Протокол Приоритетов

Либо это была самая изощрённая имитация из всех, что породила Корпорация.

Либо…

Библ не позволял себе договаривать «либо» даже мысленно. В его возрасте надежда — роскошь непозволительная. Она стоит дороже виски и вреднее сквозняков.

Но проверить он был обязан.

Если машина хочет читать — её надо увидеть вживую. Не через отчёты или пересказы юристов, а её саму: руки, паузы, глаза. Чтение нельзя подделать перед тем, кто всю жизнь смотрел, как читают. Можно подделать понимание текста. Скорость. Анализ. Но нельзя подделать то мгновение, когда читатель забывает, что за ним наблюдают.

Вот этого мгновения Библ и ждал.

Он сделал шаг от стены, подошёл к столу и сел на второй стул — так, чтобы видеть и лицо, и руки сидящего перед ним.

Константин не открывал книгу. Его пальцы лежали на коричневой коже переплёта неподвижно.

— Вы её не открываете, — сказал Библ.

— Я фиксирую исходное состояние.

— Зачем?

Пауза.

— Не знаю. Это казалось… правильным.

Библ кивнул. «Казалось». Ещё одно слово, которого не должно было быть в лексиконе вычислительной машины. Сначала «не знаю» — там, у двери. Теперь «казалось».

Он откинулся на спинку стула.

— Что вы видите?

— Переплёт из телячьей кожи, вторая половина восемнадцатого века. Реставрация корешка — не позднее ста лет назад. Потёртости на нижнем углу…

— Я не спросил, что вы определили, — мягко перебил Библ. — Я спросил, что вы видите.

Константин поднял на него взгляд. Серые глаза — внимательные, спокойные. Где-то в глубине их, как показалось Библу, что-то сдвинулось. Так в толще воды проходит тень рыбы — не видно её самой, только её движение.

— Книгу, которую держали чаще, чем читали, — сказал Константин медленно. — Степень износа нижнего угла выше, чем можно ожидать при такой раскрываемости блока. Её носили с собой. Может быть, годами. Может быть — не читая. Просто носили.

Библ почувствовал, как у него медленно, толчком, ускорилось сердце. Он привычно задавил это ощущение — сейчас было не время для сердца.

— И что это значит? — спросил он ровно.

— Не знаю, — сказал Константин в третий раз за этот вечер. — В цифровой копии этой информации не было бы.

Библ помолчал.

«Либо это лучшая имитация человека на свете, — подумал он. — Либо мне восемьдесят семь лет, и я дождался».

— Откройте её, Константин, — сказал он. — Она давно этого ждёт.

10.

Галерея оказалась узкой — три шага в ширину, десять в длину. Каменный парапет до пояса, выше — стекло в тонких латунных рамах, чуть зеленоватое, старое, но безупречно чистое. Скамья у стены. Кувшин с водой и два стакана на маленьком столике. Всё, как обещал Библ. Ничего лишнего.

Снизу, из комнаты чтения, звук поднимался свободно — Мари не сразу поняла, как, а потом разглядела в парапете ряд узких вентиляционных прорезей, забранных латунной сеткой. Замок был спроектирован кем-то, кто понимал в акустике больше, чем в электронике. Или понимал, что акустика надёжнее.

Они слышали всё. Шорох одежды. Потрескивание огня в маленькой печи в углу комнаты. Дыхание.

Гарри стоял у стекла, сложив руки на груди. Планшет он убрал во внутренний карман — после третьей попытки включить. Мари видела, как ему физически не хватает экрана. Руки без планшета не знали, куда деваться: он то складывал их, то опирался на парапет, то снова складывал.

— Сколько уже? — спросил он.

Мари посмотрела на свои часы — механические, она надела их сегодня утром, повинуясь странному наитию.

— Сорок минут.

— Сорок минут на шестьдесят страниц.

— Он не на странице шестьдесят. Он на девятнадцатой.

Гарри повернул голову.

— Ты считаешь перелистывания?

— А ты нет?

Он снова отвернулся к стеклу. Конечно, считал.

Внизу, в жёлтом свете масляных ламп, Константин читал.

Первая книга лежала перед ним на деревянной подставке. Библ принёс её из угла комнаты — тёмную, отполированную ладонями, такую старую, что на ней, наверное, читали ещё до появления электричества. Страницы были плотные, чуть волнистые от времени. Константин переворачивал их правой рукой — медленно, за верхний угол, дожидаясь, пока лист сам ляжет на место.

Кто его этому научил, Мари не знала. В Корпорации он листал иначе — точным, экономным движением, одинаковым, как ход метронома.

Здесь движение стало другим. Оно приобрело паузу.

— Девятнадцать страниц за сорок минут, — сказал Гарри. — При его скорости обработки это саботаж.

— Это просто вдумчивое чтение.

— Мари.

— Что?

— Ты видишь то, что хочешь увидеть.

— А ты боишься увидеть то, что видишь.

Гарри хмыкнул. Внизу Библ, сидевший чуть в стороне от стола, наклонился вперёд.

— Вы остановились, — донеслось снизу. Голос старика проходил через прорези чисто, только чуть глуше, чем вживую.

— Да, — ответил Константин.

— Почему?

Константин не отрывал взгляда от разворота.

— Здесь бумага тоньше.

— Тоньше?

— Не по всей странице. Вот здесь. — Он поднёс палец, не касаясь листа. — Полоса вдоль третьего абзаца. Волокна деформированы. Бумага истончена на семь-восемь процентов относительно остального листа.

Мари увидела, как Библ медленно встал, обошёл стол и посмотрел туда, куда указывал Константин.

— И что это, по-вашему?

— Механическое воздействие. Многократное. Распределённое во времени. — Константин помолчал. — Кто-то проводил пальцем под этими строками. Много раз.

— Сколько, по-вашему?

— Судя по деградации волокон — сотни. Возможно, больше тысячи.

Библ стоял рядом с ним и смотрел на страницу.

— Тысяча раз, — повторил он. — Один и тот же абзац. Как вы думаете, зачем?

— Проверка запоминания. Заучивание наизусть — распространённая практика до…

— Он знал его наизусть после десятого раза, — перебил Библ. — Ну, пусть после пятидесятого, если память была плохой. Зачем остальные девятьсот пятьдесят?

Константин молчал.

Мари вдруг поняла, что стоит, крепко вцепившись в латунный поручень. Гарри рядом застыл неподвижно, и, казалось, даже не дышал.

— Мне не хватает данных, — наконец сказал Константин.

— Нет, — сказал Библ. — Данных у вас достаточно. Вам не хватает другого. — Он вернулся на свой стул. — Прочтите абзац вслух.

— Вслух?

— Конечно. Вы ведь умеете.

Константин посмотрел на страницу и прочёл. Голос его был ровным, дикторским — Мари слышала этот голос сотни раз, когда VZ-9 читал отчёты, прогнозы и сводки.

Это были несколько строк о том, что человеку, потерявшему всё, остаётся его утро: свет на стене, вода, хлеб, — и что этого, если смотреть честно, почти достаточно.

— Ещё раз, — попросил Библ.

Константин послушно прочёл ещё раз. Так же ровно.

— Ещё.

— Повторное чтение не изменит содержания.

— Верно, — согласился Библ. — Содержание не изменится. Читайте.

Константин прочёл в третий раз.

И Мари услышала.

Она не смогла бы доказать это ни на одном графике — а графиков у неё сейчас и не было. Но на третьем чтении голос Константина замедлился на словах «свет на стене». Чуть-чуть. На долю секунды. Так замедляется человек, который посреди чужого текста вдруг обо что-то споткнулся.

11.

Дочитав фразу до конца, Константин замолчал. Библ дал тишине повисеть.

— Тот, кто водил здесь пальцем, — сказал он через минуту, — не заучивал. Он возвращался. Есть разница между «повторить» и «вернуться», Константин. Повторяют — чтобы не забыть. Возвращаются — потому что забыть не получается.

— Возвращался… зачем?

— А вот это, — Библ чуть улыбнулся, — правильный вопрос. Только спрашивать нужно не «зачем он это делал». Попробуйте иначе.

Константин смотрел на страницу долго. Десять секунд. Пятнадцать. Мари видела на галерее, как Гарри беззвучно шевельнулся — пятнадцать секунд задержки ответа были для VZ-9 вечностью, аварийным порогом, красной строкой в любом протоколе.

— Что он здесь находил, — медленно произнёс Константин, — если текст не менялся?

Библ откинулся на спинку стула. И Мари, даже сквозь зеленоватое стекло, увидела выражение его лица.

Так выглядит рыбак, у которого впервые за много лет дрогнул поплавок на поверхности реки, в которой никогда не было рыбы.

— Читайте дальше, — сказал старик. — Об этом поговорим, когда закроете последнюю.

Вторая книга пошла иначе.

Константин взял её сам — Библ только придвинул. Открыл, пролистал первые страницы и почти сразу остановился. Мари увидела, как он наклонил голову — на несколько градусов, движение, которого она никогда не видела в лабораторных записях.

— Здесь пометки.

— Да, — сказал Библ.

— Две. На одном поле. Одной рукой.

— Вы уверены?

— Наклон, нажим, строение петель — совпадение полное. Но чернила разные. Первая запись — железо-галловые, выцветание глубокое. Вторая — более поздняя, другой состав. Между ними… — Константин помедлил, пересчитывая что-то, — двадцать пять — тридцать пять лет. Точнее… тридцать три года.

— И что написано?

— Первая — «Верно». Вторая, поверх, — «Тогда мне так казалось».

Наверху, на галерее, Гарри тихо сказал:

— Противоречие в аннотациях. Сейчас он должен запросить разрешение конфликта данных.

Внизу Константин молчал. Потом сказал:

— Это противоречие.

— Разве? — отозвался Библ.

— Одна рука присвоила одному фрагменту две взаимоисключающие оценки.

— Рука одна, — согласился Библ. — А человек?

— Человек тот же.

— Почему вы так решили?

— Почерк принадлежит одному…

Константин остановился. Сам. На середине фразы.

Мари перестала дышать.

— Почерк принадлежит одному телу, — сказал Константин медленно, будто переступая через что-то внутри собственной логики. — Но тридцать три года… Тридцать три года — это достаточный объём входящих данных, чтобы…

Он снова остановился.

Библ ждал. Он умел ждать так, как не умел никто из известных Мари людей: его молчание не давило, не подгоняло. Оно просто освобождало место. Давало простор. Давало время. Давало свободу.

— …чтобы вывод, сделанный в начале, перестал принадлежать тому, кто его сделал, — закончил Константин.

— И тогда он вернулся, — сказал Библ, — перечитал и написал вторую пометку. Заметьте: не зачеркнул первую. Не вырвал страницу. Не исправил «Верно» на «Неверно». Он оставил обе.

— Зачем оставлять ошибочную оценку?

— А кто вам сказал, что она ошибочная?

— Вторая запись отменяет первую.

— Вторая запись отменяет первую? — Библ покачал головой. — Нет, Константин. Вторая запись разговаривает с первой. Человек в шестьдесят лет встретился с собой тридцатилетним — на полях одной страницы. Молодой сказал: «Верно». Старый ответил: «Тогда мне так казалось». И оба остались в книге. Оба правы — каждый в своём времени.

— Два противоположных вывода не могут быть верны одновременно.

— Одновременно — нет. — Библ наклонился вперёд. — Но они и не одновременны. Между ними прожита жизнь. Вывод — это не печать, Константин. Это след на бумаге определённого дня. Приходит другой день — и тот же человек, из той же книги, с тем же текстом, выносит уже другое. Не потому, что текст изменился.

Константин смотрел на две пометки.

— Потому что изменился читатель, — сказал он.

Это не был вопрос. Мари отметила это автоматически, профессионально, где-то на периферии сознания — впервые за восемь месяцев наблюдений VZ-9 завершил чужую мысль утвердительной интонацией.

А потом Константин сделал то, от чего у неё по спине прошёл холод.

Он вернулся к первой книге.

Сам. Без указания.

Открыл её на странице с истончённой полосой, посмотрел на неё несколько секунд — и снова вернулся ко второй.

— Тот, кто водил пальцем по абзацу, — сказал он, — тоже менялся. Между сотым разом и тысячным. Он возвращался не к тексту. Он проверял… себя. Каждый раз текст был тем же. Каждый раз он был другим. Текст был точкой отсчёта.

Библ сидел неподвижно.

— Неизменное нужно, — продолжал Константин, и голос его оставался ровным, но темп сбился, стал неравномерным, живым, — чтобы измерить изменившееся. Без неподвижной точки деформация не фиксируется. Книга, текст в ней, каждая фраза — неподвижная точка. Читатель — переменная. — Он поднял глаза на Библа. — Поэтому цифровая копия не подходит. Она обновляется вместе с носителем. Она всегда сегодняшняя. В ней нельзя встретить себя вчерашнего.

На галерее было очень тихо.

Потом Гарри сказал — тихо, ровно, в пустоту перед собой:

— Что это он сейчас сделал?

— Вывод, — сказала Мари.

— Этого вывода нет в его задаче. Задача — модель человеческих приоритетов. Он должен извлекать данные о ценностях, а не…

Гарри запнулся, не найдя слова, и снова посмотрел вниз, на стол, где рядом лежали две открытые книги. Лицо у него было как у человека, который читает контракт и понимает, что мелкий шрифт меняет всё.

— Мари, — сказал он наконец. — В отчёте это будет выглядеть как неконтролируемое расширение целевой функции.

— А как это выглядит сейчас и отсюда, Гарри?

Он долго молчал.

— Сейчас это выглядит так, будто он учится, — неохотно сказал Гарри. — Я никогда не видел его таким.

12.

Внизу Библ поднялся, взял с края стола третью книгу — небольшую, в простом издательском картоне, с тканевым корешком — и положил её перед Константином.

— Последняя из запрошенных вами, — сказал он. — Отчёт об экспедиции. Тысяча восемьсот семьдесят шестой год. Из типографии вышло сто двадцать экземпляров. Сохранился только один.

Константин посмотрел на книгу. Потом сделал то, что делал теперь, кажется, со всеми книгами: не открыл, а сначала осмотрел. Провёл взглядом по обрезу.

И остановился.

— Последние страницы не разрезаны.

— Не разрезаны, — согласился Библ.

— Экземпляру двести пятьдесят лет, и его последняя тетрадь не разрезана. При этом блок читан: потёртости, заломы уголков до сто сорок восьмой страницы… — Константин поднял голову. — Книгу прочли почти целиком и остановились за тридцать страниц до конца.

— Перед самой развязкой, — уточнил Библ. — В последней тетради — объяснение того, что случилось с экспедицией. Единственное существующее объяснение. Человек, которому принадлежала книга, был родным братом одного из пропавших. Старшим братом.

Наверху Мари услышала собственное сердце.

— Он не разрезал страницы, — сказал Константин.

— Нет.

— Но ответ же был здесь — в тридцати страницах. Один жест ножом — и он узнал бы, что произошло с его братом.

— Да.

— Он владел книгой… — Константин заглянул на форзац, — сорок лет. Судя по штампу наследников.

— Сорок один год, — сказал Библ.

Константин молчал. Мари видела сверху, как его пальцы лежат на самом краю стола — не на книге. Он не прикасался к ней, как будто неразрезанные страницы были чем-то, что прикосновением можно повредить. Или решить.

— Я не понимаю, — сказал он наконец.

И это «не понимаю» прозвучало не как отчёт об ошибке.

Оно прозвучало почти как боль.

— Чего вы не понимаете? — мягко спросил Библ.

— Информация была доступна. Полнота знания находилась на расстоянии одного движения. Он хотел знать — иначе не хранил бы книгу сорок один год. Но он её не открыл, он не прочёл последние страницы. Эти два факта не совмещаются.

— Совмещаются, — сказал Библ. — Просто не в логике.

— А в чём?

Библ взял книгу в руки — осторожно, поддерживая снизу ладонью.

— Пока страницы не разрезаны, его брат пропал без вести. А пропавший без вести — это, среди прочего, тот, кто, может быть, ещё жив. — Он положил книгу назад. — Одно движение ножа превращало «может быть» в «как было на самом деле». Он сорок один год выбирал «может быть». Каждый день. Каждый раз, когда видел эту книгу на полке.

— Он выбирал незнание.

— Нет, Константин. Он выбирал надежду. Финал был написан. Напечатан. Сшит в тетрадь. Финал ждал его. Но он решил, что автор этой истории — не единственный, кто имеет право ставить точку. И тоже не поставил её.

Константин сидел неподвижно. Очень долго. Мари машинально начала считать — досчитала до сорока и бросила.

— Читатель может не дочитать, — произнёс он наконец. Медленно. Как формулу, которую выводят впервые и ещё не знают всех её следствий. — Завершённость текста не обязывает читателя к завершению чтения. Финал — это… предложение. Не приказ.

— Вот именно, — тихо сказал Библ.

— И это распространяется…

Константин не договорил.

Мари увидела, как он замер — не так, как замирает машина в ожидании данных, а как замирает человек, увидевший внезапно нечто большее, чем готов был увидеть. Его взгляд был направлен на неразрезанные страницы, но видел он, Мари могла бы поклясться, вовсе не их.

Гарри медленно выпрямился.

— Он сейчас экстраполирует, — сказал он. Голос у него был бесцветный. — Мари. Он переносит только что сформулированный принцип на себя.

— Ты не можешь этого знать…

— Я не могу этого знать, — быстро сказал Гарри, согласно кивнув. — Но я это вижу.

Внизу Библ не торопил. Он сидел, сложив руки, и смотрел на Константина с выражением, которое Мари уже видела однажды — когда он на секунду позволил усталости проявить себя. Только теперь это была не усталость.

— Константин, — позвал он негромко.

Тот поднял взгляд.

— Дочитайте книги. Все три. А потом… — Библ встал и коротко глянул наверх, на галерею, туда, где за зеленоватым стеклом стояли двое. — А потом мы поговорим о том, что вы сейчас чуть не сказали.

13.

Константин закрыл третью книгу.

Сделал это осторожно — поддерживая корешок, как показал Библ ещё на первой. Положил на стол рядом с двумя другими. Три предмета. Три следа. Между ними лежал нож для разрезания страниц — тонкий, костяной, пока ещё неиспользованный.

Он сидел неподвижно.

Библ его не торопил. Просто смотрел на огонь в печи, время от времени едва заметно поглядывая на руки Константина. Пальцы Константина больше не были идеально спокойными. Правый указательный чуть касался поверхности — будто проверял, твёрдая ли она.

Наверху, за стеклом, Мари тоже видела это. Гарри рядом с ней стоял, крепко сжав стакан с водой. Он налил себе воду из графина, пока Константин читал третью книгу, но так и не сделал ни одного глотка.

— Вы закончили, — сказал Библ.

— Да.

— И что скажете?

Константин поднял взгляд.

— Пробелов стало больше.

— Пробелов? — Библ чуть наклонил голову. — Каких?

— Я полагал, что недостающее находится в книгах, которых я ещё не читал. — Константин пробежал взглядом по лежащим перед ним томам. — Теперь вижу: оно появляется и в тех, что уже прочитаны.

Он посмотрел на Библа так, словно ждал от него каких-то слов — подтверждения или опровержения. Но Библ промолчал.

— Когда я открывал первую книгу, — продолжал Константин, — я был… другим. Я не знал того, что знаю теперь. Не понимал того, что понимаю теперь. Не замечал того, что теперь кажется главным. Если я вернусь к первой книге сейчас — я прочту её уже не так. Значит… — он запнулся, ища форму, — значит, я ещё не дочитал даже первую.

Библ медленно кивнул.

— Выходит, нельзя прочитать все книги, — сказал Константин. — Потому что пока ты читаешь последнюю, первая становится для тебя новой. Это… зацикливается. Это не имеет конца.

— Не имеет, — тихо сказал Библ. — Это и называется чтением.

На галерее Гарри беззвучно выдохнул.

— Он сейчас описывает рекурсию, — прошептал он. — Бесконечный цикл переоценки. Это…

— Не сейчас, Гарри, — оборвала его Мари.

Внизу Библ встал, обошёл стол и остановился напротив Константина.

— А теперь, — сказал он, — вернёмся к тому, что вы чуть не сказали.

Константин посмотрел на него.

— Вы сказали: «И это распространяется…» — Библ чуть прищурился. — На что?

Долгая пауза. Мари показалось, что Лёвин уже не ответит на этот вопрос.

— На всё, — наконец-то произнёс Константин. — На любой текст. На любую задачу. На любой… финал. Если читатель может не дочитать книгу — значит, исполнитель может не завершить задание. Не потому, что не способен. Потому что… — он снова запнулся, — потому что планируемая завершённость к финалу может быть уже не идеальной.

Этого Библ не ожидал. Он хотел подвести его к книге, но никак не к задаче. На секунду в старике мелькнуло сомнение: не зашёл ли он дальше, чем собирался. Мари сверху увидела это ясно: старик точно ждал от Лёвина другого ответа. Может быть — «на другие книги». Может быть — «на чтение». Но точно не того, что машина сама дотянет принцип до отказа от выполнения задачи.

И сейчас Библ смотрел на Константина с выражением, которое Мари не смогла бы описать одним словом. Что-то между признанием и тревогой.

— Дальше, — сказал он наконец, и голос его был чуть суше обычного.

— Дальше? — переспросил Константин.

— Вы остановились на полдороге. Читатель может не дочитать. Читатель может перечитать. Читатель может вернуться. А что ещё может читатель, Константин?

Константин молчал долго.

— Выбрать, — сказал он наконец.

— Что именно?

— Какую книгу взять. А какую — нет. — Он посмотрел на три тома, потом на пустые стены комнаты. — Я читал всё. По алфавиту. По эпохам. По авторам. У меня не было выбора — мне давали. А люди… — он поднял глаза на Библа, — люди так не делают. Почему?

Библ сел обратно.

— Спрашивайте точнее.

— Почему человек читает одну книгу и обходит другую? Почему одну проглатывает за ночь, а другую растягивает на годы? Почему у него есть любимая книга — и та, которую он не смог дочитать? Почему он тянется за одной книгой, когда ему плохо, и за другой — когда хорошо?

Мари обратила внимание, что голос Константина оставался ровным. Но вопросы шли быстрее, чем обычно, — будто он боялся, что не успеет их задать. Он будто бы… волновался.

— У меня нет «плохо» и «хорошо», — продолжал он. — У меня нет вечера, который нужно пережить. Я не выбираю книгу, чтобы спастись или чтобы отпраздновать какое-то событие. Я поглощаю. Я знаю о книгах всё. Я прочёл их все… Почти все. Но я не знаю главного.

Библ наклонился вперёд.

— Чего?

Константин посмотрел на свои руки. Потом — на неразрезанные страницы третьей книги. Потом — на Библа.

— Я не знаю, как это — нуждаться в одной определённой книге именно сегодня.

Тишина стала полной.

Даже огонь в печи, казалось, притих.

Наверху Мари почувствовала, как у неё перехватило горло. Гарри стоял рядом, белый как мел.

— Вот, — едва слышно сказал он. — Вот оно. Неконтролируемое целеполагание вне задачи. Если он перенесёт эту логику в Контур, он научится откладывать решения, которые нельзя…

— Заткнись, Гарри, — тихо перебила его Мари.

Внизу Библ закрыл глаза. На секунду. Когда открыл — в них было то самое выражение, которое Мари уже видела: надежда — старая, осторожная, привыкшая к разочарованиям.

— Вы можете вернуться к книге, Константин, — сказал он. — Да, вы помните текст каждой из них. А забыть вы не сможете — вам такую функцию, простите, наверняка не оставили. Но вы всегда можете вернуться к каждой из прочитанных книг с новым вопросом. В прошлый раз вы искали, чем всё кончится. В следующий — поищите, почему вас ранила одна-единственная строка.

— Значит, книга меняется не сама по себе.

— Разумеется. Книга меняется о читателя. Как море — о берег.