ЛУННОЕ ЭХО

Увидев его, Акулина не удивилась. Только кивнула на лавку:

— Садись. Есть будешь?

— Не голоден, — ответил он. — Ты чего носишь?

Акулина вздохнула, опустилась на табурет.

— А ты чего не гонишь?

— Незачем гнать.

Она помолчала, потом сказала:

— Мои тоже на дне. В один год ушли, в один месяц. Сначала сыновья, потом муж. Сердце не выдержало, пошёл за ними следом, да не доплыл.

Фаддей смотрел на неё и видел в её глазах ту же пустоту, что носил в себе.

— Я с ними говорю, — продолжала Акулина. — Каждую ночь. Им легче. И мне легче. А ты молчишь. Нельзя молчать.

— Я говорил, — хрипло ответил Фаддей. — Он не пришёл.

— Придёт. Ты главное не замолкай.

Она встала, достала с полки горшок с кашей, поставила перед ним.

— Ешь. И слушай. Может, сегодня услышишь.

Фаддей ел молча. А когда вышел на улицу, уже стемнело. Луна висела над заливом, огромная, бледная, ещё не стоячая, но уже тяжёлая.

И в тишине ему почудилось дыхание. Чьё-то, рядом.

— Стёпка? — прошептал он.

Никто не ответил. Но свист не вернулся.

В ту ночь Фаддей спал впервые за много месяцев. Без снов, без свиста, без шагов. Просто провалился в темноту и проспал до утра. А когда проснулся, в избе было тихо. Печь давно прогорела, но холода он не чувствовал.

Он встал, подошёл к окну, взглянул на залив. Луна уже сползала с зенита, но всё ещё висела над скалами, большая, белая, внимательная.

— Скоро, — сказал Фаддей вслух. — Скоро придёшь.

Он не знал, откуда это знание. Просто знал. Как знал когда-то, что Степан не вернётся с полыньи.

С того дня он начал ждать. Каждую ночь садился у окна, смотрел на луну и ждал. Он не боялся. Он уже ничего не боялся. Он просто ждал, когда придёт брат и скажет ему то, что должен сказать.

А луна с каждым днём становилась всё тяжелее, всё неподвижнее. Всё ближе подходило время.

Глава IV

В начале ноября в посёлок приехал профессор Меркулов.

Пароход из Архангельска причалил к старой пристани под вечер. На берег сошёл сухой, поджарый человек в очках, с тёмной бородкой и странным прибором, похожим на большой медный циркуль. Он нёс тяжёлый чемодан и озирался по сторонам с любопытством, которое местные сразу окрестили городским.

— Где тут можно остановиться? — спросил он у мужиков, смоливших лодку у причала.

Те переглянулись. Чужой, сразу видно. И говорит чудно. Не по-нашему, но по-русски, только слова выбирает мудрёные.

— К Петру Игнатьевичу ступайте, — сказал старший. — На маяк. Он у нас за старшого, всё про всех знает.

Профессор кивнул и зашагал вверх по тропе.

Пётр Игнатьевич Бесфамильных, смотритель маяка, встретил гостя настороженно, но вежливо. Выслушал, кивнул, пригласил в дом.

— Стало быть, учёный, — сказал он, разливая чай. — Из самого Петербурга? Чего ищете на нашем берегу?

Профессор объяснил: изучает полярные аномалии, световые явления, психологию людей в условиях долгой зимы. Особенно интересует феномен стоячей луны, о котором писали в старых отчётах.

Пётр Игнатьевич усмехнулся.

— Про луну нашу наслышаны? Что ж, дело хорошее. Только учтите: то, что вы увидите, наукой не объяснишь.

— Наука объясняет всё, — твёрдо сказал профессор. — Просто не всё ещё объяснено.

Смотритель покачал головой, но спорить не стал.

— Ещё просьба к вам есть, Пётр Игнатьевич. — Профессор не спеша набил трубку. — На ледник мне нужно, пробы взять, замеры сделать. Не посоветуете проводника хорошего? Только чтоб к зелью не очень пристрастен был. Я и сам не святой, и стакан сам поднесу, с холода или там с устатка. И заплачу, не обижу.

—Есть такой. Фаддей Прокошин. Мужик крепкий, трезвый. В самый раз будет, и окрестности с закрытыми глазами пройдёт. Да и ему сейчас полезно с людьми побыть.

— А что с ним? — спросил профессор.

Пётр Игнатьевич помолчал, раскуривая трубку.

— Брата утопшего носит в себе. Девятнадцать лет уже. Тяжело ему. Может, ваше общество его расшевелит.

Так Фаддей стал проводником профессора Меркулова.

Они встретились на следующий день у избы Фаддея. Профессор подошёл, постучал. Дверь открыл высокий, сутулый мужик с седыми висками и глубоко запавшими глазами. Глаза эти глянули на профессора равнодушно, скользнули по его снаряжению и остановились на лице.

— Проводник нужен? — спросил Фаддей. Голос был глухой, будто из бочки.

— Да. Профессор Меркулов, из Петербурга.

— Фаддей. — Он не протянул руки, только кивнул. — Когда идти?

— Завтра на рассвете, если можно. К западному леднику.

— Можно. Приходите.

И закрыл дверь.

Профессор постоял немного, потом пожал плечами и пошёл обратно на маяк.

«Странный человек, — записал он вечером в дневнике. — Молчалив, замкнут, взгляд потухший. Точно что-то носит в себе. Интересно, что?»

Они ходили в горы три дня.

Фаддей водил профессора по западному склону, указывал тропы, называл имена скал и бухт. Говорил только по делу, на вопросы отвечал односложно. Профессор записывал, щупал камни, брал пробы, бормотал что-то про себя.

На второй день, заночевав в охотничьей избушке, они сидели у костра. Профессор решил попытаться разговорить проводника.

— Вы здесь всю жизнь живёте, Фаддей?

— Всю.

— И никогда не хотели уехать? В город, например?

Фаддей долго молчал, глядя в огонь.

— Брат хотел, — сказал наконец. — Уехать хотел. В Архангельск.

— А вы?

— Я не хотел. Здесь остался.

Профессор ждал продолжения. Но Фаддей замолчал и больше не проронил ни слова до самого утра.

Профессор Меркулов вёл дневник каждый вечер. Записывал наблюдения, координаты, образцы пород, но между строк проступало другое, то, что он не решался доверить бумаге.

«Сегодня опять думал о Фаддее. Что он носит в себе? Девятнадцать лет вины, это слишком много для одного человека. Наука учит нас, что время лечит, но здесь, на Севере, время течёт иначе. Оно не лечит, оно консервирует. Как соль».

Он вспоминал свою мать, её рассказы о деде-священнике, который верил в чудеса. В Петербурге эти рассказы казались ему наивными суевериями, пережитками тёмного прошлого. Но здесь, в этой ледяной пустыне, где луна висела над скалами как живое существо, всё виделось иначе.

Однажды вечером, вернувшись с очередного похода, Меркулов зашёл на маяк к Петру Игнатьевичу. Старик сидел за столом, перебирал старые бумаги.

— Чай будешь? — спросил он, не оборачиваясь.

— Буду, — ответил профессор.

Они пили чай молча. Потом Пётр Игнатьевич сказал:

— Ты всё пытаешься объяснить, учёный человек. А оно не объясняется.

— Всё объясняется, — возразил Меркулов. — Просто не всё ещё объяснено.

— Ну-ну, — усмехнулся старик. — А ты вот что скажи: откуда, по-твоему, эхо берётся? Ну, обычное, которое в горах?

— Звук отражается от препятствий. Физика.

— А если нет препятствий? Если звук уходит в пустоту, а возвращается? Что тогда?

Меркулов задумался.

— Не знаю, — признался он. — Может быть, атмосферные аномалии.

— Аномалии, — повторил Пётр Игнатьевич. — А у нас тут, барин, не звук возвращается. У нас чувства. Вина, любовь, страх. Ты это объяснишь своей физикой?

Профессор молчал.

— То-то, — сказал старик и подлил чаю.

В ту ночь Меркулов долго не мог уснуть. Лежал в своей каморке, слушал, как за стеной ворочается Фаддей, и думал о словах смотрителя.

«Чувства, — повторял он про себя. — Эмоции. Материализованные эмоции. Если это правда, то вся наука летит к чёрту».

Он вспомнил лекции в университете, своих коллег, которые с пеной у рта доказывали, что всё в мире подчинено строгим законам. А если есть то, что эти законы нарушает? Если есть то, чего нельзя измерить приборами?

Он зажёг свечу, достал дневник и записал:

«Сегодня понял: я боюсь не того, что увижу эхо. Я боюсь, что не смогу его объяснить. И тогда вся моя жизнь к чёрту».

Отдыхая после очередного выхода, профессор проснулся от странного чувства. Ему показалось, что в избе кто-то есть. Он встал с кровати, вышел в горницу.

Фаддей сидел у окна и смотрел на луну. Лицо его в холодном свете казалось вырезанным из камня.

— Не спится? — спросил профессор.

Фаддей не ответил. Только спросил, не оборачиваясь:

— Ты веришь, барин, что мёртвые могут возвращаться?

Меркулов помолчал, подбирая слова.

— Как учёный — нет. А как человеку иногда мне кажется, что я слышу голос матери. Но это память, Фаддей. Игра уставшего мозга.

— А если не игра? — Фаддей повернулся к нему. В глазах его было что-то такое, от чего профессору стало не по себе. — Если они приходят по-настоящему? Не во сне, а вот так, за окно?

— Тогда, — Меркулов надел очки, будто они могли защитить его от этого разговора, — тогда нам придётся переписывать все законы физики.

«Переписывать законы, — думал Меркулов, глядя на застывшее лицо проводника. — А если законы писаны не нами? Если есть то, что мы никогда не сможем объяснить, а можем только засвидетельствовать? Что тогда?»

Он тряхнул головой, отгоняя мысли. Наука. Только факты.

— Законы, — усмехнулся Фаддей. — У нас тут свои законы, барин. Луна открывает ухо, и всё тайное становится явным, наружу лезет.

Профессор хотел возразить, но не успел.

В окно тихо, но отчётливо постучали.

Фаддей вздрогнул. Меркулов вскочил, схватил лампу, поднёс к стеклу.

За окном никого не было. Только лёд, снег и лунная дорожка, уходящая в темноту.

— Показалось, — сказал профессор.

— Нет, — ответил Фаддей. — Он пришёл.

Глава V

В ночь на 28 ноября Фаддей закричал во сне.

Меркулов спал чутко. Сказывалась привычка, выработанная в долгих экспедициях, когда каждую минуту ждёшь обвала или нападения зверя. Он вскочил, нашарил очки, керосиновую лампу. Свет выхватил из темноты бревенчатые стены, печь, стол и Фаддея, стоящего посреди комнаты босиком, в длинной холщовой рубахе.

Проводник смотрел в окно. Лицо его было белее снега за стеклом. Губы шевелились беззвучно.

— Фаддей, — Меркулов шагнул к нему, поднял лампу выше. — Что случилось?

Фаддей не обернулся. Он смотрел на окно, на заледенелое, покрытое причудливыми узорами стекло, и профессор проследил его взгляд.

С наружной стороны, на матовой поверхности, отчётливо проступил след.

Отпечаток человеческой ладони. Пятерня, растопыренные пальцы, чуть согнутые, будто тот, кто стоял за окном, прижимал ладонь к стеклу изо всех сил.

А за окном, за этим тонким, хрупким барьером, в густом, почти осязаемом лунном свете стояла фигура.

Фигура была мокрая. С неё стекала вода, замерзая на лету, и каждая капля, падая на подоконник, звенела тонко и жалобно, будто маленький колокольчик. Лохмотья висели клочьями, холщовая рубаха прилипла к телу. Лицо было мокрым, распухшим, с белыми, незрячими глазами. Но это было лицо Фаддея. Точная копия, только вывернутая наизнанку, выпившая всю его боль за девятнадцать лет.

Фаддей смотрел на него и не мог отвести взгляд. В голове билась одна мысль: «Это я. Это я, если бы утонул тогда. Это я, каким меня видит Стёпка».

— Боже мой, — прошептал профессор.

Фигура снова ударила в стекло. Сильнее. И ещё. И ещё.

С каждым ударом Фаддей вздрагивал, будто его били наотмашь. Из угла его рта потекла тонкая струйка крови. Он прокусил губу, стараясь не закричать. Каждый удар отдавался в груди тяжёлым толчком. Камень, что рос в нём девятнадцать лет, пульсировал в такт, готовый разорвать его изнутри.

— Не подходи! — крикнул Меркулов. — Это галлюцинация! Массовая истерия!

Он схватил ружьё, висевшее на стене. Заряжено оно было ещё с осени, на всякий случай, от волков. Профессор вскинул его, прицелился в стекло. Палец лег на спуск.

И тут он остановился.

Он, Владимир Сергеевич Меркулов, приват-доцент кафедры физической географии, автор двух монографий, член Географического общества, стоял посреди чужой избы на краю света, держал ружьё и собирался стрелять в то, чего не существует. Или существует. Он не знал. И это было хуже всего.

Он опустил ствол.

— Фаддей, — сказал он хрипло. — Скажите мне. Это ведь... вы что-то видите. Что именно?

— Брата, — ответил Фаддей, не отрывая глаз от окна. — Это брат мой. Степан.

— Но его нет.

— Есть.

Фигура за стеклом перестала стучать. Она стояла и смотрела. Просто смотрела, и в этом взгляде была вся та тоска, которую Фаддей носил в себе девятнадцать лет. Ничего больше. Никакой злобы, никакой мести. Только тоска. И ожидание.

Фаддей шагнул к окну.

— Не надо! — Меркулов рванулся к нему, схватил за руку. — Не подходите. Мы не знаем, что это.