Читать книгу Алтарь тела (Евгений Чёрный) онлайн бесплатно на Bookz
Алтарь тела
Алтарь тела
Оценить:

5

Полная версия:

Алтарь тела

Евгений Чёрный

Алтарь тела

АЛТАРЬ ТЕЛА


Остросюжетный роман: психологическая драма и авантюрная комедия

### Пролог. Чёрный Атлас и кухонный апокалипсис

В три часа ночи мир обычно делится на две неравные категории. Первые спокойно спят, уткнувшись носом в гипоаллергенные подушки с эффектом памяти, и видят предсказуемые сны о повышении процентной ставки по ипотеке, скидках в строительных гипермаркетах и плановом техосмотре кредитного корейского кроссовера. Вторые сидят на узких кухнях панельных хрущевок, смотрят на причудливую трещину в побелке потолка, напоминающую контур Южной Америки, и отчетливо понимают: если прямо сейчас не устроить бунт, к утру душа окончательно превратится в сухой, безжизненный гербарий.

Артём Воронин принадлежал ко второй категории с пугающим, маниакальным постоянством.

Кухня его холостяцкой двухкомнатной берлоги на девятом этаже спального района Краснодара выглядела как идеальная декорация к малобюджетному артхаусному фильму про крушение всех человеческих надежд. Облупившаяся масляная краска на подоконнике помнила еще Олимпиаду восьмидесятого года, пузатый холодильник марки «Орск» гудел на низкой басовой ноте с периодическим дребезжанием морозильной камеры, словно старый тибетский монах, принявший лишнюю чашу ячменного пива, а на столе, покрытом потертой в углах липкой клеенкой с блеклыми советскими ромашками, стоял граненый стакан с каберне из картонного тетрапака со скидкой тридцать процентов.

Развод с Катей завершился ровно шесть месяцев назад, но его тяжелый радиоактивный след до сих пор фонил в каждом пыльном углу этой квартиры. Катя ушла образцово, с редким кинематографическим размахом: с чувством абсолютного морального превосходства, забрав шестнадцатилетнего сына Даниила, фамильный фарфоровый сервиз на двенадцать персон, подаренный ее тетушкой из Таганрога, и остатки самоуважения Артёма.

«Ты хронический, неизлечимый неудачник, Артём», говорила она в день финального раздела имущества, аккуратно застегивая чемодан из фактурной экокожи цвета слоновой кости. «Твоя музыка никому не нужна в этом городе. Твой рок: это инфантильный вой обиженного на весь белый свет подростка, застрявшего в девяностых годах. Взрослые, ответственные мужчины строят понятную карьеру, берут автокредиты, покупают абонементы в сетевой фитнес-клуб и возят семью в приличные отели Антальи по системе все включено. А ты просто шумишь по подвалам по ночам, водишься с подозрительными личностями и пахнешь старыми гитарными струнами и дешевым табаком».

Она была чертовски убедительна, черт бы ее побрал. Особенно когда говорила про струны. Металлический, сладковатый запах никелевой обмотки действительно въелся в подушечки пальцев левой руки Артёма так глубоко, что его не брало никакое лавандовое мыло, купленное Катей в магазине фермерской косметики.

Пылящаяся в углу комнаты металлическая стойка с концертной аппаратурой молчаливо подтверждала правоту бывшей супруги. Три года назад, собрав последние крохи сбережений, доставшихся от продажи старенького родительского гаража, Артём вложил все до копейки в запись концептуального сольного альбома под названием «Чёрный Атлас». Это был тяжелый, тягучий, полуночный дарк-рок: перегруженные ламповые гитары, гипнотический, первобытный ритм барабанов и хриплый, на грани сорванного крика вокал, рассказывающий о телесной жажде, о прикосновениях, способных выжигать страх, о том, что настоящая человеческая чувственность всегда пахнет надвигающейся грозой, солью и смертельной опасностью.

Коммерческий результат оказался поистине грандиозным: ровно сто сорок два прослушивания на отечественных стриминговых платформах за шесть месяцев ротации. Причем сто сорок из них принадлежали самому Артёму в моменты тяжелейшего похмельного раскаяния, одно прослушивание сделала его двоюродная сестра из Ейска, решившая, что это аудиокнига про садоводство, а последнее принадлежало случайному слушателю из Нижнего Тагила под ником Железный Шпунт, который оставил в комментариях единственный лаконичный вопрос: «Слышь, мужик, комбик Marshall продаешь или просто выпендриваешься?».

«Превосходный, триумфальный старт для тридцатидвухлетнего независимого артиста», с горькой усмешкой произнес Артём в пустоту ночной кухни, салютуя граненым стаканом портрету Джима Моррисона, пришпиленному канцелярской кнопкой к стене. «Музыкальные критики просто захлебнулись от священного восторга, а продюсеры крупнейших лейблов объявили бессрочную забастовку от черной зависти».

Днем он подрабатывал старшим барменом в заведении под названием «Ржавый гвоздь», расположенном в сыром подвале на улице Чапаева. Там собиралась колоритная публика: бывшие рокеры с одышкой, молодые татуированные баристы, переживающие очередную трагедию неразделенной любви, и скучающие клерки, заливавшие пятничный стресс вишневым элем. Артём разливал напитки, слушал чужие пьяные откровения, а вечерами возвращался сюда, в свою панельную цитадель одиночества, чтобы пить вино и тупо смотреть в темное окно.

Он сделал медленный глоток. Вино кисловато осело на корне языка, оставляя привкус дубильных веществ и несбывшихся надежд. За окном духота кубанской ночи плавила асфальт. В открытую форточку тянуло гарью сухой степной травы, пылью строящегося торгового центра и далеким, глухим гулом ночной трассы М-4 «Дон».

Именно в эту секунду гробовую тишину квартиры разорвал звонок в дверь. Не вежливый, осторожный щелчок, а наглый, длинный, заливистый трезвон, от которого с побеленного потолка прямо в стакан с каберне упала белая крошка штукатурки.

Артём вздрогнул, едва не выронив посуду. Настенные часы в виде пластмассовой совы с отломанной минутной стрелкой показывали ровно три часа пятнадцать минут. В такое время на пороге квартиры в спальном районе могли материализоваться только три опасные сущности: разгневанные соседи снизу, бдительный наряд патрульно-постовой службы или его собственная алкогольная галлюцинация, окончательно вышедшая из-под контроля.

Он поднялся со скрипучего табурета, натянул растянутую серую футболку с полинявшим логотипом Led Zeppelin и поплелся по темному коридору, шаркая растоптанными комнатными шлепанцами.

Прильнув к дверному глазку, Артём опешил: в круглой выпуклой линзе не было видно ни погон, ни тяжелых милицейских дубинок. Там переливался на свету тусклой площадочной лампочки рыжий взрыв непокорных кудрявых волос, а прямо в центр глазка упирался гигантский карамельный леденец на деревянной палочке, выполненный в форме ярко-красного анатомического сердца со всеми предсердиями и аортой.

«Воронин, открывай немедленно, я слышу, как у тебя скрипят половицы», раздался из-за металлической двери звонкий, насмешливый женский голос, в котором звенела абсолютная, ничем не обоснованная дерзость. «Я знаю, что ты не спишь и опять занимаешься самобичеванием под звуки своего холодильника. У меня на улице от его вибрации ключи в кармане звенят в тональности ми-минор. Открывай, говорю, у меня для тебя новость континентального масштаба: мы начинаем культурную революцию!»

Артём повернул вертушок массивного замка. Дверь со скрипом распахнулась.

На пороге стояла Соня Золотарева: двадцать четыре года концентрированного стихийного бедствия. Студентка отделения истории искусств местного университета, старший бариста из модной кофейни напротив его бара, обладательница самых ядовито-зеленых глаз во всем Южном федеральном округе и абсолютного иммунитета к правилам приличия. На ней была надета вылинявшая мужская джинсовая куртка поверх короткого черного топа, рваные шорты и армейские ботинки с желтой строчкой, густо покрытые дорожной пылью. В правой руке она победоносно держала карамельное сердце, а в левой: массивную пластиковую канистру на пять литров с темно-бордовой жидкостью, источавшей отчетливый запах свежего граната, сушеной перечной мяты и домашней виноградной чачи двойного перегона.

«Ты в своем уме, Золотарева? Время видела?», глухо прохрипел Артём, пытаясь загородить собой проход в квартиру.

«Время прекрасное, предрассветное, самое продуктивное для свержения замшелых догм», Соня легко отстранила его плечом, ворвалась в прихожую и первым делом бросила критический взгляд на его растрепанную шевелюру и щетину. «Твой альбом „Чёрный Атлас“: это абсолютный шедевр, зарытый в кубанский чернозем. Но ты сидишь на своей кухне и тухнешь, как забытый в тепле холодец. Снимай траурную маску, рокер. Сегодня ночью мы начинаем менять правила игры».

Артём вспомнил день их свадьбы с Катей. Это было десять лет назад. Тогда ему казалось, что любовь способна победить любую бытовую энтропию. Они сняли крошечную студию на Гидрострое, ели жареную картошку прямо со сковороды и мечтали, как его группа соберет Олимпийский. Но с каждым годом в их квартиру незаметно вползала серость. Катя устроилась в отдел кадров крупной девелоперской компании, выучила корпоративный новояз, стала говорить фразами вроде «оптимизация жизненных ресурсов» и «стратегическое позиционирование семьи». Секс превратился в гигиеническую процедуру по расписанию: строго по субботам, после влажной уборки квартиры, при выключенном свете и под звуки работающего увлажнителя воздуха. Любая попытка спонтанности пресекалась укоризненным взглядом: «Артём, веди себя прилично, завтра в девять утра нужно забрать анализы Даниила».

Музыка в этой стерильной системе координат считалась опасным паразитом. Когда Артём принес домой первую зарплату из бара, Катя молча положила перед ним рекламный буклет курсов по переквалификации в тестировщики программного обеспечения.

«Вот твое будущее», сказала она с холодной материнской заботой. «Три месяца учебы, потом позиция джуниора в банке, через два года стабильная белая зарплата и ДМС со стоматологией. А гитару продай на Авито. В тридцать лет пора взрослеть».

Он не продал гитару. Это была единственная точка невозврата, за которую он держался зубами. И когда Катя подала на развод, забрав сына, Артём почувствовал не только боль потери, но и чудовищную, ледяную пустоту. Будто его выпотрошили, оставив только оболочку.

Глава 1. Кухонный алтарь и старая клеёнка

Соня хозяйничала на его тесной кухне с непринужденностью бывалого латиноамериканского партизана, захватившего вражеский штабной бункер. Она скинула свои тяжелые ботинки прямо посреди узкого коридора, швырнув их в угол к старым коробкам, взлетела босыми ногами на табурет и с глухим победным стуком водрузила на стол пятилитровую канистру с гранатовым настоем.

«Итак, докладываю диспозицию», начала она, описав карамельным сердцем широкий полукруг в воздухе. «Я переслушала твой альбом три раза подряд за последние сутки. Первый раз: на смене в кофейне, пока чистила холдеры от кофейных масел. Второй раз: когда окончательно послала к черту своего занудного кавалера Арсения, который битых два часа на полном серьезе объяснял мне, что эмоциональная привязанность: это пережиток патриархального домостроя, а будущее за осознанными отношениями по тайм-менеджменту в Notion. Третий раз: час назад, когда топала к тебе пешком через весь парк сорок лет Октября».

Артём стоял, привалившись спиной к раковине, скрестив руки на груди, и с нарастающим чувством тревоги наблюдал за тем, как его выстраданный, уютный депрессивный кокон трещит по всем швам под напором этой рыжеволосой фурии.

«И какой же вердикт вынесла высокая комиссия?», осведомился он, стараясь придать голосу максимум иронии. «Признать автора безнадежным графоманом, сжечь гитару на Театральной площади и отправить на исправительные работы в водоканал?»

«Хуже, Воронин. Гораздо хуже», Соня прищурилась, сверкнув изумрудными глазами. «Вердикт: преступная, вопиющая халатность по отношению к собственному таланту. Ты поешь про плоть, про дрожь, про касания, от которых выворачивает ребра и закипает кровь, но поешь это в пустоту, словно монах-отшельник, запершийся в пещере от искушений мира. Ты вообще смотришь вокруг себя, Артём? Современный мир болен тотальной, парализующей стерильностью. Люди знакомятся в приложениях, свайпают лица, как каталог дешевой мебели, сверяют натальные карты и уровень тревожности, требуют нотариально заверенное согласие на первый поцелуй, а в итоге получают постель, холодную, как операционный стол. Все боятся настоящей страсти, потому что страсть: это риск, это потеря контроля, это возможность разбиться вдребезги».

Она спрыгнула с табурета, подошла к нему вплотную и уперлась указательным пальцем прямо в полинявшую букву на его футболке. От нее исходил пьянящий аромат крепкого кофе, сушеной мяты, девичьего пота и ночного степного ветра. Ее присутствие было настолько плотным, властным и дразнящим, что у Артёма перехватило дыхание. Вся его циничная броня взрослого, разочарованного жизнью мужчины мгновенно дала глубокую трещину.

«И каков же твой гениальный антикризисный план?», спросил он, чувствуя, как предательски быстро колотится сердце. «Выйти на митинг перед зданием краевой администрации с транспарантом „Верните людям дикую чувственность“?»

«Мы сделаем кое-что невообразимо более дерзкое», ее губы растянулись в торжествующей улыбке. «Мы создадим тайное движение. Подпольный орден чувственности. Храм живого присутствия. Никакой сектантской мути, никаких гуру в белых простынях и благовоний из индийской лавки. Только чистый, бескомпромиссный рок-н-ролл тела и духа. Мы объявим человеческое тело священным алтарем, а искреннюю, свободную страсть: единственной подлинной религией в мире фальшивок. Ты будешь писать гимны и петь их своим хриплым, проклятым, невероятно сексуальным голосом, а я стану нашей верховной жрицей и арт-директором проекта. Мы взорвем это тухлое болото изнутри».

Артём не выдержал и расхохотался. Это был первый искренний, громкий смех, вырвавшийся из его груди за последние полгода.

«Соня, очнись! Это Краснодар. Это столица консервативного благочестия. Здесь за такие проекты не дают премию Муз-ТВ. Здесь собирается казачий сход, заваривает дверь в подъезд сварочным аппаратом, а основателей ведут под белы рученьки на профилактическую беседу в отдел по борьбе с деструктивными культами!»

«Великолепно!», радостно взвизгнула Соня, хлопнув в ладоши. «Значит, у нас с первой секунды есть безупречный конфликт: живое искусство против казенного ханжества! Преследование: это лучшая раскрутка в истории человечества, спроси у любого христианского мученика или участников группы Sex Pistols! Смотри сюда, фома неверующий».

Она решительным движением сдернула с холодильника старый вафельный фартук, залезла обеими руками в свой холщовый рюкзак и вытащила оттуда тяжелый сверток струящейся, переливающейся в полутьме красной шелковой ткани. Одним царственным, театральным жестом она расстелила этот алый шелк прямо поверх замызганной, потертой кухонной клеенки с ромашками.

«Вот он. Твой первый алтарь», объявила Соня, и в ее голосе прозвучали ноты настоящей жрицы древнего языческого культа. «Кухонный стол в спальном районе. На таких столах в нашей стране рождались диссидентские движения, писались самиздатовские романы и принимались решения, менявшие историю. А сегодня здесь родится новая свобода».

Она достала из кармана складной нож с рукояткой из кости, одним точным движением разрезала пополам спелый, темно-бордовый гранат и положила обе половины в самый центр алого шелка. Блестящие рубиновые зерна брызнули густым соком, напоминая капли свежей крови на жертвенном камне.

Артём завороженно смотрел на эту картину. В контрасте между убогой кухней с гудящим «Орском» и роскошным алым шелком с гранатом была такая дикая, первобытная поэзия, что у него по спине побежали мурашки.

«Ты сумасшедшая, Золотарева», выдохнул он.

«Я живая, Воронин. И тебя сейчас оживлю», ответила она, заглядывая ему прямо в душу. «Хватит перебирать в голове обиды на Катю. Тащи сюда свой микрофон, подключай шнуры. Мы пишем первый манифест. Прямо сейчас».

Соня тем временем уселась на край кухонной тумбы, с аппетитом захрустев карамельным сердцем.

«Ты, наверное, думаешь, что я сумасшедшая малолетка, сбежавшая из клуба любителей авангарда?», усмехнулась она, прищурив зеленый глаз. «Я тебе расскажу, Воронин, откуда во мне эта злость. Я три года писала диплом по Караваджо и телесности в искусстве барокко. Мой научный руководитель, семидесятилетний профессор с одышкой, каждый раз морщился, когда я произносила слово „экстаз“. Он требовал писать: „сублимация религиозного аффекта через призму композиционной диагонали“. Понимаешь? Живую, пульсирующую плоть, кровь, страсть они упаковывают в дохлые слова, чтобы не дай бог не почувствовать ничего настоящего! А потом я встретила Арсения. Он был таким правильным мальчиком: пил комбучу, читал лекции по экофеминизму, ходил на психотерапию и постоянно говорил о личных границах. Но когда мы оказывались в постели, он вел себя так, будто заполняет налоговую декларацию! „Соня, тебе комфортен этот угол наклона? Соня, оцени уровень своей тревожности по десятибалльной шкале“. Я выла в подушку от тоски! Я хотела укусить его за плечо, хотела, чтобы он забыл все свои умные книги и просто захотел меня как зверь! Но он боялся. Они все боятся. Мужчины разучились быть дикими, женщины разучились быть принимающими. Все сидят в своих стеклянных башнях и лайкают чужие отретушированные задницы в соцсетях».

Она спрыгнула с тумбы, подошла к старому оконному стеклу и провела пальцем по пыльной раме.

«И тут я слышу твой альбом. Этот вой, этот скрежет струн, эту первобытную тоску по настоящему. Ты не боишься быть неловким, не боишься показаться смешным или грубым. В тебе есть то, чего нет во всем этом пластиковом городе: жизнь. И я не позволю тебе закопать это в землю».

Соня тем временем принялась методично инспектировать кухонные шкафчики Артёма. Она открывала дверцы с легким скрипом, заглядывая в недра полок с выражением лица судебного пристава:

«Так, что тут у нас из провизии для будущей революционной ячейки? Пачка овсяных хлопьев „Геркулес“ со сроком годности до позапрошлого года, банка с единственным засохшим лавровым листом и трехлитровая банка домашней абхазской аджики, в которой, судя по запаху, можно растворять титановые болты. Воронин, ты питаешься как монах во время осады монастыря татаро-монголами. Неудивительно, что твои песни полны экзистенциальной тоски: на такой диете любой станет Ницше».

«Аджика, между прочим, отличная», буркнул Артём. «Ее мне тетка из Гагры передала. Ложка аджики на стакан томатного сока: и похмелье снимает как рукой».

«Мы заменим твою аджику соком живой страсти», Соня налила в два граненых стакана густой гранатовый концентрат из канистры. «Пей. Это наш ритуальный напиток. Запомни этот терпкий вкус: это вкус границы, за которой кончаются сомнения».

Они чокнулись гранеными стаканами. Звон стекла прозвучал чисто и звонко, словно колокольный удар в пустом храме. Напиток обжег горло приятной кислинкой, прокатился по венам теплом мяты и крепкого виноградного спирта. Артём посмотрел на Соню: ее губы окрасились в темно-вишневый цвет, глаза горели лихорадочным, заразительным восторгом. В этот миг он понял, что готов идти за ней хоть в огонь, хоть на эшафот, потому что рядом с ней мир вокруг впервые за много лет перестал быть плоским и черно-белым.

Глава 2. Ночной перформанс и бдительный третий этаж

Через двадцать минут кухня окончательно утратила сходство с помещением для варки пельменей. Артём, повинуясь какому-то необъяснимому внутреннему порыву, извлек из антресолей свой лучший студийный конденсаторный микрофон Shure SM7B на массивной коленчатой стойке, установил его у края стола и подключил к звуковой карте Focusrite Scarlett. Соня тем временем выключила верхний безжалостный свет люстры и зажгла четыре толстые восковые свечи, расставив их по углам подоконника между банкой соленых огурцов и засохшим алоэ.

Тени мгновенно ожили, заплясали по стенам, превращая унылую штукатурку в своды катакомбного храма. Воздух наполнился сладковатым запахом горячего пчелиного воска, ароматом терпкого граната и легким шлейфом мятной настойки из канистры.

«Надевай наушники», скомандовал Артём, протягивая Соне профессиональные мониторы Sony MDR-7506. «Если уж делать глупости, то с безупречным студийным качеством».

Соня надела наушники, и ее рыжие кудри рассыпались по черным амбушюрам. Она прикрыла глаза, сосредоточилась, и все ее лицо преобразилось: исчезла насмешливая студентка, осталась женщина, знающая какую-то древнюю, опасную тайну.

Артём сел напротив нее на табурет, взял в руки свою старенькую акустическую гитару с корпусом из массива красного дерева. Пальцы, загрубевшие от струн, коснулись металла. В наушниках ожил теплый, кристально чистый звук.

Он начал играть. Это не была эстрадная песня. Это был низкий, синкопированный, пульсирующий рифф в строе Drop D: тягучий, как патока, тревожный, как стук сердца перед прыжком в бездну, полный неприкрытого эротического напряжения. Звук нарастал, заполняя пространство кухни, вибрируя в чашках на сушилке и отдаваясь в самом низу живота.

Соня пододвинулась ближе к микрофону. Ее губы находились в паре сантиметров от ветрозащиты. Когда она заговорила, ее голос, бархатный, низкий, с легкой соблазнительной хрипотцой, сплелся с гитарным риффом так идеально, будто они репетировали этот номер десять лет.

«Слушай меня, город из бетона и страха», шептала она в мембрану, и каждое ее дыхание отдавалось в наушниках интимным, обжигающим жаром. «Мы слишком долго жили по чужим инструкциям. Нам внушали, что тело греховно, что желание постыдно, что близость должна быть одобрена общественным мнением, одобрена штампами в паспортах и протоколами приличий. Мы отрекаемся от этого морока. Мы возвращаем себе право на первобытный экстаз. Наше тело: это не биологическая машина для добывания денег. Наше тело: это храм, где каждое прикосновение является священным гимном».

Артём подхватил ее слова вокалом: его хриплый, прокуренный тембр взмыл вверх, переходя от сдавленного шепота к мощному, гипнотическому речитативу. Он пел о жажде кожи, о вкусе соли на девичьих ключицах, о ночах, когда стираются границы между двумя людьми, превращая их в единое пламя.

Соня открыла глаза и уставилась на него в упор. В полумраке свечей ее зеленые зрачки казались огромными, бездонными омутами. Она медленно потянулась рукой через стол, коснулась кончиками пальцев обнаженного предплечья Артёма.

Удар тока. Настоящий, соматический разряд высокого напряжения прошил его тело от кончиков пальцев до затылка. Кожа под ее пальцами вспыхнула пожаром. Артём сбился с ритма на долю секунды, но тут же подхватил тему с удвоенной яростью. Музыка переросла в исступленный шаманский танец звуков: гитара стонала, дыхание Сони становилось все более прерывистым, ее щеки пылали румянцем, капли гранатового сока блестели на ее тонких губах.

Они подошли к эмоциональной и чувственной кульминации трека. Казалось, воздух на кухне сгустился до состояния плазмы. Еще мгновение, и стены этой хрущевки просто растворятся в ночном небе.

И тут разверзлись хляби небесные.

Снизу, прямо из-под линолеума, сквозь бетонное перекрытие девятого этажа, раздался сокрушительный, яростный металлический грохот.

ДОН! ДОН! ДОН! ТА-РА-РАХ!

Чугунная радиаторная батарея отопления зазвенела на высокой визгливой ноте, выбрасывая фонтанчики вековой пыли из щелей.

«Воронин, окаянный антихрист!», донесся из вентиляционного короба истошный, натренированный на советских колхозных рынках голос Клавдии Степановны с третьего этажа. «Опять чертей мохнатых вызываешь посреди ночи?! Я участковому уже в третий раз звоню, наряд с собаками едет! Прекрати свои оргии, сатанист проклятый, весь дом от твоих стонов ходуном ходит, у меня люстра хрустальная второй час раскачивается!»

Артём судорожно прижал ладонь к струнам, глуша звук. Музыка оборвалась на полуслове. В наушниках повисла оглушительная тишина, прерываемая лишь тяжелым дыханием Сони и методичными ударами деревянного черенка в чугунную трубу снизу.

«Кажется, наша конгрегация расширяется быстрее, чем мы планировали», совершенно невозмутимо произнесла Соня, медленно снимая наушники и облизывая нижнюю губу. «Клавдия Степановна демонстрирует потрясающее чувство ритма. Шестнадцать ударов в минуту: классический погребальный марш инквизиции».

bannerbanner