Пепельный Договор

Евгений Фюжен

Пепельный Договор

Глава 1. Пепел, который врёт

Пепел всегда пахнет прошлым.

Не тем романтическим «вчера», которое люди вспоминают, когда им скучно, а настоящим – тем, что прилипает к горлу, к рукавам, к мыслям. Я научилась отличать пепел кузницы от пепла свечи, пепел домашнего очага от пепла погребальной чаши. Они говорят разными голосами, и только человек, который слишком долго слушал, начинает слышать, где в рассказе подменили слова.

В ту ночь меня разбудил колокол Узла Третьей Заслонки.

Он не должен был звонить. Третья Заслонка – часть пепельных каналов, где город дышит тёплым воздухом из плато, и где служба стражи обычно скучает, считая минуты до смены. Колокол там для аварий: прорыв горячего потока, обвал, попытка вскрыть запор. Или смерть, которая обещает стать проблемой для всех.

Я накинула плащ на ночную рубаху и вышла в холод.

Соль-Лиар ночью выглядит честнее, чем днём. Днём его фасады притворяются аккуратными: белёные стены, гербы домов, лавки, где продавцы улыбаются так, будто каждую улыбку им выдали по приказу. Ночью город показывает швы: мостки над вентиляционными решётками, мокрый камень, закопчённые арки, и тонкую дымку, которая ползёт по низинам, будто у земли есть собственные мысли.

Пепельные каналы гудели под мостовой, как огромное животное, которое не засыпает.

Узлы каналов отмечены на городской карте символами, но на деле их проще находить по запаху: там воздух всегда чуть суше, а в нём – минерал, похожий на железо и мокрый кремень. Я шла быстро, стараясь не думать о том, почему колокол били так отчаянно. Если стража бьёт колокол, значит, они уже пробовали справиться сами и не смогли.

На подходе к Третьей Заслонке меня остановили.

Два стражника держали поперёк прохода перекладину, как будто это могло удержать беду снаружи. Лицо одного было серым – не от страха даже, а от той пустоты, которая появляется после первого взгляда на невозможное.

– Магистр Вельт? – спросил он, хотя ответ был написан у меня на медной бирке.

Я подняла бирку, чтобы он не тратил силы на сомнения.

– Ведите, – сказала я.

Они вывели меня на площадку над узлом.

Там всегда шумно: решётки втягивают холодный воздух с улиц, а из глубины поднимается тёплый, и они спорят, смешиваются, свистят, как недовольные голоса. Обычно к этому свисту привыкаешь и перестаёшь слышать. Но этой ночью свист казался тоньше, напряжённее, будто каналы тоже ждали моего ответа.

Тело лежало у самой кромки служебного люка.

Человек был одет так, как одеваются те, кто привык, что им уступают дорогу: плотный тёмный плащ, шнуры, аккуратная пряжка. Лицо полуоткрыто – вежливость даже в смерти. Я не знала его лично, но знала тип, а город знал имена таких людей по слухам и по решениям, которые внезапно становились законами.

– Советник Хелвин, – выдавил стражник. – Из канцелярии Архонта.

Я присела на корточки, не касаясь.

Крови почти не было, и это уже было неправильно. Смерть любит оставлять следы. Если следов нет, значит, кто-то их забрал. Или смерть была такой, что следам просто неоткуда взяться.

Плащ на груди был прожжён аккуратной овальной дырой. Края ткани не обуглились, как при обычном огне, а словно скукожились, сплавились, потянулись внутрь. Запах был не «пожарный». Он был… вязкий. Сладковатый, будто от смолы, которую перегрели.

Я почувствовала, как в памяти всплывает слово из старых отчётов: «собранное пламя».

– Кто его нашёл? – спросила я.

– Дежурный по заслонке. Услышал стук по люку, подумал, что кто-то застрял. Открыл – а там… – стражник замолчал, сглотнул. – Мы люк закрыли. Никого вниз не пустили.

Это было правильно.

Я встала и обошла тело по кругу, держась чуть дальше, чем хотелось. Убийство рядом с узлом – это всегда не просто убийство. Это демонстрация. На узел смотрит весь квартал, и каждый звук колокола разносится по мосткам, по рынку, по складам, по храмовым ступеням. Кто-то хотел, чтобы город смотрел.

На правой стороне шеи, чуть ниже уха, темнел знак.

Клеймо, нарисованное огнём.

Оно было похоже на драконью метку – об этом даже стражники говорили шёпотом, когда я подходила. В городе драконов не видели близко уже много лет, но страх – удобная вещь, он не стареет. Клеймо было спиралью с тремя короткими штрихами, и кожа вокруг него выглядела так, будто её не обожгли снаружи, а выжгли изнутри.

Я наклонилась ближе.

На первый взгляд – да, дракон. Так выглядели рисунки в старых договорах, в витражах храмов и в учебниках по истории: знак огня, знак древней силы, знак, под которым люди готовы подписывать бумаги, не читая.

Но у меня была работа, которая не позволяет верить первому взгляду.

Я достала из внутреннего кармана тонкий стеклянный флакон и маленький серебряный совочек. Стражники напряжённо следили, будто я собиралась украсть что-то из тела. На самом деле я собиралась украсть то, что убийца хотел оставить единственным ответом: пепел.

Пепел – самый честный свидетель.

Я собрала немного с прожжённого края плаща и с камня рядом. Пепел был мелкий, почти пудровый. Он легко поднимался на дыхании. Я задержала вдох, закрыла флакон и только потом выдохнула.

Потом достала тонкую медную пластинку с выгравированным кругом – мой «слух». В канцелярии её называют инструментом, стража – колдовством, а я – привычкой. Я провела пластинкой над камнем, где пепел коснулся поверхности, и почувствовала, как тепло от узла тянет в ладонь.

Память огня не приходит словами.

Она приходит ощущением: направления, силы, характера. У обычного пламени есть рывки, как у живого существа, которое то ищет кислород, то получает его и радуется. У драконьего жара – давление, как у ветра в ущелье: он не колеблется, он идёт.

Здесь было иначе.

Здесь было строго, как у механизма. Пламя не «жило». Оно работало.

Я медленно провела пластинкой по кругу, и в голове сложилось первое: источник был не один. Огонь был не дыханием, а смесью. Его собрали и выпустили, как выпускают стрелу.

Я открыла флакон и приблизила его к носу, осторожно, как будто это могла быть отрава.

Смола. И что-то ещё, сухое, кристаллическое.

Я высыпала щепотку пепла на ноготь и посмотрела в слабом свете фонаря. Между серыми крупинками блеснуло несколько светлых точек – слишком чистых, чтобы быть обычной золой.

Соль.

Я подняла глаза на стражника.

– Кто здесь ходит по ночам? – спросила я. – Кроме вас.

– Никто, магистр. Узел охраняется. Только… – он замялся. – До колокола проходил караванный писарь. С печатями. Он говорил, что несёт распоряжение от канцелярии, чтоб проверить заслонки из-за скачков тяги.

Я посмотрела на тело.

Советник из канцелярии Архонта лежал у узла, и «караванный писарь» показывал печати, чтобы пройти. Это звучало почти как шутка, если бы в конце шутки не было трупа.

– Вы видели печать? – спросила я.

– В темноте… красная, на шнуре. Я не разобрал. Он торопился и ругался, что город без тепла останется.

Соль в пепле могла быть случайностью – здесь всё вокруг пропитано солью, город живёт на ней и ею же покрывается, как кожей. Но соль в связке со смолой и с «проверкой заслонок» делала случайность слишком удобной.

Я снова наклонилась к телу, теперь – к прожогу.

Дыра в ткани была слишком ровной. Если бы это было дыхание дракона, края бы рвались, как бумага на ветру, ткань бы горела по волокнам, с капризом. Здесь же всё выглядело так, будто огонь был направлен в точку и удержан ровно столько, сколько нужно.

«Собранное пламя», подумала я снова.

И вдруг мне стало ясно второе: убийца не просто хотел, чтобы все увидели «дракона». Он хотел, чтобы я увидела «дракона». Чтобы расследование пошло туда, куда он заранее проложил дорожку.

Я выпрямилась.

– Тело не трогать, – сказала я. – Ни плащ, ни кожу, ни клеймо. Люк под ним тоже не трогать.

Стражник кивнул слишком быстро, будто боялся, что я передумаю.

– И ещё, – добавила я. – Мне нужен список всех, кто проходил через эту заслонку за последние три дня. Поимённо. С временем. С теми, кто выдал допуск.

Он побледнел.

– Но… допусков мало. Там будут имена.

– Тогда мы наконец перестанем делать вид, что имён нет, – сказала я.

Позади, на мостках, собрались люди.

Они стояли в полутени, будто боялись подойти ближе к узлу, и шептались. Шепот был вязкий, как смола в моём пепле: «драконы», «Договор», «кара». Я увидела женщину в рабочем платке, которая прижимала к себе ребёнка, будто узел мог выдохнуть и забрать его. Увидела старика с рукой на амулете, словно металл мог договориться с огнём.

Страх собирается быстро.

Ему не нужны доказательства. Ему достаточно символа.

Клеймо на шее советника было таким символом. Оно было сделано не для убийства. Оно было сделано для толпы.

Я подошла к одному из стражников и понизила голос.

– Кто уже знает? – спросила я.

– Канцелярия Архонта. Они прислали гонца. Сказали, что… что утром будет собрание Совета.

– Разумеется, – сказала я.

Совет любит утро. Утром люди ещё не успевают придумать свои версии, и им легче дать чужую.

Я вернулась к телу и снова посмотрела на знак.

Если клеймо поддельное, то кто-то либо слишком смелый, либо слишком уверен, что его не поймают. А уверенность – это ресурс. Её дают связи, деньги или власть.

Или логистика, подумала я.

Я поймала себя на этой мысли и почти рассмеялась, но смех не пришёл. Слишком холодно было вокруг узла, несмотря на тёплое дыхание каналов. Слишком много глаз. Слишком много готовых ответов.

Я достала ещё один флакон – маленький, с широким горлом, – и собрала с камня у люка крошечный обрывок.

Это был не камень и не пепел. Это была бумага. Почти сгоревшая, скрученная, но упрямая – как всё, что пытаются уничтожить в спешке.

На ней сохранился уголок печати.

Не герб Совета и не знак стражи. Геометрический узор: узел из трёх линий, замкнутых в круг, и точка рядом, как отметка маршрута.

Караванная метка.

Не официальная, а торговая. Её ставят на мешки и накладные, чтобы груз прошёл по правильной дороге и не исчез по пути. Я видела такие на складах, когда искала причину пожара на соляном амбаре два года назад. Тогда тоже говорили «случайность», пока я не нашла в углях одинаковые узлы на разных мешках.

Я спрятала обрывок в карман так, чтобы никто не заметил.

В этот момент к площадке поднялся человек.

Он шёл так, будто мостки – продолжение его ног, а ночь – продолжение его плаща. Не стражник по выправке и не чиновник по осторожности. У него были коротко стриженные волосы, лицо с резкими скулами и глаза, которые не задерживались на крови, но мгновенно отмечали выходы.

– Магистр, – сказал он. – Я слышал, вас вызвали.

Я узнала его по голосу, хотя мы виделись всего пару раз.

Тарн Клин.

Городской сыщик. Тот, кто умеет найти человека в толпе и тропу на крыше, но не умеет молчать, когда молчание выгодно. Его не любили в канцелярии, зато его уважали на мостках.

– Вас сюда кто пустил? – спросила я.

– Меня сюда пустил колокол, – ответил он. – А ещё – привычка архонтовской канцелярии пытаться спрятать труп под словом «не беспокойтесь».

Он посмотрел на тело, на клеймо, и уголок его рта дёрнулся – не в улыбку, а в злость.

– Они скажут «дракон», – сказал он тихо. – Утром. В полдень. И к вечеру кто-нибудь попытается поджечь посольский камень Договора. Я это уже видел.

– Я тоже, – сказала я.

Я показала ему ладонью, чтобы он не приближался.

– Не топчите, – добавила я. – Здесь пепел.

Тарн поднял руки, как будто сдавался, и остановился.

– Это вы умеете слушать, – сказал он. – А я умею бегать. Скажите, за кем бежать.

Я посмотрела на стражника, который всё ещё держал перекладину и дрожал, будто её тяжесть могла удержать мир на месте.

– Караванный писарь, – сказала я. – С красной печатью на шнуре. Он проходил сюда до колокола.

Тарн кивнул.

– Рынок ещё не уснул, – сказал он. – Писари всегда возвращаются туда, где их кормят. Где-то между соляными складами и лавками смолы.

Я вынула из кармана флакон с пеплом и поднесла к свету.

Кристаллики соли блеснули снова.

– Ищите того, кто пахнет смолой, – сказала я. – И кто не должен был пахнуть смолой возле узла.

Тарн посмотрел на меня, и в его взгляде было то, что редко встречается в городе, где каждый боится показаться слабым.

Согласие.

Не с моей властью. С моей логикой.

– Тогда не стойте, магистр, – сказал он. – Утро придёт быстро.

Я снова взглянула на советника Хелвина.

Его смерть лежала здесь, как камень на дороге, и город уже начал об него спотыкаться. Я знала, что утром меня позовут в Совет и попросят говорить осторожно. Я знала, что мне предложат готовый ответ и попытаются вложить его в мой рот, как монету.

Но пепел врал. А значит, кто-то хотел, чтобы я повторила эту ложь вслух.

Я подняла плащ повыше, закрыла флаконы в кармане и шагнула с площадки.

– Идём, – сказала я Тарну. – Пока убийца не решил, что ему нужен ещё один «дракон».

Глава 2. Ночной рынок не спит

Мы спустились с площадки так быстро, что у меня в ушах ещё звенел колокол, хотя звук давно утонул в камне и тёплом гуле каналов. Тарн шёл впереди, выбирая путь не по улицам, а по привычкам города: там, где ходят те, кому нельзя светиться, всегда есть мосток короче и арка ниже.

Ночь в Соль-Лиаре пахнет не тьмой, а товаром. Смола тянет сладостью, соль – сухой горечью, уголь – тяжёлой правдой. И всё это смешивается в одну струю, которая ведёт к месту, где даже после полуночи шуршат деньги: к Ночному рынку.

Мы не бежали – пока. Бег в городе звучит как признание, а мне нужно было, чтобы нас приняли за обычную пару: следовательницу, которой не спится, и сыщика, которому всегда мало неприятностей.

– Писарь с красной печатью на шнуре… – проговорил Тарн вполголоса. – Такие не работают сами по себе. Это чья-то рука, которая любит порядок в бумагах.

– И любит, чтобы её боялись, – добавила я.

Тарн чуть повернул голову.

– Боялись – да. Но сейчас важнее другое: он показал печать стражникам, а значит, печать либо настоящая, либо очень похожа. Подделать герб Совета сложно, но торговую метку… – он пожал плечами. – Торговые метки подделывают так же часто, как воруют чужой хлеб.

Я коснулась внутреннего кармана, где лежал обгоревший уголок с узлом из трёх линий. Бумага была тёплой, будто всё ещё помнила огонь.

Ночной рынок прятался в котловине между двумя кварталами – там, где улицы проваливаются ближе к решёткам каналов. Над прилавками висели фонари с мутным стеклом, и свет в них был не жёлтым, а сероватым, как будто его тоже посыпали пеплом. Продавцы шептались, покупатели торопились, охранники делали вид, что никого не знают.

Я почувствовала, как город наблюдает. Здесь любая походка – заявление, любая пауза – сделка.

Тарн нырнул в поток людей и вдруг замедлился, как охотничий пёс, который учуял след, но не хочет спугнуть добычу. Его взгляд скользнул по связкам ключей, по рукам с чернилами, по шнурам на шеях.

– Вон, – сказал он почти беззвучно.

Я увидела мужчину у прилавка с сургучом и шнурами. Тот самый тип: не купец, не стражник, не рабочий. Одежда простая, но чистая; руки слишком аккуратные для грузчика. На шее – тонкий шнур, и на шнуре что-то красное, спрятанное под воротом.

Он говорил с продавцом так, как говорят люди, привыкшие отдавать распоряжения, но сейчас – с нервом. Продавец кивал слишком быстро и слишком часто.

Я сделала шаг ближе и поймала запах. Смола – да, но не как от бочки, а как от тонкого масла, которым смазывают деревянные шестерни. И ещё – сухая соль, как будто человек только что держал мешок и не отряхнул ладони.

– Это наш? – спросила я.

– Похоже, – ответил Тарн. – Но не подходите прямо. Если он писарь, то у него глаза быстрее ног.

Я уже знала, что быстрее – страх. Он всегда быстрее.

Человек у прилавка вдруг оборвал разговор, будто услышал слово, которого никто не произносил. Его пальцы скользнули к вороту, проверили красный предмет на шнуре. Потом он повернулся – и на мгновение наши взгляды встретились.

Он узнал меня не по лицу. По бирке, по манере стоять, по тому, как люди вокруг делали невидимый шаг в сторону, чтобы не мешать. Такие мелочи читаются так же легко, как пепел на белом камне.

Он дёрнулся.

Тарн среагировал мгновенно, но слишком поздно для тишины.

Писарь – если это был он – бросил что-то продавцу и рванул в узкий проход между лавками. Люди ругнулись, кто-то вскрикнул, фонарь качнулся. Ночной рынок вздрогнул, как стая птиц, и разлетелся в стороны, освобождая нам коридор для погони.

– Теперь бежим, магистр, – коротко сказал Тарн.

Мы бросились за ним.

Писарь был быстрый и лёгкий, он не толкался – он проскальзывал. Он знал, куда ставить ногу, чтобы не поскользнуться на пролитом масле, где перепрыгнуть через корзины, где просунуться под натянутым тросом. Он бежал так, будто этот маршрут повторял десятки раз.

Я бежала хуже.

Не потому что не умела – я умела, когда нужно. Но пепельные каналы под мостовой давали тепло, и это тепло поднималось мне в грудь, будто кто-то поджигал воздух изнутри. Старый страх не мешал ногам, он мешал дыханию: я всегда слышала огонь раньше, чем видела его.

– Налево! – крикнул Тарн.

Писарь свернул к лестнице на верхний ярус, где мостки шли над решётками и где внизу слышно было, как каналы втягивают воздух. Там пахло минералом, горячим камнем и чужими шагами.

Он оглянулся и, увидев, что мы не отстаём, сделал то, что делают те, у кого есть план: перестал быть беглецом и стал приманкой. Он резко сменил направление и повёл нас к кварталу складов.

Соляные склады всегда выглядят одинаково – длинные здания без окон, с узкими воротами и стражей, которая вежлива ровно настолько, насколько ей платят. Здесь ночью было тише, но тишина была ложной: за стенами шуршали мешки, скрипели тележки, бормотали люди, которые не хотят попасть в чужой отчёт.

Писарь прыгнул через низкую ограду и помчался по дорожке между двумя складами. Я увидела знак на стене: тройной узел, выцарапанный на штукатурке – не герб, не религиозный символ, а метка маршрута. Для тех, кто знает, куда смотреть.

– Он ведёт нас к своим, – выдохнула я.

– Или к тому, кто его прикроет, – ответил Тарн.

В проходе стало темнее. Воздух стал суше. Соль под ногами хрустнула, как тонкий лёд. Я на секунду представила, что это не кристаллы, а обломки чьей-то аккуратной легенды.

Писарь метнулся к воротам, где дежурили двое. Он не стал просить – он поднял руку и показал им что-то на шнуре. Красное блеснуло в свете фонаря.

Стражники у ворот не удивились. Один сделал шаг в сторону, другой потянулся к засову.

Тарн выругался.

– Это не городской пост, – сказал он. – Это складская охрана.

И тогда я поняла третье: этот человек не просто прошёл к Третьей Заслонке. Он проходил везде, где ему нужно, потому что у него был доступ, который покупают не в канцелярии, а в бухгалтерии.

Писарь проскользнул в щель ворот.

Мы не успели за ним: засов рухнул на место, металл ударил о металл, и изнутри щёлкнула защёлка. В тот же миг один из охранников шагнул к нам, держа руку на дубинке, а второй – на свистке.

– Закрыто, – сказал первый. Голос у него был спокойный, как у человека, который привык закрывать двери перед чужими лицами.

Я подняла бирку магистра-следователя.

– У меня дело о смерти советника Хелвина, – сказала я. – Только что внутрь вошёл человек с красной печатью. Откройте.

Охранник взглянул на бирку, как на плохую шутку.

– Здесь не ваша юрисдикция, – ответил он. – Это частная территория.

«Частная» – слово, которым в Соль-Лиаре называют то, что по факту контролирует половину города.

Тарн сделал шаг вперёд, слишком уверенный для просьбы.

– Если вы не откроете, – сказал он, – вы станете последним, кто видел подозреваемого. А это очень неудобно для отчётов.

Охранник усмехнулся.

– Нам отчёты не страшны.

Я почувствовала, как в груди поднимается горячая волна – не от каналов, а от злости. Меня пытались остановить не силой, а формулировкой.

Я перевела взгляд на петли ворот. На металл вокруг защёлки. На камень под ногами. Там, где люди часто хватаются руками, остаётся не только жир и грязь – остаётся пепел микроскопических событий: трение, искра, нагрев.

Я вынула медную пластинку и провела по петле, делая вид, будто просто осматриваю. Металл был чуть теплее в одном месте – там, где его недавно трогали, где защёлка щёлкнула слишком резко.

И в этом тепле была примесь: тонкая, вязкая. Смолистая.

– Тарн, – сказала я очень спокойно. – Он внутри. И он не один.

Тарн понял сразу. Он отступил на полшага – и вдруг резко ударил плечом в охранника слева, не чтобы сбить с ног, а чтобы сдвинуть линию. Тот пошатнулся, второй дёрнулся к свистку.

Я не успела подумать, только действовала.

Я схватила рукав второго охранника и потянула вниз, в сторону решётки канала, где из щелей тянуло тёплым воздухом. Он потерял равновесие, рука с свистком махнула – и свисток выпал, стукнув о камень и отлетев под мосток.

Тарн уже был у засовов. Он работал с ними так, как будто открывал такие ворота половину жизни. Засов поддался, дверь распахнулась, и внутрь хлынул запах склада: соль, пыль, мокрая мешковина.

Мы влетели внутрь.

Склад был устроен как лабиринт из мешков и деревянных перегородок. Свет фонарей создавал коридоры и тупики. Где-то вдали скрипнула тележка, и я услышала быстрые шаги – не один человек, а двое или трое.

Писарь бежал между штабелями, и теперь я увидела его яснее: на воротнике у него была не просто красная печать. Это был круглый медальон с красным лаком, а на лаке – отпечаток узла из трёх линий. Того самого, что я видела на обрывке бумаги.

Тарн почти догнал его, когда справа выскочил человек в рабочей куртке и попытался перехватить сыщика. Тарн увернулся, ударил локтем, не ломая, а отключая, и продолжил.

Я побежала следом, но перед глазами на мгновение вспыхнуло: прожжённая дыра на плаще Хелвина, сладкий запах смолы, соль в пепле. Всё это было здесь, в этом складе, в этих мешках, в этих проходах.

Писарь резко свернул в узкий коридор между стеной и штабелем. Там было темно, и я поняла, что это не случайность – это маршрут. Я замедлилась на долю секунды, потому что темнота в складе бывает разной: обычная – и подготовленная.

– Стой! – крикнула я. – Не туда!

Тарн услышал, но уже влетел в коридор. Раздался короткий металлический щелчок – не громкий, но точный, как подпись.

И вдруг сверху посыпалась соль.

Не мешок порвался случайно – кто-то сорвал крепление, и тонны мелкой соли рухнули вниз, перекрывая проход белой лавиной. Воздух стал сухим, как в печи. Я закашлялась, глаза защипало.

– Тарн! – выдохнула я, закрывая лицо рукавом.

– Жив! – донеслось из-за соляной завесы. – Но он ушёл!

Я рванула к завалу. Соль сыпалась ещё секунды две, потом стихла, оставив передо мной белую стену по пояс. Я пыталась разгрести руками, но соль текла обратно, как вода, только тяжелее и злее.

Где-то слева хлопнула дверь.

Я метнулась туда, туда, где звук был тоньше. И увидела – задний выход: узкая створка, ведущая на служебный двор. Она была приоткрыта, и в щели колыхался холодный воздух.

Я выскочила во двор.

Двор был пустой, но на земле – свежие следы. Соль на подошвах оставляет отпечаток иначе, чем грязь: белая пыль подчёркивает рисунок, как если бы кто-то нарочно захотел, чтобы его путь читали. И всё же отпечатки вели не к улице, а к стене.

К стене, где висела старая пожарная лестница.

Я подняла голову и увидела, как наверху мелькнула фигура. Быстро. Почти бесшумно. И ещё одна – другая, более широкоплечая.

Писарь не был один. И он не был главным.

Я рванула к лестнице, но на нижней перекладине что-то блеснуло. Тонкая нить, натянутая на уровне щиколотки – ловушка для тех, кто бежит, не глядя.

Я остановилась в последний момент.

Внутри у меня всё похолодело: я почти увидела, как падаю, как бьюсь о камень, как теряю секунды – а секунды в таких делах стоят людей.

Я присела, достала нож и аккуратно перерезала нить. К ней был привязан маленький стеклянный шарик, в котором плескалось тёмное масло.

Смолистое.

Я замерла, стараясь не дышать. Такие шарики используют в мастерских, чтобы переносить реагенты. Они хрупкие, но если разбить – запах и след останутся надолго.

Это не просто бегство. Это система.

Я подняла шарик на свет фонаря во дворе. Внутри масла плавала крошечная бумажка, свернутая трубочкой и запечатанная каплей красного лака. Узор на лаке – узел из трёх линий и точка.