Читать книгу Алтарь тела (Евгений Чёрный) онлайн бесплатно на Bookz (3-ая страница книги)
Алтарь тела
Алтарь тела
Оценить:

5

Полная версия:

Алтарь тела

Ночная трасса М-4 встретила их теплым, плотным ветром, пахнущим асфальтовой пылью, спелой амброзией и далеким Черным морем. За окнами мелькали силуэты тополей, редкие светящиеся мачты автозаправок и вереницы тяжелых дальнобойных фур с номерами со всей страны. В салоне машины царила смесь запахов дешевого табака, ароматизатора «Елочка» и волнующего ожидания неизвестности.

Около четырех утра они затормозили у круглосуточного придорожного кафе под Невинномысском, чтобы заправить бак и дать передохнуть кипящему мотору «Лады». Макс ушел внутрь заправки добывать сосиски в тесте и растворимый кофе в пластиковых стаканчиках.

Артём и Соня остались стоять у капота, глядя на горизонт, где над бескрайней степью начинала разгораться тонкая, нежно-розовая полоса кавказского рассвета. Воздух в предгорьях был удивительно прозрачным, свежим, напоенным ароматами чабреца и холодной росы.

«Ну как ты, беглый пророк?», негромко спросила Соня, подходя к нему вплотную и пряча озябшие пальцы в глубокие карманы его старой джинсовой куртки.

«Странно», честно признался Артём, глядя на ее острый, тонкий профиль в лучах утренней зари. «У меня за спиной тридцать два года понятной, предсказуемой жизни. Была семья, была работа в баре, были какие-то иллюзии стабильности. Сейчас у меня нет ничего: ни дома, ни денег, кроме семидесяти тысяч на кредитной карте с диким процентом. Мой сын Даниил, наверное, презирает меня. За мной охотится майор Степанцов. Полный, абсолютный жизненный крах».

«Глупый ты, Воронин», Соня подняла на него глаза, и в их зеленой глубине блеснули такие яркие, теплые искры, что у Артёма перевернулось все внутри. «Ты только сейчас начинаешь жить по-настоящему. Стабильность: это иллюзия для мертвецов. Тебе больше не нужно притворяться хорошим мальчиком. Ты свободен. Свободен петь то, что чувствуешь. Свободен любить без оглядки на чужие протоколы. Свободен быть собой».

Она приподнялась на носочках своих стоптанных ботинок, обняла его за шею обеими руками и прижалась своими губами к его губам.

Этот поцелуй не имел ничего общего с дежурной лаской уставших любовников. Это была вспышка сверхновой: горькая от крепкого кофе, сладкая от гранатовых зерен, жадная, яростная и спасительная одновременно. В нем слились воедино весь пережитый ночной страх, ярость восстания против серости, бешеное телесное влечение и то щемящее, пронзительное чувство родства душ, которое выпадает человеку, быть может, один раз за всю жизнь. Артём сжал ее талию, прижал ее хрупкое, горячее тело к себе, чувствуя, как сквозь тонкую ткань рубашки бьется ее сердце: часто, гулко, в унисон с его собственным.

Мир вокруг перестал существовать. Не было больше майора Степанцова, не было повесток, не было долгов: были только рассвет над степью, вкус ее губ и бесконечная глубина неба.

Когда они наконец разомкнули объятия, Соня тяжело дышала, ее зрачки были расширены на весь глаз.

«Вот за это стоит умереть. И за это стоит жить», прошептала она, утыкаясь носом в его ключицу. «Поехали дальше, мой бог. Впереди граница».

К полудню боевая «Лада» Макса вползла на Военно-Грузинскую дорогу. Впереди вздымались исполинские, уходящие в облака скалы Дарьяльского ущелья. Бурный Терек ревел внизу, разбивая мутные серые волны о базальтовые валуны. Очередь на пропускной пункт Верхний Ларс растянулась на добрых полтора километра, но Макс, высунув в окно руку с татуировкой десантных войск, уверенно объехал пробку по обочине, подрулив прямо к шлагбауму нейтральной полосы.

Таможенный офицер с каменным лицом долго изучал загранпаспорт Артёма, то и дело сверяясь со служебным монитором в своей бронированной будке.

«Воронин Артём Сергеевич? Цель поездки в Грузию?»

«Творческая командировка, фольклорные исследования в области полифонического пения», не моргнув глазом заявила Соня с заднего сиденья, натянув самый невинный вид гимназистки отличницы.

Пограничник подозрительно прищурился, посмотрел на чехол с гитарой, на канистру с гранатовым соком, затем снова на монитор. На секунду Артёму показалось, что сейчас из динамиков взревет сирена и дорогу перекроют автоматчики.

ЩЕЛК.

Тяжелый штамп с датой звонко опустился на чистую страницу паспорта.

«Проезжайте. Не задерживайте движение».

Шлагбаум медленно пополз вверх. «Лада» дернулась, преодолела пограничный мост и выкатилась на нейтральную территорию.

Артём обернулся и посмотрел назад сквозь пыльное заднее стекло: старая жизнь с ее унылыми хрущевками, протоколами допросов и ханжеским судом осталась позади, за каменной стеной Кавказских гор. Впереди расстилалась чужая, солнечная земля, неизвестность и весь огромный, манящий мир, который им суждено было покорить.

Поездка через Ставрополье и Кабардино-Балкарию запомнилась Артёму как непрерывная цепь дорожных приключений.

Под Пятигорском у баклажановой «Лады» Макса предательски засвистел ремень генератора, а датчик температуры охлаждающей жидкости зашкалил в красную зону. Машина чихнула, выстрелила клубом пара из-под капота и заглохла прямо напротив круглосуточного придорожного шашлычного павильона «У Карена».

Из павильона, привлеченный грохотом, неторопливо вышел сам хозяин: могучий, седовласый армянин в белоснежном фартуке, с шампуром сочного бараньего люля-кебаба в руке.

«Вай, дорогие, что за шум посреди ночи?», прогудел он, оглядывая дымящуюся машину. «Мотор кипит, девушки в очках ночью гуляют, парень с гитарой грустный, как осенний дождь в Ереване! А ну-ка открывайте капот, сейчас дядя Карен все починит!»

Пока Карен и Макс орудовали разводными ключами, щедро заливая радиатор колодезной водой и перетягивая патрубки синей изолентой, Карен усадил Артёма и Соню за деревянный стол под виноградной лозой, поставил перед ними кувшин молодого домашнего вина, блюдо с пылающим мясом, свежую кинзу и лаваш:

«Кушайте, дети мои. В дорогу без еды нельзя. Куда путь держите?»

«В Грузию, дядя Карен», тихо ответила Соня, беря горячий лаваш. «От несправедливости бежим».

Карен внимательно посмотрел на Артёма, потом на Соню, покачал головой и положил свою тяжелую, горячую ладонь на плечо музыканта:

«Слушай меня, дорогой. Я тридцать лет людей кормлю. Всяких видел: генералов, бандитов, судей, коммерсантов. У всех глаза голодные, злые, будто они вечность собираются жить. А у вас глаза чистые. Береги эту девочку, парень. Если женщина готова ехать с тобой в ночь на кипящей „Ладе“: она твой ангел. Держи ее крепко и ничего не бойся. Тот, кто любит, всегда сильнее того, кто судит».

Эти простые слова старого шашлычника отозвались в сердце Артёма теплее любых философских трактатов. Когда машина была починена, Карен наотрез отказался брать деньги за ремонт и мясо, лишь сунул в руки Соне головку домашнего сыра сулугуни и перекрестил их вслед.

Перед самым Владикавказом дорога пошла круто вверх, запетляла среди лесистых склонов. В окнах открылись величественные панорамы: огни ночного города внизу казались россыпью золотых монет, брошенных на черное бархатное покрывало долины.

Макс крутил баранку, насвистывая мотив «Smoke on the Water», и периодически хлопал ладонью по приборной панели «Лады»:

«Держись, ласточка, еще сорок километров серпантина, и мы в другой стране. Артём, ты хоть понимаешь, что мы творим? Нас ведь объявят в розыск. Степанцов не успокоится, пока не нарисует нам участие в международном заговоре. Ты готов быть диссидентом?»

«Макс, я десять лет был образцовым гражданином», ответил Артём, глядя в боковое зеркало на удаляющиеся равнины. «Платил налоги, брал кредиты, улыбался начальникам, слушал нотации жены. И к чему это привело? К пустоте. Лучше быть беглым музыкантом с чистой совестью, чем примерным покойником при жизни».

Соня дремала на его плече, свернувшись калачиком на узком переднем сиденье. Ее рука во сне крепко сжимала его пальцы, словно боясь отпустить даже на секунду. Артём погладил ее рыжие кудри, чувствуя, как внутри разливается незнакомое, щемящее чувство абсолютной нежности и готовности защищать эту хрупкую бунтарку до последнего вздоха.

Вспоминая свои смены в баре «Ржавый гвоздь», Артём часто ловил себя на мысли, что ночной бар: это лучшая социологическая лаборатория для изучения крушения человеческих связей. Туда приходили люди всех мастей: от молодых юристов в приталенных пиджаках до спивающихся преподавателей сопромата. И все они заказывали алкоголь по одной и той же причине: трезвому человеку невыносимо тяжело признаться в собственной уязвимости.

«Знаешь, Воронин», говорил ему постоянный клиент, грустный майор таможенной службы в отставке по имени Виктор Палыч, медленно потягивая виски со льдом. «Мы всю жизнь строим вокруг себя бетонные заборы. Забор на даче, забор в голове, забор в постели с собственной женой. Боимся, что кто-то увидит, как нам больно или как сильно мы хотим тепла. А потом за этим забором человек тихо умирает от удушья, и никто даже не замечает, что за оградой уже три года никто не живет».

Артём кивал, протирая бокалы вафельным полотенцем. Тогда он думал, что Виктор Палыч просто пьяный философ-неудачник. Но когда Катя захлопнула дверь их общей квартиры, забрав сына, Артём понял: он сам построил точно такой же забор, а теперь сидит за ним в полном одиночестве.

И тут на его пороге появилась Соня со своим карамельным сердцем и канистрой гранатового сока. Она не стала перелезать через забор. Она просто снесла его к чертовой матери своим смехом, своей наглостью и абсолютной верой в то, что жизнь стоит того, чтобы гореть в ней дотла.

### Кубанские тени: Память о несбывшемся

Артём вспомнил свой самый первый концерт в далеком двенадцатом году. Это был подвал заброшенного завода измерительных приборов на улице Зиповской: сырой бетон, ржавые трубы, запах дешевого пива и старых усилителей «Венец». Ему было двадцать лет, в кармане звенела мелочь на пачку сигарет, а в груди клокотало такое количество нерастраченной ярости, что казалось: ударь по струнам чуть сильнее, и рухнут несущие балки здания.

Его отец, полковник танковых войск Сергей Николаевич Воронин, на концерт не пришел. Он вообще считал музыку блажью для дезертиров и тунеядцев.

«Настоящий мужчина должен носить погоны или строить мосты», говорил отец, аккуратно складывая армейскую газету «Красная звезда». «А лабать на гитаре перед патлатыми бездельниками: это позор фамилии. В тридцать лет оглянешься назад: ни выслуги лет, ни ведомственной квартиры, одни мозоли на пальцах».

Отец умер пять лет назад, так и не дождавшись, пока сын «поумнеет». И в глубине души Артёма всегда жила эта заноза: глухое, неизбывное чувство вины перед родителем, чьи ожидания он обманул.

Соня, слушая его ночную исповедь на кухне перед той самой старой клеенкой, лишь покачала головой:

«Твой отец защищал границы государства, Артём. А ты защищаешь границы человеческой души. Это гораздо опаснее и тяжелее. Государство дает форму, паек и пенсию. А за защиту души платят травлей, непониманием и одиночеством. Но если бы все строили только танки и заборы, ради чего тогда вообще стоило бы жить?»

Она подошла к окну, посмотрела на темные громады девятиэтажек, спавших под душным кубанским небом:

«Посмотри на эти окна, Воронин. В каждом окне живут люди, которых родители учили быть удобными, послушными и незаметными. Их учили терпеть нелюбимую работу, терпеть холодную постель, терпеть убогую жизнь ради приличий. Мы разобьем эти стекла. Мы заставим их вспомнить, каково это: дышать полной грудью».

### Краснодарский эпилог: Разговор перед прыжком в бездну

В полночь, пока Макс ковырялся в моторе своей боевой «Лады», натягивая ослабший ремень генератора, Артём и Соня стояли на балконе девятого этажа.

Перед ними расстилался ночной Краснодар: море желтых и оранжевых огней, уходящее к темной полосе поймы реки Кубани. Где-то вдали мерцали неоновые вывески торговых центров на улице Дзержинского, по мосту через реку лениво ползли огоньки дальнобойных фур.

«Знаешь, Воронин», тихо сказала Соня, опираясь локтями на ржавые перила балкона. «Большинство людей умирают задолго до того, как остановится их сердце. Они умирают в тот день, когда решают, что их мечты: это глупость, а правила приличия: это закон вселенной. Они соглашаются на тусклую работу, соглашаются на равнодушный секс по субботам, соглашаются на вежливую ложь близким. А потом смотрят в зеркало в сорок лет и не могут вспомнить, куда делся тот огонь, который когда-то жег им ребра».

Артём подошел сзади, положил руки ей на талию. Ее тело было теплым, упругим, полным живой пульсирующей силы:

«Я был одним из них, Соня. Десять лет я аккуратно складывал рубашки, носил жене кофе в постель и боялся признаться себе, что задыхаюсь в этой стерильной чистоте. Если бы ты не пришла той ночью: я бы просто угас».

«Ты не угас бы, дурак», она повернулась в его объятиях, заглянула в глаза своими зелеными колдовскими омутами. «Твой огонь просто спал под слоем пепла. А я: всего лишь сквозняк, который раздул этот костер. Но теперь мы горим вместе. И этот пожар не потушит ни один майор».

Она прижалась своими губами к его губам: жадно, глубоко, отдавая все тепло своего юного бесстрашного сердца. В этот миг Артём понял: он оставляет позади не просто город и квартиру. Он оставляет позади свою прежнюю, робкую половину жизни.

### Городские лабиринты: Перед рассветом

Утром накануне памятной ночи Артём шел через Сенной рынок Краснодара. Воздух звенел от криков торговок, аромата свежего укропа, соленых бочковых помидоров и жареных семечек.

Он остановился у прилавка с сухофруктами, где седой адыг в каракулевой папахе аккуратно взвешивал на старых чашечных весах сушеный инжир и темный кубанский изюм.

«Слушай, парень», сказал старик, глядя на помятое лицо Артёма своими проницательными карими глазами. «Ты ходишь так, будто несешь на плечах мешок с речными камнями. Сбрось этот мешок. Человек не создан для того, чтобы быть вьючным ослом для чужих обид. Земля под ногами теплая, небо вверху синее: живи и радуйся, пока ноги носят».

Артём тогда лишь молча кивнул, сунув в карман кулек с сушеным инжиром. Но эти простые слова старого горца запали ему в память. Весь этот город: с его шумными базарами, душными трамваями, бесконечными очередями в МФЦ и усталыми лицами: казался ему гигантским муравейником, где муравьи забыли, зачем они вообще строят свой муравейник.

И когда Соня постучала в его дверь, он уже был внутренне готов к тому, чтобы сделать этот шаг. Шаг в неизвестность. Шаг навстречу ветру.

### Краснодарские реликвии: Перед закрытием двери

Собирая чехол с гитарой, Артём бережно упаковывал свои старые педали эффектов.

Среди них был винтажный зеленый овердрайв Ibanez Tube Screamer восемьдесят пятого года выпуска: потертый, с облупившейся краской по углам, купленный им на барахолке у старого рокера за копейки еще в студенческие годы. Рядом лег тяжелый металлический блок фузза Electro-Harmonix Big Muff, издававший тот самый утробный, сырой, скрежещущий саунд, который стал основой альбома «Чёрный Атлас».

«Ты берешь с собой эти железки?», Соня заглянула в комнату, держа в руках свернутый алый шелк.

«Это не просто железки, Соня», Артём щелкнул металлической кнопкой педали. «В этих конденсаторах и резисторах запечатаны десять лет моих ночных криков в пустых залах. Это мой голос. Без них я просто парень с деревяшкой».

Соня подошла, опустилась на колени рядом с ним, положила ладонь на его запястье:

«Твой голос: не в микросхемах, Воронин. Твой голос: в твоей грудной клетке. Но педали возьми. Мы заставим их выть так, что содрогнутся калифорнийские холмы».

Она оглядела пустую комнату: выцветшие обои с узором из серых колокольчиков, темный след на линолеуме, где десять лет стоял шкаф бывшей жены, сиротливый провод от люстры.

«Прощай, хрущевка», тихо сказала Соня, застегивая рюкзак. «Спасибо за то, что терпела наш грохот. Но теперь наш дом: вся эта планета».

Глава 6. Тбилисские балконы и чахохбили

Тбилиси встретил их пряным, дурманящим маревом полуденного зноя, в котором смешались ароматы жареного мяса, свежего тархуна, спелого инжира и древнего речного ила Куры.

Старая «Лада» Макса, исчерпав последние ресурсы выносливости отечественного автопрома, испустила прощальный клуб белого дыма и замерла на крутом мощеном подъеме в старинном районе Сололаки. Дальше машина ехать категорически отказалась.

«Все, приплыли», объявил Макс, с наслаждением глуша ревущий мотор. «Моя ласточка заслужила почетную пенсию. Дальше передвигаемся на общественном транспорте и силе духа».

Они сняли крошечную мансарду на последнем этаже покосившегося трехэтажного кирпичного дома с резным деревянным балконом, нависавшим прямо над крутым ущельем. Балкон был густо завит старой виноградной лозой, сквозь листья которой открывался открыточный вид на крепость Нарикала и черепичные крыши старого города. Хозяин мансарды, шестидесятилетний художник Зураб с пышными седыми усами и вечной сигаретой в углу рта, узнав, что Артём музыкант, немедленно притащил из подвала двухлитровую глиняную бутыль кахетинского Саперави и глиняную миску с дымящимся чахохбили.

«Слушай, генацвале», громогласно провозгласил Зураб, разливая темно-рубиновое вино по стаканам. «В Тбилиси музыкант не может быть бездомным. Если человек играет на струнах от сердца, его дом: весь Кавказ. Пейте, кушайте, а вечером я познакомлю вас с правильными людьми».

Правильные люди собрались в полночь в древнем полуподвальном сводчатом винном погребе двенадцатого века, где в земляной пол были вкопаны огромные глиняные кувшины квеври. Там собралась колоритнейшая публика: молодые грузинские режиссеры, беглые русские айтишники, французские архитекторы и местная певица Нино с глазами цвета зрелого грецкого ореха.

Артём расчехлил свой Gibson. В каменных сводах погреба акустика оказалась феноменальной: каждый аккорд рождал глубокое, бархатное эхо, отдававшееся в вековых кирпичах. Соня постелила на деревянную бочку красный шелк, зажгла свечи. Когда они начали свой перформанс: Артём пел своим низким, сорванным голосом, а Соня читала манифест о священной свободе тела, погреб замер в священном благоговении.

Нино слушала, прижав ладони к груди. Когда отзвучал последний аккорд, каменный подвал взорвался яростными овациями. Зураб вытирал слезы пышным усом, а молодые тбилисские художники наперебой жали Артёму руки:

«Это невероятно, брат! В вашей музыке есть настоящая боль и настоящее воскресение! Вы должны ехать дальше, этот огонь должен услышать весь мир!»

Позже, глубокой ночью, Артём и Соня стояли на балконе своей мансарды. Город внизу мерцал миллионами золотых огней. Соня положила голову на плечо Артёма, обняв его за талию.

«У нас осталось ровно шестьсот долларов на двоих», тихо сказала она. «В Россию нам путь заказан: Макс звонил, Степанцов приходил к его матери с обыском. Мы официально вне закона».

«Значит, обратной дороги нет», Артём повернулся к ней, коснулся губами ее теплого виска. «Куда дальше, жрица?»

«В Стамбул», улыбнулась Соня в темноте. «Город четырех империй. Там сходятся все дороги беглецов».

Спуск по Военно-Грузинской дороге в сторону Тбилиси казался спуском в другую историческую эпоху. После суровых, обледенелых пиков Казбека, где на головокружительной высоте белел силуэт древней церкви в Гергети, долина реки Арагви встретила их ласковым, медовым теплом.

В доме у Зураба на резном балконе жизнь текла по собственным законам, не имеющим ничего общего с суетой внешнего мира. Его сестра, семидесятилетняя Дареджан с гордой осанкой царицы Тамары, лично учила Соню правильно лепить хинкали:

«Смотри, девочка с огненными волосами», приговаривала Дареджан, ловко собирая складки тонкого теста вокруг мясной начинки. «Меньше девятнадцати складок: это не хинкали, это просто пельмени для ленивых мужчин. А главное: не потерять бульон. Настоящая любовь, Софико: она как этот горячий бульон внутри. Если ты его прольешь от жадности или спешки, останется только сухое тесто. Мужчину надо кормить горячим, а целовать: так, чтобы у него из-под ног уходила земля».

Соня слушала с благоговением ученицы, перепачкав мукой кончик носа, и при этом умудрялась спорить с хозяйкой о сравнительной колористике фресок Джвари и полотен Матисса.

Артём тем временем сидел на ступеньках во внутреннем дворике, чистил струны гитары специальным спиртовым раствором и наблюдал за ней. В лучах заходящего тбилисского солнца, пробивавшихся сквозь виноградные листья, Соня казалась сотканной из золота и меди. В ней не было ни капли той нервной, затравленной городской тоски, которая так уродует людей в мегаполисах. Она была абсолютно естественной: в своей пыльной рубашке, босиком, с мукой на щеке, хохочущая над шутками старой грузинки.

На ночном концерте в погребе квеври случилось то, что Артём позже назвал «эффектом акустического катарсиса». Древние кирпичные своды подвала обладали уникальной способностью сглаживать любые резкие частоты, превращая каждый гитарный аккорд в глубокий, органный гул. Когда Нино, местная певица с бархатным контральто, неожиданно подхватила мелодию Артёма старинным кахетинским распевом, в подвале наступила звенящая, благоговейная тишина.

Люди в зале: художники, беглецы, поэты: не аплодировали сразу. Они сидели, боясь шелохнуться, словно сквозь эту полуразрушенную кладку двенадцатого века в комнату ворвалось само дыхание вечности.

Позже, когда гости разошлись, Зураб налил Артёму последний стакан старого чачи из дубового бочонка:

«Слушай меня, Артём. Твой голос: это рана, которая поет. Не пытайся зашить эту рану. Мир полон сытых людей с зашитыми ранами, от них пахнет нафталином и аптекой. Пой так, будто каждый концерт: последний перед расстрелом. Тогда тебя не догонит ни один прокурор».

Вечернее тбилисское застолье затянулось до четырех утра и превратилось в полноценный философский симпозиум. Зураб, назначив себя тамадой, произносил тосты длительностью в двадцать минут каждый, в которых переплетались античная мифология, цитаты из Шота Руставели и яростная критика современного урбанизма.

«Послушай меня, Софико», гремел Зураб, поднимая рог, наполненный терпким вином. «Женщина: это солнце дома. Но если солнце заставить светить по расписанию через жалюзи, оно сожжет дом дотла. Ты горишь правильным огнем. Пей до дна, иначе вино обидится и превратится в уксус!»

Соня приняла вызов без малейших колебаний. Она выпила до дна, вытерла губы тыльной стороной ладони и, прищурив зеленые глаза, выдала ответный тост о том, что настоящая чувственность не терпит компромиссов:

«За то, чтобы мы никогда не соглашались на теплохладность! Если любить: то так, чтобы ломались кровати и трещали стереотипы! Если петь: то так, чтобы рушились тюремные стены!»

Грузинские художники взревели от восторга, застучали кулаками по столу, а Дареджан всплеснула руками:

«Вай, какая женщина! Артём, если ты ее упустишь, я лично прокляну все твои гитарные струны, и они будут рваться при каждой настройке!»

Артём смеялся, глядя на то, как Соня с абсолютной легкостью покоряет этот древний, темпераментный город. В ней была та редкая, сокрушительная внутренняя сила, которая притягивала к себе людей как мощный магнит. Рядом с ней невозможно было оставаться унылым или трусливым.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Вы ознакомились с фрагментом книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста.

Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:


Полная версия книги

Всего 10 форматов

bannerbanner