Пепельный Договор

– Что вы ищете? – спросила она.

– Загрязнения, – ответила я рассеянно и достала из сумки перчатки – тонкие, с серебристой пылью на пальцах. – Масла, смолы, остатки горелых реагентов. У нас был случай два года назад – в приюте Святой Люции. Горело двенадцать мешков соли. Пламя вышло зелёным. Люди решили, что чудо. А оказалось – химия. Очень похожая на вашу.

Она побледнела.

– Здесь… приют!

– А там был богадельня, – отрезала я.

Пока она переваривала сравнение, я присела у мешков и достала из сумки свой собственный: маленький, весом меньше стандартного, с печатью, идентичной их поддельным, но с одной разницей. На лака я поставила точку чуть глубже и воткнула крошечную пестринку меди в слой воска. Если её попытаться снять, печать расплавится, и латунь даст след на пальцах.

Мешок я положила в середину ряда и чуть сдвинула соседние, чтобы всё выглядело случайным. Настоящие мешки отметила глазу невидимыми, себе – знаком памяти: капля соли в щель между досками пола.

Теперь оставалось ждать.

– Сестра, а ваши поставки когда приходят? – спросила я, склонившись над мешком с видом профессионала.

– После второго колокола, – ответила она. – Тележка из склада Святого Моэна. Мы выгружаем сами, а потом… потом кто-то забирает часть обратно. Сказали – на нужды храма.

Я подняла голову.

– Кто сказал?

Она покачала головой.

– Не наше дело, магистр. Мы – просто руки.

«Руки», подумала я. Отголосок того самого слова, что использовал пленник. Сеть работает языком, который не врёт даже тем, кто им говорит.

Я встала, отряхнула руки и сделала вид, что всё закончила.

– Мешки тронуть нельзя, пока я не выдам разрешение, – сказала я. – Возгораемость – возможна. Устроим малую проверку завтра на рассвете. Только воздух не закрывайте, пусть тянет. И никого сюда до утра.

Она кивнула и перекрестилась.

Я не стала поправлять её жест – пусть считает, что я тоже верю в святых.

Снаружи Тарн уже знал выражение моего лица.

– Вся сцена готова? – спросил он.

– Как стекло перед ударом, – ответила я.

Мы осели в тени переулка напротив. Дым от банных труб всё ещё держался в воздухе, но ветер тянул с храма, и через минуту запах смолы стал ощутимее.

Мы ждали.

Первые два колокола ударили над городом, как пульс. Потом улицы замерли. Сюда не заходят пьяные: храмовый квартал не любит шум. Только иногда скрипел камень – шаги тех, кто уверен, что ночью им никто не аплодирует.

На третий звук – тихий, щёлкающий, как звук ключа, – дверь приюта открылась.

Вошли двое.

Первого я не могла рассмотреть – плащ с низким капюшоном. Второй тащил короткую тележку с доской и короткими ограждениями – именно такую, на какой возят соль. Они вошли без слов. Только один из них произнёс тихо:

– Соль хранит тепло.

В ответ из тёмного коридора возле склада кто‑то сказал:

– Пепел хранит долг.

Код сработал. Замок щёлкнул.

Мгновения длились как капли масла – густо и тяжело. Я видела их через узкую решётку забора и отражение в влажных камнях. Они не зажигали свет. Один шёл к мешкам, другой остался у двери.

Я заметила блеск – медальон. Красный, без точки. Значит, «он» пришёл сам.

Тот, кого пленник называл безликим. Человек с точкой «в голове».

Я сдержала дыхание.

Он достал нож и медленно срезал печать с первого мешка. Лак хрустнул тихо.

Проверил соль пальцами. Провёл по поверхности – сухая, чистая.

Потом – второй мешок.

Тот остался нетронут до самой печати: он просто срезал шнур полностью и поставил печать обратно, будто подтверждал присутствие, не вскрывая содержимого.

И наконец – третий. Мой.

Он провёл пальцами по краю лака, ощутил подушечками меди блеск, которого не видел, и остановился.

Не на долго, но остановился.

В таких остановках слышно мысли.

Потом всё случилось быстро: он достал из-под плаща маленький фонарь с кристальной линзой, направил на печать косой луч. Латунь воскликнула отражением.

Он тихо выругался – не вслух, губами, но я прочла. «Чёртова инспекция».

И… не снял мешок.

Он поменял его местами с соседним, взял тот, что был срезан первым, и кивнул напарнику.

Тот выкатил тележку обратно.

Они вышли и исчезли в направлении старого проезда, где мимо храмовой стены можно попасть к нижним складам.

Пятно на дороге от железных колёс осталось мерзко ровным.

– Почему он не взял приманку? – шепнул Тарн.

– Потому что понял, что в ней ловушка, – сказала я. – Но теперь я знаю, кто проверяет печати перед вывозом. Это не писари, не мастера. Это ревизоры консорциума. Те, кто следит, чтобы ни одно «пламя» не вспыхнуло раньше времени.

– Проверяющие проверяющих, – усмехнулся Тарн. – И теперь они знают, что вы знаете.

– Зато я знаю, где у них сердце, – сказала я. – Дорога ведёт к нижним складам. Туда, где они хранят соль, смешанную со смолой. Если «пламя в пузырях» делают не алхимики, то именно там.

Она подтолкнула решётку, и мы выползли из тени. Воздух снова пах предгрозьем. В приюте лампы погасли. Ночь поняла, что её опять провели, но ещё не решила, кому мстить.

Я подняла мешочек пыли с земли – крупинка лака прилипла к ткани. Маленькая, но настоящая. Значит, он всё-таки коснулся моей метки.

Доказательство не из бумаги, а из пепла: отпечаток прихода, не отлитый в чернилах, а в отражении.

Я сжала находку в кулаке.

– Следующий узел не скрыться, – сказала я тихо. – Узел без печати, дорога без точки. Нижние склады.

Тарн поправил кинжал.

– И что теперь?

– Теперь, – ответила я, – мы станем призраками их маршрута.

И сделаем так, чтобы дорога сама призналась, куда она идёт.

Глава 8. Где дорога прячет лицо

Нижние склады не любят фонари.

Там слишком много людей, которым свет мешает работать, и слишком много людей, которым свет мешает исчезать. Мы шли вдоль нижней кромки города, где камень темнеет от соли, а воздух всегда влажный, как ладони у лжеца. Позади оставались приют и его притворная тишина, впереди начиналась территория, которая кормит Соль-Лиар незаметно.

Тарн держался справа от меня, на расстоянии одного неверного шага.

Он не задавал вопросов, потому что уже понял: когда я молчу, я считаю. Я считала двери, решётки, караульные точки, и самое важное – развилки. У Консорциума язык не в словах, он в выборе поворота.

Нижние склады стояли цепью, как зубы.

Длинные здания без окон, с редкими вентиляционными щелями, с воротами, которые открываются не ключом, а тем, кто знает, когда постучать. Между складами тянулись узкие проходы, где можно идти только по одному, и это всегда удобно тем, кто ждёт гостя с ножом. Я почувствовала запах смолы раньше, чем увидела первый знак: узел из трёх линий, выцарапанный на камне у сливной трубы.

– Вот их грамота, – прошептал Тарн.

Я кивнула.

Мы не лезли к главным воротам, как любители приключений из дешёвых баллад. Мы пошли туда, где груз устаёт: к задним дворам, к площадкам перегруза, к стенам, которые чинят реже, чем ворота. Там всегда есть щель, потому что мир устроен так, что контролировать всё невозможно даже за большие деньги.

У первого двора стоял человек с фонарём.

Фонарь был направлен вниз, на ноги, как у стекольни, и я снова ощутила знакомую деталь: они боятся не лиц. Они боятся следов. Человек скучал настолько тщательно, что скука выглядела работой.

Тарн потянул меня за рукав и показал на крышу соседнего сарая.

Крыша была низкой, обшитой жестью, и по ней можно было пройти, если не шуметь. Я поднялась первой, цепляясь пальцами за холодный край, и на секунду ощутила, как под ладонью остаётся соль. Камень и металл здесь всегда помнят, кто к ним прикасался.

Мы скользнули по жести, как по замёрзшей воде.

Снизу охранник не поднял головы. Люди, которые слишком уверены в своих воротах, забывают смотреть вверх. Это старый закон городов, и я была благодарна, что он работает и против тех, кто пытается купить Соль-Лиар целиком.

На другой стороне двора была дверь без вывески.

Не ворота склада, а маленькая служебная дверь, утопленная в стену. Над ней – вентиляционная решётка, и из неё тянуло тёплым, сухим воздухом. Тёплый воздух в Нижних складах – роскошь, которую держат только там, где делают что-то, что не любит влагу.

– Там, – прошептала я.

Тарн показал глазами вопрос: ломаем или ищем обход.

Я опустилась на колено у двери и провела пальцем по косяку, нащупывая следы не грязи, а привычки. На дереве была протёртая полоса – не там, где берутся руками, а чуть выше, как будто кто-то каждый раз касался не ручки, а шнура. Я наклонилась и увидела маленькое отверстие, почти незаметное.

Отверстие для шнура с печатью.

Они не просто запирали дверь. Они её «подписывали».

Я достала из внутреннего кармана красный шнурок с лаком, который мы нашли на стекольне, и на секунду задержала дыхание. Если это часть их языка, он должен подходить к их замкам так же, как подходит к их накладным.

– Вы же не собираетесь… – начал Тарн.

– Собираюсь, – ответила я.

Я пропустила шнур через отверстие и повела его так, как это делают на мешках: петля, натяжение, поворот. Лаковая печать щёлкнула о дерево мягко, будто нашла знакомое место. Потом я осторожно потянула за шнур вниз, и внутри двери что-то отозвалось – не замок, а маленький рычажок, который отпускают только «правильной» петлёй.

Дверь подалась на ладонь.

Тарн посмотрел на меня так, как смотрят на человека, который только что доказал, что бумага иногда сильнее железа.

– Никогда не спорю с женщиной, которая умеет открывать двери печатями, – прошептал он.

Внутри было темно и сухо.

Мы оказались в узком коридоре, где стены были обиты досками, чтобы держать тепло. В нос ударил запах: смола, соль и что-то ещё, резкое, почти металлическое. Алхимия всегда выдаёт себя третьим запахом, тем, который не похож ни на еду, ни на ремесло.

Я сделала три шага и остановилась.

Под ногами была не доска, а люк, замаскированный под неё. На доске – еле видная отметка: тройной узел и диагональ. Перегруз, но уже не складской, а подземный.

– Вниз, – сказала я.

Тарн присел, поддел край ножом, и люк открылся без скрипа, как будто его смазывали каждый день. Из проёма потянуло тёплым воздухом и ещё сильнее – тем самым металлическим запахом, который напоминает мокрую монету.

Мы спустились по лестнице.

Подвал оказался не просто складом. Это была работающая комната: столы, полки, бочки, ящики, и вдоль стены – ряд стеклянных шариков, подвешенных в деревянных рамках, как фрукты в сушилке. В шариках плескалось тёмное масло, и на каждом был красный лаковый узел.

В углу стоял человек.

Он не заметил нас сразу, потому что был занят: переливал смесь из большой бутылки в маленькую, считая вслух, но не словами, а короткими щелчками языка. На его пальцах были чернильные пятна, и на шее – медальон с красным лаком.

Писарь.

Я почувствовала, как внутри что-то дёрнулось, но не радостью. Он был не добычей, он был ниткой, и нитка может оборваться, если дёрнуть слишком резко.

Тарн сделал шаг, и доска под его ногой тихо хрустнула солью.

Писарь обернулся.

Его лицо на секунду стало пустым – как у человека, который мгновенно перебирает в голове все выходы. Потом он улыбнулся, и эта улыбка была почти уважительной.

– Магистр, – сказал он тихо. – Вы упрямая.

– А вы плохо закрываете люки, – ответила я.

Он бросил взгляд на Тарна, будто оценивая, кто из нас опаснее.

– Вы не понимаете, во что лезете, – сказал он.

– Я уже лезу, – ответила я. – Теперь ваша очередь объяснить, почему вы поджигаете город чужими клеймами.

Писарь не ответил.

Он сделал движение рукой – слишком маленькое, чтобы быть атакой, – и я услышала в глубине подвала щелчок. Механический, сухой. Такой, как в узле тяги на стекольне.

Тарн выругался.

– Выключатель? – спросил он.

– Сигнал, – сказала я.

И сразу стало ясно, что писарь здесь не один. Он не держал оборону, он тянул время, пока придут другие. Сеть всегда работает так: один говорит, другой режет.

Я шагнула к столу и схватила ближайшую бумагу.

Это была накладная, исписанная цифрами и символами. Вверху – тройной узел, ниже – ряды отметок: три штриха, диагонали, точки на разных ветвях. Там же стояли буквенные коды, и среди них я увидела знакомую «S», но теперь рядом были ещё две: «A» и «C».

Не имена. Классы.

Соль, масло, катализатор.

Вот их «драконье пламя»: не чудо и не зверь, а товарная позиция.

– Тарн, – сказала я быстро. – Забирай бумаги.

– А вы? – спросил он.

– Я держу писаря.

Писарь уже отступал к задней двери подвала, узкой, металлической.

Я не бросилась на него в лоб. Я пошла вправо, к ряду шариков, и одним движением сняла один с крепления. Шарик был тёплым, как живой, и в нём плескалось то самое масло, которое умеет работать вместо огня.

Писарь остановился.

– Не уроните, – сказал он, и в голосе впервые прозвучал настоящий страх.

– Почему? – спросила я. – Потому что бахнет?

– Потому что вы не знаете, куда дышит этот подвал, – ответил он.

Я замерла.

Он был прав, и это было самое неприятное: сеть строит свои узлы так, чтобы чужая ошибка становилась их победой. Если я разобью шарик здесь, вспышка может уйти вверх по вентиляции в склад, потом в двор, потом в улицу. Они получат пожар и слух, а я получу ответственность.

Я осторожно поставила шарик обратно.

Писарь улыбнулся уже увереннее.

– Видите, – сказал он. – Вы умная. Поэтому я не хочу, чтобы вы умерли глупо.

– Тогда говорите, – сказала я. – Кто у вас ревизор? Тот, что проверял печати в приюте.

Он рассмеялся тихо.

– Вы думаете, ревизор – человек? – спросил он. – Ревизор – должность. Сегодня один, завтра другой. Важно, что он приходит без точки.

– Важно, что он оставляет след, – ответила я.

Я взяла со стола красный медальон писаря, который лежал рядом с бумагами, и повернула его так, чтобы свет из люка упал на лак. Лак блеснул, и я увидела микротрещины. Такие трещины появляются, когда лак регулярно нагревают и остужают. Когда печать носят рядом с телом, но иногда прикладывают к тёплому металлу, чтобы снять оттиск быстрее.

К металлу замка.

К металлу узла.

– Вы открываете свои двери печатью, – сказала я. – И вы носите печать как ключ. Слишком практично для “простого писаря”.

Улыбка на его лице стала тоньше.

– Я просто умею писать, магистр.

Снова щёлкнуло где-то в глубине, и из бокового коридора раздались шаги.

Тяжёлые. Не один человек. Двое, возможно трое.

Тарн уже сгребал бумаги в мешок, заворачивая их в ткань, чтобы не шуршали.

– У нас компания, – тихо сказал он.

Я посмотрела на писаря.

– У вас есть выбор, – сказала я. – Либо вы говорите сейчас и уходите живым, либо ваши “дороги” решат, что вы слишком много видел.

Писарь моргнул.

На секунду в его лице появилось что-то человеческое, почти жалкое. Потом он выдохнул и сказал быстро, словно вырывая занозу:

– Линия идёт через Солёный Порт. Там главный узел. Там… там счётная комната. Если вы хотите имя, ищите книгу «Синяя ведомость». Её ведут не чернилами, её ведут солью.

– Что значит “солью”? – спросила я.

– Страницы посыпают мелкой солью, – сказал он. – Если лист вырвать, соль осыпется иначе, и будет видно. Это… это защита от таких, как вы.

Шаги приближались.

Писарь уже пятился к двери, но теперь его движение было другим: не бегство, а попытка выжить между чужими ножами. Он хотел уйти от нас так же, как хотел уйти от своих.

– Пароль в счётную комнату? – спросила я.

Он посмотрел на меня с ненавистью, которая была скорее к самому себе.

– «Дорога не помнит лиц», – выдавил он. – А в ответ говорят: «Но помнит вес».

Тарн коротко кивнул: запомнил.

В этот момент боковая дверь подвала распахнулась.

Вошли двое, и воздух сразу стал тяжелее. Оба в простых куртках, без знаков, но двигались так, как двигаются люди, которые знают: их прикроют. Один держал короткий крюк, второй – что-то похожее на тонкую арбалетную рукоять, спрятанную под плащом.

– Уходим, – сказал Тарн, не спрашивая.

Я не спорила.

Мы рванули к лестнице, но первый из них метнул крюк, и он ударил в перила, перекрыв путь на полшага. Не смертельно, но достаточно, чтобы замедлить.

Тарн схватил крюк рукой в ткани, дёрнул, сорвал с крепления и швырнул обратно, не в человека, а в полки с шариками. Он специально промахнулся, чтобы напугать, но не разбить.

Это было умно.

Шарики зазвенели, писарь вскрикнул, и охранники на секунду замерли, потому что даже они не хотели устраивать здесь пожар. Эта секунда была нашей.

Мы вылетели по лестнице вверх.

Снаружи, в коридоре, я ощутила другое: не запах, а движение воздуха. Вентиляция тянула не наружу, а внутрь, как будто подвал – лёгкие, а склад сверху – грудь. Если внизу вспыхнет, вверх пойдёт всё.

Это и было их страховкой: никто не стреляет в комнате, где всё может загореться.

На верхнем уровне нас ждали.

Тот самый охранник с фонарём уже стоял у выхода, и ещё один показался из двора. Они перекрывали коридор, но не бросались. Они считали, что нас загнали.

Тарн резко свернул влево и ударил плечом в стену, где доски звучали пусто.

– Туда, – сказал он.

Я не успела спросить.

Он уже выбил одну доску ногой, и за ней оказался узкий ход – технический, для труб и кабелей. Ход был пыльный, но сухой, и в нём пахло солью так, будто здесь часто тащили мешки, не желая показываться на дворе.

Мы ползли в темноте.

Сзади слышались крики, но они были приглушённые: люди не хотели поднимать шум на Нижних складах, шум здесь стоит денег. Тарн двигался быстро, и я старалась не думать о том, что под нами – подвал с шариками, а над нами – город, который ещё не знает, как близко его держат за дыхание.

Ход вывел нас к другому люку.

Тарн приподнял его на палец, посмотрел наружу и выдохнул:

– Двор порта.

Мы выбрались в тень между двумя штабелями ящиков, где пахло рыбой, мокрой верёвкой и солью, которая здесь не символ, а инструмент. Вдалеке мерцали огни Солёного Порта – не празднично, а рабоче.

Я прижала мешок с бумагами к груди.

Сердце билось так, будто я бежала не по дворам, а по собственной памяти, где огонь всегда рядом. Я заставила себя дышать медленно, чтобы не дать страху сделать меня шумной.

– “Синяя ведомость”, – сказала я. – Счётная комната в порту.

Тарн кивнул.

– И пароль для двери, – добавил он. – Дорога не помнит лиц.

– Но помнит вес, – закончила я.

Мы на секунду остановились, потому что дальше начиналась территория, где у Консорциума не просто склады. Там у них сердце: книги, весы, печати, и люди, которые никогда не берут в руки крюк.

Я взглянула назад.

Где-то за стенами склады продолжали жить, и если бы кто-то сейчас зажёг там свечу не так, как надо, город мог бы получить новую «драконью» историю. Но мы вынесли главное: их язык, их товар и направление.

– Они хотели, чтобы мы бежали по узлам, – сказала я. – Значит, пора ударить не по узлу.

– А по счёту, – сказал Тарн.

Я кивнула.

И в этот момент над портом, далеко и высоко, прошёл звук – не колокол и не свист. Низкий, протяжный, как будто камень сам сделал вдох. Я подняла голову, но не увидела ничего, кроме тёмного неба.

Я не знала, был ли это ветер в трубах или что-то, что давно наблюдает за Соль-Лиаром сверху.

Но я знала одно: мы лезем туда, где даже дороги начинают нервничать.

Глава 9. Но помнит вес

Солёный Порт просыпается раньше города, потому что море не ждёт, пока чиновники натрут перья. Здесь ночь не тёмная – она мокрая: в ней блестят канаты, рыбий бок, доски причалов и чужие глаза. Я шла по кромке складских рядов так, будто имею право на каждый шаг, и именно это право было моим лучшим укрытием.

Тарн держался в стороне, растворяясь между ящиками и тележками. Он умел выглядеть грузчиком, даже когда у него в голове уже выстроен план драки, а под курткой спрятан нож. Я же выглядела тем, кого здесь не любят больше воров: проверяющей.

Бирка пожарной инспекции висела на шнуре, но на этот раз рядом с ней была ещё одна – портовая, с отметкой «контроль веса и опасных смесей». Я не подделывала её вчера ночью – у меня была старая, законная, но давно забытая. В Соль‑Лиаре забытое часто работает лучше нового: его меньше проверяют.

У ворот главного складского ряда стояли двое. Один записывал что-то в книгу, второй держал крюк, которым удобно двигать мешки и неудобно разговаривать.

– Куда? – спросил тот, что с книгой, не поднимая глаз.

– Контрольное взвешивание, – сказала я. Спокойно. – И контроль риска возгорания. После ночных инцидентов по городу.

Он поднял взгляд, увидел бирки и поморщился так, будто я принесла с собой не документы, а насекомых.

– У нас всё по накладным, – сказал он.

– Я не спрашивала, по чему у вас, – ответила я. – Я сказала, что будет.

Он хотел возразить, но я не дала ему времени. Повернула ладонь, показала запись в журнале допуска – короткая строка с печатью, которую я достала из бумаг, вынесенных с Нижних складов. Это была не «разрешительная грамота» и не приказ, а маленькая торговая формальность, но люди на воротах верят формальностям сильнее, чем приказам: приказ можно оспорить, а формальность значит, что где-то уже согласовано.

– Я вам мешаю? – спросила я. – Тогда зовите старшего. И мы оба потеряем время. Я – на бумагу, вы – на выгрузку.

Он посмотрел на очередь тележек за моей спиной и сделал то, что делает порт: выбрал меньшее зло.

– Проходите, – сказал он и отодвинулся. – Но без шума.

Я вошла.

Внутри пахло солью так, что язык становился сухим сразу. Не той солью, что летает по городу и оседает на ресницах, а портовой – тяжёлой, сырой, с живыми кристаллами. Здесь всё мерили весом: товар, доверие, преступление, жизнь. Поэтому слова «контрольное взвешивание» открывали больше дверей, чем любой меч.

Мы шли вдоль ряда, где мешки были сложены в стены, и на каждой стене висел знак: узел, точка, диагональ. Я заставляла себя смотреть не на символы, а на различия в их аккуратности. Там, где метка нарисована быстро, работают люди. Там, где метка выведена как печать, работают системы.

У первой весовой площадки стоял старик с лицом, как у высушенной рыбы, и руками, которые привыкли к гирям.

– Вам кого? – спросил он, даже не удивившись моим биркам.

– Вас, – ответила я. – И ваши весы. Покажите журнал перевесов за последние двое суток.

Старик хмыкнул.

– Перевесы – дело счётной комнаты.

– Тогда мы пойдём туда вместе, – сказала я.

Он прищурился, словно выбирал, стоит ли связываться. Я дала ему повод связаться: вынула из кармана маленький обломок стеклянного шарика и положила на край весов. Красный лак на нём блеснул, как капля крови на белом.

– Это нашли на стекольне, – сказала я тихо. – Хотите, чтобы я написала в отчёте: «портовая цепочка»?

Старик посмотрел на лак так, будто он мог загореться. Потом резко встал.

– Ладно, магистр, – сказал он. – Только вы не сюда пришли весы щупать. Вы пришли чью-то шею мерить.

– Я пришла, чтобы городу не пришлось мерить гробы, – ответила я.

Счётная комната была в конце ряда, за дверью с металлической окантовкой. Дверь выглядела не как вход в кабинет, а как вход в сейф. Перед ней стоял мужчина в простом плаще, без оружия на виду и с выражением лица «я здесь не работаю, я здесь решаю». На шее у него висел красный медальон без точки.

Ревизор.

Я почувствовала, как внутри меня поднимается холод, но лицо осталось ровным. Встреча не была случайной: он либо ждал мою проверку, либо проверял проверку ещё до того, как она началась.

– Ночь для отчётов, – сказал он. – День для весов. Почему вы здесь сейчас?

Я посмотрела на его медальон, как на обычную портовую вещь, и не позволила взгляду задержаться.

– Потому что ночью удобнее прятать «перегруз», – сказала я. – А после того, как в городе сгорают люди с клеймами, я предпочитаю неудобные часы.

Он сделал маленькую паузу. Не чтобы подумать – чтобы оценить, насколько я управляю тоном.

– У нас нет перегруза, – сказал он.

– Тогда вам нечего бояться от моих вопросов, – ответила я.

Он наклонил голову.

– Пароль.

Я не моргнула, хотя сердце попыталось сделать это за меня.

– Дорога не помнит лиц, – сказала я.

Он смотрел так, будто взвешивал не меня, а цену ошибки. Потом произнёс:

– Продолжайте.

– Но помнит вес, – ответила я.

Дверь открылась. Не ключом, не скрипом, а коротким щелчком механизма, который живёт по правилам. Ревизор пропустил меня внутрь и вошёл следом, как тень, которая считает себя хозяином света.