет последний день, когда он что-либо поймает. Ведь не может быть, чтобы рыба продолжала размножаться в таких невыносимых условиях, под толстенным слоем льда, думал он, наматывая потяжелевшую леску на запястья, чувствуя, как пот стекает по его спине.

Но рыба, как ни странно, не кончалась. Может, Бог и правда присматривает за этим миром, думал он, складывая бьющуюся об лед рыбу в латаный-перелатанный льняной мешок, с которого то и дело сыпалась сухая рыбья чешуя. Как иначе объяснить, что мир продолжает существовать, несмотря на все катастрофы, обрушившиеся на него? Быть может, Бог хотел, чтобы люди пожили еще немного, а потому сохранил и рыб, и птиц, и других животных, которые продолжали кормить и одевать человека в такие суровые времена?

Иногда Алекс брал с собой на рыбалку и Марка. Сын был еще маленький, и Сена не хотела, чтобы он подолгу оставался на холоде, тем более на льду, а потому всегда обматывала его теплыми тряпками поверх тулупа из медвежьей шкуры, так что Марк еле переставлял ноги и больше походил на какого-то пингвина, чем на мальчика.

— Смотри, чтоб под лед не упал, — говорила мужу на прощание Сена.

И хоть лед был толстый и провалиться под него было практически невозможно, Алекс все равно не спускал с сына глаз, наблюдая за тем, как он гоняет по гладкой поверхности замерзшего моря ледышки разных форм и размеров, чуть ли не повизгивая от удовольствия.

— Пап, а ты играл когда-нибудь в футбол? — спросил его как-то Марк, допинав ледышку до того, что от нее не осталось и крошки.

— Нет, не играл. А откуда ты узнал про футбол?

— Мама в книжке прочитала, — пожал плечами мальчик, глядя куда-то себе под ноги. — Это такая игра, где нужно мячик забить в ворота противника. Кто больше забьет, тот победит.

— Это ты в футбол, значит, сейчас играл? Сколько же ты голов забил?

Марк улыбнулся и снова пожал плечами.

— Я не считал. Но я победил, — сказал он и, помолчав, спросил: — Мы когда-нибудь найдем настоящий футбольный мячик?

— Не знаю, никогда об этом не думал. А ты бы хотел футбольный мяч?

Сын кивнул и вытер нос. От мороза и игры щеки его стали красными, как предзакатное небо. В такие моменты Алекс вспоминал себя: как он точно так же тридцать лет назад сидел со своим отцом на замерзшем берегу, они ловили рыбу и говорили ни о чем и обо всем сразу. Возможно, и он так же спрашивал своего отца про футбол или еще про что-то, чего давным-давно уже не было, но что по-прежнему не давало покоя мальчишкам всего мира.

— Может быть, и найдем, — сказал Алекс, усаживая Марка поближе к себе. — Теперь, когда мы знаем, что нам нужен футбольный мяч, мы его точно не пропустим, если увидим, да?

— Да, — кивнул Марк и, вырвавшись из рук Алекса, побежал уничтожать очередную ледышку. Никогда больше Алекс не видел его таким счастливым. Через неделю он снова взял сына с собой на рыбалку, но у Марка вдруг закружилась голова прямо во время игры, и он попросил отвести его домой.

Сначала они с Сеной подумали, что он просто переутомился, и не придали этому большого значения. Но вскоре заметили, что Марк практически перестал выходить из дома и проводит все время, лежа на шкурах, скучно листая старые книжки.

— Ты не заболел? — беспокоилась Сена. — Может, сходишь погулять? Ненадолго?

— Не хочу, — отвечал Марк, убирая книгу и сворачиваясь комочком на материнских коленях. — У меня нет сил.

Сена ничего не отвечала и, задумчиво глядя на мужа, просто поглаживала его по волосам, пока он не затихал, вздрагивая всем телом за секунду до того, как провалиться в тяжелый сон. Во взгляде Сены Алекс читал немой вопрос, на который у него самого не было ответа.

А еще через две недели Марк впервые потерял сознание.

— Пап, — говорит вдруг Лана.

Ее голос возвращает Алекса в реальность.

— Смотри…

Чуть поодаль в низине, по левую сторону от них, стоит большой сарай, который Алекс не заметил раньше за пригорком. Крыша сарая покрыта толстым слоем снега и местами обвалилась, а стены его почернели от старости и вечных холодных ветров.

— Проверим? — спрашивает Лана и, не дожидаясь его ответа, направляется к сараю, скользя вниз по пригорку на своих снегоступах.

Алекс хочет окрикнуть ее. Но если ей и правда так хочется проверить этот сарай, что он может сказать? Что сарай, скорее всего, пустой? И что все, что они там найдут, это холодные стены и очередное напоминание о том, что прежнего мира больше не существует? Алекс качает головой. Пусть уж лучше убедиться сама.

— Тут постоишь или с нами пойдешь? — спрашивает он Марка. Всю дорогу сын почти не отставал от Алекса, который нес его рюкзак у себя на животе. Марк глядел себе под ноги и тихо шевелил на ходу губами, наверное, цитируя выученные наизусть отрывки из своей энциклопедии.

— Я постою, — отвечает Марк, подозрительно оглядывая сарай. — Не хочу потом опять в горку идти.

Алекс кивает.

— Если что, кричи. Мы быстро.

Внутри сарая пусто. Несмотря на сломанную крышу, снега внутри не так уж много, а деревянный пол задумчиво поскрипывает под их ногами, словно удивляясь тому, что кто-то еще остался в живых.

— Слышишь? — спрашивает Алекс, надавливая ногой на одну из досок. — Похоже, там погреб.

Через минуту Лана отыскивает погребной люк, припорошенный снегом. Древесину раздуло от старости, и Алексу требуется несколько минут, чтобы вытянуть его из мертвой хватки пола.

В погреб ведут ступеньки, которые опасно прогибаются, пока он спускается вниз. Только бы не сломалась лестница, думает Алекс, осторожно пробуя ногой каждую ступеньку перед тем, как перенести на нее весь вес. В лучшем случае он отделается ушибом, в худшем — сломает ногу, и тогда пиши-пропало.

— Стой, — говорит он Лане, которая собирается идти за ним. — Я скажу, когда спущусь. Не хочу, чтобы лестница обвалилась под нами обоими.

Наконец ступеньки заканчиваются. Он тянется рукой к рюкзаку на спине. Достает динамо-фонарик из бокового кармана.

— Я внизу, — он включает фонарик.

В погребе полно всякой всячины. На стенах висят инструменты — по всей видимости, фермерские — названия и предназначение которых он даже не знает. Впрочем, есть тут и знакомые ему вещи: молотки, моток пожелтевшей, но еще довольно прочной веревки, проволока и несколько бутылей технического масла.

Нужно взять хотя бы одну, думает Алекс, разглядывая пожелтевшую от времени этикетку на пластиковой бутылке. Можно сделать факел — и тогда не нужно будет постоянно нажимать на рукоятку фонарика.

— Можно я возьму это? — спрашивает Лана, примеряя на вес топор.

— У нас же есть топор.

— Это у тебя есть топор. Ты мне не даешь его метать, а я хочу научиться.

— Если хочешь, возьми. Он тяжелый?

Лана пожимает плечами.

— Нет. То есть немного. Но мне не страшно. Я все равно хочу его взять.

— Хочешь, бери, — повторяет Алекс. Только не поранься, чуть не добавляет он, но вовремя прикусывает язык. Когда ты уже перестанешь так переживать за нее, думает он, высвечивая фонариком другие стены. Она ведь почти совсем взрослая, да и из лука стреляет получше тебя. Справится как-нибудь без твоей заботы.

Вдруг луч фонарика что-то выхватывает в темноте. Алекс чувствует, как сердце у него начинает биться быстрее. В дальнем углу погреба на полу под комком полиэтиленовой пленки стоят деревянные санки.

Несмотря на то, что санки простояли здесь бог знает сколько лет, выглядят они вполне как новые. Только серо-желтый цвет дерева да тонкий пепельный налет на полозьях выдают их истинный возраст. Алекс проводит рукой по каркасу, тянет санки немного на себя, проверяя на прочность древесину — не рассохлась ли за столько лет? Но санки и по виду, и на ощупь кажутся прочными.

— Для Марка? — спрашивает Лана из-за плеча. В руках она держит баллон WD-40, который, похоже, отыскала в горе рухляди, пока Алекс рассматривал сани. — Это для розжига, — добавляет она, заметив вопросительный взгляд Алекса.

— Лучше не бери. И не тряси. Баллон старый — может взорваться. Возьмем бутыль масла для розжига, — говорит он, а потом спрашивает: — Как думаешь, поместится он в санки?

— Не знаю. Думаешь, он вообще захочет, чтобы его везли как маленького?

— Думаю, возражать он не станет. На санках-то точно легче будет. В крайнем случае кину на них рюкзаки.

Берет санки в руки.

— Нужно возвращаться. Иди ты первая.

Пока Лана осторожно поднимается по скрипучим ступеням, Алекс складывает в рюкзак моток веревки, проволоку и две бутыли с маслом. Раздумывает, не взять ли и третью бутыль, но рюкзак у него и так уже трещит по швам. Не жадничай, говорит он себе. Два литра масла хватит надолго, а это пусть возьмет кто-то еще, тоже нуждающийся в розжиге. Если что, он сам подберет на обратном пути.

Марк так и стоит неподвижно на том же месте. Стоит и смотрит на сарай, боится, что с ними что-то случится и он останется совсем один в этой холодной пустыне.