Пепельный Договор

Я не стала вскрывать его здесь. Слишком открыто. Слишком много чужих окон.

Сверху снова мелькнула тень, и я услышала короткий свист – не стражи, другой. Свист, которым переговариваются на расстоянии те, кто привык работать ночью.

Тарн выбрался во двор через минуту, покрытый солью так, будто его выкатали в муке.

– Он ушёл по внутренним крышам, – сказал он, тяжело дыша. – И кто-то прикрыл. Это был не писарь из канцелярии. Это был… – он сплюнул соль. – Это был курьер.

Я показала ему стеклянный шарик.

– А это – письмо, – сказала я.

Тарн прищурился.

– С приманкой?

– С намёком, – ответила я. – Они хотят, чтобы мы бежали за ними. Но теперь я хочу, чтобы они думали, что я бегу туда, куда они указали.

Тарн посмотрел на меня так, будто впервые понял, что я умею не только слушать пепел.

– Куда дальше, магистр?

Я сжала шарик в ладони, чувствуя его холод и хрупкость.

– Туда, где эту смолу разливают, – сказала я. – И туда, где красный лак считают безопаснее крови.

Где-то в городе снова ударил колокол – уже другой, дальний. Ночь не закончилась. Она просто перешла в следующую ставку.

Глава 3. Узел, дорога, соль

Соль на Тарне смотрелась почти комично – если забыть, что минуту назад эта соль пыталась похоронить его заживо. Он отряхивался у стены склада, кашлял, ругался сквозь зубы и всё равно держал голову так, будто это не он выбрался из завала, а завал – из него.

Я стояла под фонарём и смотрела на стеклянный шарик в ладони. Хрупкая вещь. Хрупкие вещи всегда оказываются опаснее тяжёлых, потому что их легко недооценить.

– Не вскрывайте здесь, – сказал Тарн. – Во дворах всегда есть уши.

– Я и не собираюсь, – ответила я.

Я убрала шарик во внутренний карман плаща, туда, где ткань плотнее и где моё тело будет держать его от резких ударов. Потом подняла голову на пожарную лестницу: верхние перекладины терялись в темноте, и где-то там, над нами, уже не было ни следов, ни шансов догнать.

– Значит, они знали, что мы пойдём за ним на склад, – сказала я.

– Они знали, что вы не сможете оставить печать без внимания, – поправил Тарн. – А я не смогу оставить вас одну.

Я посмотрела на него. Люди, которые умеют шутить после соляной ловушки, обычно либо слишком опытны, либо слишком безрассудны. Тарн был и тем и другим.

– Где можно спокойно подумать? – спросила я.

Он оглянулся на двор, на глухие стены, на верхние окна складов.

– Если «спокойно» – это когда тебя не пытаются задушить мешком, то у меня есть место, – сказал он. – Над баней у Решётки Пятой. Там шум воды и пар. Даже если кто-то слушает, он услышит только то, что хочет услышать.

– Веди.

Мы шли не по главным улицам. Главные улицы любят свидетелей и свет, а мне сейчас нужны были тени и привычки. Я отмечала запахи так же внимательно, как чужие лица: смола становилась гуще ближе к мастерским, соль – резче ближе к складам, а горячий минерал каналов поднимался волнами, как дыхание подземного зверя.

Дважды мне казалось, что за нами тянется тень.

Не один и тот же человек – разные, слишком аккуратные, чтобы быть случайными прохожими, и слишком равнодушные, чтобы быть стражей. Я не сказала Тарну сразу. Не потому что хотела проявить храбрость, а потому что страх – как масло: если его пролить, он растечётся и станет скользким для всех.

У Решётки Пятой пахло влажным камнем и мылом. Баня стояла здесь давно, ещё с тех времён, когда город не был уверен, выдержит ли Договор зиму. Из подвала шёл пар, и в нём растворялись шаги. Тарн поднялся по узкой лестнице на второй ярус, отпер дверь ключом, который был слишком старым и слишком уверенным для арендованного жилья.

Комната над баней была маленькой: стол, два стула, полка с бумагами и такой же полкой – с железными предметами, назначение которых лучше не выяснять без необходимости. Окно выходило на дворик, где внизу кто-то ругался на слишком горячую воду.

Тарн закрыл дверь и опёрся на неё спиной.

– Теперь говорите, – сказал он. – Что вы нашли на месте убийства, кроме очевидного.

Я сняла плащ и повесила его так, чтобы внутренний карман был ближе ко мне. Паранойя – это когда ты думаешь, что за тобой следят. Профессия – когда ты считаешь это вариантом по умолчанию.

– Пепел, – сказала я. – Смола. И соль, но не та, которая просто летает в воздухе города. Соль… как груз.

Тарн нахмурился.

– Как вы отличаете?

Я достала флакон с пеплом и высыпала чуть-чуть на чистую часть стола. Серое облачко осело. Среди него блеснули светлые точки.

– В городе соль мелкая, мягкая, с примесью пыли, – сказала я. – Её носит ветер, она забивается в обувь, но она почти не блестит. А эта – с острыми гранями. Её кололи, сушили, сортировали. Её трогали руками в мешках.

Тарн смотрел, как будто я показала ему не соль, а чужую подпись.

– Ладно, – сказал он. – А теперь – письмо.

Я достала стеклянный шарик. В свете лампы масло внутри казалось почти чёрным. Красный лак на свёрнутой бумажке был густым, ровным, как кровь, которую кто-то научился делать аккуратной.

– Они могли подложить яд, – сказал Тарн, уже тянувшись за щипцами.

– Тогда они бы не стали привязывать это к ловушке на лестнице, – ответила я. – Им нужно, чтобы я это прочла. Не чтобы я умерла.

Я взяла нож и поддела каплю лака. Она отломилась неожиданно легко – слишком качественный лак, правильно высушенный, без песка. Торговый, не канцелярский. Канцелярский любит примеси: они делают оттиск «особым», а особое всегда легче проверить.

Я развернула бумажку.

На ней не было слов. Ни координат. Ни имён.

Только рисунок, сделанный чёрными чернилами: тот же тройной узел из линий – но теперь рядом с ним было три коротких штриха, как счёт, и под узлом – маленький прямоугольник, перечёркнутый по диагонали. А ниже – одна буква, выведенная угловато: «S».

Тарн свистнул тихо.

– Это и есть ваш намёк?

– Это и есть их язык, – сказала я.

Я не почувствовала разочарования. Наоборот – удовлетворение, неприятное и ясное. Координаты дают дилетанты и люди, которые уверены, что их не поймают никогда. Настоящие игроки оставляют метки так, чтобы их понял только тот, кому они адресованы, и чтобы в случае поимки исполнитель мог честно сказать: «Я не знал, что это значит».

Я достала из сумки складную карту узлов каналов. Она была старой, с исправлениями на полях, потому что город постоянно перестраивает своё подземное дыхание. Тарн наблюдал, как я разворачиваю её, с выражением человека, который привык к погоням, но не к картам.

– Узел, дорога, соль, – произнесла я вслух, не для него, а для себя. – У них это повторяется.

– Кто «они»? – спросил Тарн.

Я посмотрела на рисунок.

– Те, кто живёт на маршрутах, – сказала я. – И говорит печатями.

Тарн молчал, и это молчание было умнее многих вопросов.

Я положила рядом с рисунком обгоревший уголок бумаги с печатью, найденный у люка Третьей Заслонки. Узлы совпадали, но на обгоревшем уголке точка стояла ближе к одному из изгибов. А здесь, на записке, точки не было вовсе – зато были три штриха.

– Точка – это не украшение, – сказала я. – Это отметка плеча маршрута. Какая ветвь. Куда груз должен уйти.

– А штрихи? – спросил Тарн.

Я провела пальцем по трём коротким линиям.

– Смена, партия, – сказала я медленно. – Или… заслонка.

Тарн поднял бровь.

– Почему заслонка?

– Потому что убийство было у Третьей Заслонки, – ответила я. – И потому что в бумагах стражи заслонки отмечают короткими штрихами – так быстрее на полях. Первый штрих – первая, второй – вторая, третий – третья. Это не изящно. Это практично.

Я перевела взгляд на прямоугольник, перечёркнутый диагональю.

– А это? – спросил Тарн, и в его голосе прозвучало то, что я ценю: интерес без попытки перехватить инициативу.

Я задумалась. Прямоугольник с диагональю – знак «склад закрыт»? «Груз повреждён»? «Вход запрещён»? В торговых накладных много простых символов, которые читаются быстрее слов. Я знала часть, но не все.

Я достала из внутреннего кармана другой предмет: тонкую медную пластинку. Провела по краю стола, не из суеверия, а чтобы успокоить пальцы. Когда мысли становятся слишком острыми, мне помогает холод металла.

– У вас есть хоть одна накладная со складов? – спросила я.

Тарн хмыкнул.

– У меня есть целая коллекция чужих бумажек, которые люди теряют, когда спешат, – сказал он и полез на полку.

Он достал стопку, перевязанную шнуром, и бросил на стол. Сверху лежала смятая квитанция с печатью – не Совета, а торгового дома. Внизу были символы: круг, квадрат, диагональ. Я почувствовала лёгкую дрожь, как всегда, когда случайность начинает выглядеть как закономерность.

Я сравнила знак с записки и знак на квитанции.

– Вот, – сказала я. – Перечёркнутый прямоугольник – «перегруз». Перемещение груза со склада на склад без регистрации через центральный счёт. Так обходят пошлину. Так делают те, кто уверен, что их никто не проверит.

Тарн присвистнул уже громче.

– Значит, они не просто убивают. Они ещё и возят что-то мимо учёта.

– Они возят всё мимо учёта, – сказала я. – И именно поэтому могут позволить себе огонь, который выглядит как дракон.

Я снова посмотрела на букву «S».

– А это? – спросил Тарн.

– «S» – не наша буква, – сказала я. – У нас так иногда пишут «соль» в быстрых пометках. Или «склад». Но здесь слишком… чуждо. Угол, нажим.

Я взяла перо и на чистом листе повторила «S» несколько раз, меняя наклон, скорость, давление.

– Это не школьная привычка, – сказала я. – Это привычка человека, который пишет в иностранных счетах. Или в международных караванных книгах. Там, где используют латинский счётный алфавит, потому что он удобен для цифр и сортов.

– Вы хотите сказать… – начал Тарн.

– Я хочу сказать, что наш курьер работает не на одного мастера и не на одну лавку, – закончила я. – Он работает на сеть.

Я провела пальцем по карте узлов каналов. В городе было три места, где «узлы» сходились так, как на печати: трёхлучевой развязкой. Один – у храмового квартала. Один – у стекольни. Один – у соляных складов, где мы только что были.

– Но почему они прислали записку сейчас? – спросил Тарн. – Если они хотели, чтобы вы пошли по ложному следу, могли бы дать вам что-то красивее.

– Потому что они меня проверяют, – сказала я. – Хотят знать, пойму ли я их язык. Если пойму – они поведут дальше по коридору, который контролируют. Если не пойму – они сделают так, чтобы я выглядела глупо перед Советом.

Тарн усмехнулся.

– Совет и без того найдёт, за что вас укусить.

Я не улыбнулась. Он был прав.

– Три штриха, перегруз, – повторила я. – Это значит: у Третьей Заслонки они уже сделали своё. Теперь – следующий узел, и груз пойдёт «перегрузом» через него.

Я взяла квитанцию и быстро просмотрела нижние строки. Там были обозначены маршруты: узел – дорога – склад. Некоторые коды повторялись. Я выцепила глазами один: «U-9 / R-стекло / S-3». Странное сочетание, но оно зацепило память.

Я закрыла глаза на секунду и представила город как организм. Каналы – как лёгкие. Узлы – как клапаны. Склады – как желудок, куда стекается всё нужное. Если я была бы сетью караванов и хотела бы ударить так, чтобы город заметил, но не смог сразу понять, где именно боль, я бы выбрала место, где сходятся люди, огонь и слухи.

Стекольня.

Стекольня всегда рядом с жаром. Там огонь – легальный. Там люди привыкли к вспышкам и ожогам. Там проще спрятать «собранное пламя» и выдать его за производственную аварию.

– Стекольня, – сказала я.

Тарн поднял голову резко.

– Почему?

Я ткнула в карту.

– Смотрите: узел у стекольни соединён с Третьей Заслонкой боковой ветвью. Ночью по ней гонят тёплый воздух, чтобы сушить формы. А рядом – склад смолы для шихты и смазки. И… – я показала на квитанцию, – торговые дома любят отмечать стекольню как точку перегруза, потому что туда часто возят мелкими партиями. Там легче растворить лишний груз в обычном.

Тарн задумался, и я видела, как в его голове складывается маршрут уже не по символам, а по ногам.

– Если вы правы, – сказал он, – то там будет либо следующая метка, либо следующий труп.

– Или и то и другое, – сказала я.

Я взяла флакон с пеплом и наклонила его над лампой, просто чтобы посмотреть. Свет проходил сквозь стекло, и серые крупинки казались почти живыми. Они не говорили словами, но они уже дали мне две вещи: смолу и соль. Смола ведёт к огню. Соль ведёт к складам. А стекольня – место, где это встречается и выглядит естественно.

Я свернула записку и убрала в отдельный конверт. На конверте написала дату, место, обстоятельства – привычка, которая спасает не раз, когда тебя пытаются убедить, что «ты всё выдумала».

Тарн тем временем подошёл к окну и чуть отогнул занавеску.

– У нас гости, – сказал он.

Я подошла и посмотрела вниз.

Во дворике стояли двое. Один – в простой куртке, другой – в плаще. Они не делали вид, что ждут кого-то конкретного, и именно поэтому выглядели опасно. Тот, что в плаще, иногда поднимал голову, как будто проверял окна, но не задерживал взгляд – профессиональная осторожность.

– Они пришли не за вами, – сказал Тарн. – Они пришли за нами обоими.

Я почувствовала, как холод от пола поднимается по ногам, хотя внизу шумела горячая вода. Они не пытались ворваться. Значит, им не нужно было нас брать. Им достаточно было знать, куда мы пойдём дальше, и, возможно, подтолкнуть туда.

– Мы выйдем не через лестницу, – сказала я.

– У меня есть чердак, – сказал Тарн. – И крыша, которая ведёт к мастерским.

Я кивнула и быстро спрятала карту, флаконы и записку так, чтобы в случае падения ничего не разбилось об ребро.

– Тарн, – сказала я уже у двери на чердак. – На складе они использовали соль как ловушку. Это значит, что они любят инструменты, которые выглядят как случайность.

– Значит, сегодня мы не падаем, – ответил он.

Мы поднялись на чердак, где пахло старой древесиной и паром, который поднимался снизу и делал балки влажными. Через люк на крышу мы выбрались почти бесшумно. Город сверху выглядел иначе: не как сеть улиц, а как сеть возможностей. Где-то вдали светились огни стекольни – неярко, но устойчиво, как сон человека, который работает ночную смену.

Я задержалась на секунду и посмотрела на дымку над узлами каналов. Она стелилась там, где тёплый воздух выходил наружу. Я отметила один узор – тонкую струю пара, которая уходила в сторону стекольни необычно ровно. Не турбулентно. Ровно.

Как механизм.

– Видите? – тихо сказала я.

Тарн прищурился.

– Я вижу пар, – сказал он. – А вы видите, как он врёт.

– Я вижу, где он слишком послушный, – ответила я. – Там кто-то уже готовит заслонку.

Мы двинулись по крышам, ступая осторожно по мокрой черепице. Внизу двое во дворе так и остались стоять, уверенные, что мы выйдем дверью. Иногда самое полезное в чужой уверенности – то, что она делает людей ленивыми.

Когда мы перешли на соседний квартал, я на секунду остановилась и прислушалась. Не ушами – кожей, как это бывает рядом с каналами. Тёплое дыхание города менялось, и я чувствовала, как оно стягивается в направлении стекольни, будто кто-то аккуратно подтягивает невидимую верёвку.

Записка не дала координат, но дала больше: она показала, что они считают меня способной читать их язык. Это означало, что игра началась по-настоящему.

И если я ошибусь, город получит свой удобный ответ: «драконы». А я – место в чужом отчёте, где меня назовут «слишком впечатлительной».

Я не собиралась давать им такую роскошь.

Глава 4. Стекло помнит жар

Крыши вели нас туда, куда я и так смотрела глазами: к ровному свечению стекольни, которое не мигает, потому что печи не умеют моргать. Пар над узлами вытягивался в одну дисциплинированную линию, и чем ближе мы подходили, тем сильнее мне казалось, что город кто-то аккуратно держит за горло – не сдавливает, нет, просто показывает, что может.

Тарн двигался впереди, выбирая тёмные места между трубами и черепицей. Он не оглядывался каждые два шага, но я знала: он слышит меня по тому, как я ставлю ногу. Мы оба молчали, потому что на крышах слова звучат громче, чем хочется, а внизу всегда найдётся окно, которое «случайно» открыто.

Стекольня Соль-Лиара стояла на краю квартала, где дома уступали место дворам и хозяйственным пристройкам. Снаружи она выглядела почти прилично: кирпич, арки, высокий дымоход, вывеска с гербом мастерской. Но приличие кончалось там, где начинались задние двери, и я сразу увидела, что задние двери здесь любят больше.

Внизу, у боковой стены, горел один фонарь. Свет был направлен не на ворота, а на землю перед ними – чтобы видеть ноги. Такой свет ставят не мастера и не стража, а люди, которые ждут ночной груз и боятся, что он убежит.

Тарн показал жестом: вниз нельзя. Он повёл меня дальше по крыше, к месту, где к стене стекольни примыкала низкая пристройка – склад форм и песка. Там черепица была старее, а значит, тише: она не звенит под подошвой, а принимает шаг, как мокрая земля.

– Внутрь через крышу? – прошептал он, когда мы присели за трубой.

– Через воздух, – так же тихо ответила я и кивнула на решётку вентиляции у самого конька.

Решётка была не для красоты: стекольне нужна тяга, чтобы печи дышали, и каналы здесь работали на пределе. Я провела ладонью над металлом и почувствовала движение тёплого потока – ровное, сильное. Но в одном месте поток будто «споткнулся», как если бы внизу кто-то поставил заслонку не по штатной схеме.

Тарн достал тонкий крюк, слишком изящный для его грубых кулаков. Он работал с креплениями решётки так, будто делал это в церквях и на складах одинаково часто. Два поворота – и одна из скоб поддалась, не скрипнув.

– Сначала вы, – сказал он.

– Нет, – ответила я. – Сначала вы. Если внутри ловушка, вы успеете вытащить меня за ворот, а я вас – нет.

Он фыркнул, но спорить не стал. Протиснулся в проём, исчез в тёплой темноте, и через секунду изнутри донеслось короткое: «Чисто». Я опустилась следом.

Вентиляционный короб был узким и пах горячим камнем, мокрой глиной и чем-то сладковатым. Запах был знакомый – не огонь печи, а масло, которое любят добавлять в смеси, чтобы они горели ровно и послушно. Я почувствовала, как у меня в груди сжалось: это был тот же оттенок, что у плаща советника.

Мы выползли на деревянный настил под самой крышей, над главным залом. Внизу шумело производство: глухие удары, шорох песка, звон металла, редкие голоса. Свет шёл от печей и от расплавленного стекла – он был живым, оранжевым, он дышал, и от этого мне стало неприятно в горле, как всегда, когда вокруг слишком много жара.

Я заставила себя смотреть не на огонь, а на людей.

Ночная смена работала быстро и молча. Мастера у печей двигались как танцоры: шаг, поворот, выдох, и длинная трубка выводит из жара каплю расплава, которая выглядит мягкой, но может прожечь кость. У столов стояли помощники, вращали формы, продували, охлаждали. Между рядами ходили двое с фонарями – охрана, но не городская: у них не было знаков стражи, зато на ремнях висели свистки и короткие дубинки без украшений.

– Их мало, – прошептал Тарн.

– И они здесь не для рабочих, – ответила я. – Они здесь для груза.

Мы двинулись по настилу, держась ближе к балкам. Под нами тянулись ряды форм – деревянных и металлических, как сотни раскрытых челюстей. В дальнем углу я заметила другой свет: не печной, а холоднее, почти белый, отражённый. Там стояли большие листы стекла, прислонённые к стене, и они ловили огонь и возвращали его вверх.

Я остановилась. Отражение может быть другом, если понимаешь, кто в нём лишний.

В одном из листов стекла промелькнула тень – не наша, и не тень рабочего. Тень прошла слишком плавно, без суеты, и её фонарь был закрыт кожаным колпаком, чтобы свет не бил по сторонам.

Тарн проследил мой взгляд.

– Есть кто-то ещё, – сказал он одними губами.

– Есть маршрут, – ответила я.

Мы спустились ниже по служебной лестнице, которая вела к складскому коридору. Там было темнее и суше, и звук печей превращался в гул, как море за стеной. На стенах висели таблички с надписями для рабочих, но поверх них кто-то сделал мелкие отметки углём: узел из трёх линий, диагональ, и три коротких штриха.

Не для людей. Для тех, кто проходит быстро и читает знаки, как цифры.

Я коснулась одной отметки пальцем. Уголь был свежий, ещё мажущий. Значит, метку оставили сегодня. Значит, мы пришли не поздно.

Тарн показал на дверь без вывески, просто доска и железная ручка.

– Склад смолы? – предположил он.

Я наклонилась и поднесла к щели между доской и косяком медную пластинку. Тёплый воздух внутри пах не смолой в бочках, а подготовленной смесью – ровной, аккуратной. И ещё там был запах соли, сухой, зернистой.

– Да, – сказала я. – И не только смолы.

Тарн достал отмычку. Я перехватила его запястье.

– Сначала слушаем, – сказала я.

Мы замерли, и я поймала слабые голоса.

– …не здесь, – говорил кто-то низко. – Здесь мастера, они шум поднимут.

– Смена короткая, – ответил второй голос, тоньше. – Три штриха – три заслонки. Сегодня третья была сигналом. Следующая – стекло. Потом – храм.

У меня внутри холодно щёлкнуло. Они произнесли вслух то, что я только что выводила из знаков. Значит, эти двое – не случайные рабочие. Они были частью узора.

– Ключ принесут? – спросил низкий голос.

– Пока рано, – ответил тонкий. – Сначала перегруз. Потом страх. Потом Совет сам откроет двери, которые не должен.

Тарн посмотрел на меня так, будто хотел спросить, всё ли я поняла. Я кивнула. Поняла слишком многое, чтобы не действовать.

Он вставил отмычку, и дверь поддалась с тихим вздохом дерева. Мы проскользнули внутрь.

Склад был небольшим, но забитым. Бочки со смолой стояли у стен, мешки с песком и известью – в углу, а посередине – три деревянных ящика, свежие, без пыли. На каждом – красный лаковый оттиск тройного узла и та самая диагональ «перегруза». У ящиков стояли двое мужчин.

Один – широкоплечий, в рабочей куртке, но руки у него были чистые. Второй – худой, с чернильными пятнами на пальцах, и на шее у него висел красный медальон. Писарь.

Широкоплечий обернулся первым. Его взгляд упал не на мою бирку – на моё лицо. Как будто он уже знал, кто я, и на что похожа моя работа.

– Поздно, – сказал он.

Писарь дёрнулся к ящикам, сорвал крышку с одного и выхватил изнутри стеклянные шарики, такие же, как тот, что я нашла на лестнице. Внутри – тёмное масло. Он сунул их в сумку, слишком привычно.

Тарн бросился вперёд, но широкоплечий шагнул навстречу и перехватил его удар, будто ожидал именно его. Они сцепились молча, быстро, без красивых движений: локоть, плечо, попытка сбить с ног. Тарн был сильнее, но тот другой был подготовлен, как человек, которого учили не драться на кулаках, а задерживать.

Я не смотрела на драку долго. Моё дело – не победить мышцами, а победить временем.

Я подошла к ящикам.

Крышка второго была приоткрыта. Внутри лежал мешок соли – обычный на вид, но на ткани была та же узловая метка. А под мешком – длинная трубка из огнеупорной керамики и маленький металлический клапан, похожий на детали заслонок.

Они собирались не просто устроить «пожар». Они собирались подключиться к дыханию печи и выпустить собранное пламя так, чтобы это выглядело как выброс изнутри. Как «дракон» в стенах стекольни.

Я подняла клапан. Он был тёплым, как будто его недавно держали у огня, чтобы металл расширился. На резьбе я увидела тонкий блеск – смолистый, липкий.

– Кайра! – рявкнул Тарн, и по голосу я поняла: ему тяжело.

Писарь метнулся к двери. Я бросилась наперерез, но худой оказался быстрее, чем выглядел. Он ударил меня плечом, и я почувствовала, как воздух вылетел из груди. Я не упала, потому что ухватилась за край стола, но на секунду всё вокруг стало слишком ярким.

Он выскочил в коридор.

Я рванула следом, не думая. Коридор был узкий, и впереди уже мелькала его тень. Он бежал туда, где отражённый свет стекла делал силуэты двойными, и я на мгновение потеряла его в собственных отражениях.

А потом в зале внизу что-то изменилось.

Не звук – дыхание.

Гул печей стал выше, тоньше, будто кто-то приоткрыл невидимую заслонку. Рабочие ещё не поняли, что это опасно, потому что стекольня привыкла к капризам жара. Но я слышала, как меняется поток: он становился слишком ровным, слишком послушным – как тот самый огонь, который работает, а не живёт.

Я остановилась на полшага, и в этом полушаге был выбор.

Погоня за писарем даст имя и, возможно, путь к тем, кто его послал. Но если я сейчас не вернусь к печам, стекольня получит «аварию», город – слух, а Совет – повод.