Наковальня Мироздания. Том 1

Он поднял голову. Движение далось с невероятным трудом, будто голова была выточена из свинца. Глаза слипались, затянутые пеленой пепла и слез от боли. Он моргнул, пытаясь сфокусировать взгляд. Багровые руны на головке Молота пылали. Ярче, чем когда-либо. Они пульсировали в такт – нет, не его сердцу. Его сердце билось в такт им. Ритм был мощным, неумолимым, как удары гигантского кузнечного молота по наковальне мира.

Молот выбрал его.

Слова пронеслись в сознании, ясные и неоспоримые, как гравитация. Это был не просто артефакт, не мертвый инструмент забытого бога. Он был живым. Живым воплощением ярости, разрушения и… творения. И в бездонной пропасти горя, ненависти и жажды мести, выжженной в душе Кая, Молот узнал родственное пламя. Душу, готовую сжечь старый мир дотла, чтобы выковать новый. Порядок мести.

Каю потребовались долгие минуты, чтобы собрать волю в кулак. Каждая мышца кричала от напряжения и боли. Ожог пульсировал своим собственным, адским огнем, но внутри, сквозь эту боль, горел новый огонь. Иной. Древний. Огонь Игнариуса. Он чувствовал его – неистовый, творческий, неумолимый. Он поднялся сначала на колени, опираясь левой, необожженной рукой о холодный металл наковальни. Потом, превозмогая дрожь в ногах, тяжело поднялся на ноги. Колени подкашивались, голова кружилась от переизбытка энергии и боли. Он стоял, шатаясь, как пьяный, перед Наковальней Мироздания, перед Молотом Бога.

Не к головке. К рукояти.

Она была огромной, массивной, выкованной из того же таинственного черного металла, что и наковальня, но инкрустированной мерцающими, как тлеющие угли, красными камнями. Казалось, поднять ее – немыслимая задача для смертного. Но Кай чувствовал иное. Он чувствовал, как сила внутри него рвется к Молоту, как Молот жаждет быть поднятым. Для нового удара. Для новой ковки. Для возмездия.

Он протянул левую руку. Пальцы, все еще человеческие, хоть и загрубевшие от работы кузнеца, дрожали. Но не от страха. От предвкушения. От слияния. Его пальцы сомкнулись вокруг холодного, почти ледяного металла рукояти. Камни под пальцами излучали глухое тепло.

Мгновения ожидания не было.

Сила хлынула в него, как лава, прорывающая плотину. Но теперь это был не разрушительный, испепеляющий поток, как при прикосновении к головке. Это было… признание. Слияние. Становление единым целым. Молот стал не инструментом, а продолжением его руки, его воли, его ярости. Он был невероятно тяжелым, весом горы, но Кай чувствовал, что может его поднять. Что Молот хочет, чтобы его подняли. Что тяжесть – это лишь испытание, преодолев которое, он обретет право.

С тихим стоном, в котором сплелись боль от ожога, экстаз от обретенной мощи и неукротимая, выжженная в душе ярость, Кай, смертный, поднял Наковальню Мироздания. Мускулы налились сталью, сухожилия натянулись струнами, кости заскрипели под нечеловеческой нагрузкой, но он поднял его. Молот Бога замер в его руке, готовый обрушить гнев на мир, который его создал и предал. Багровые руны на его головке вспыхнули ослепительно ярко, заливая огромный цилиндрический зал кровавым, пульсирующим светом. Тень Кая, искаженная, огромная, неумолимая, легла на стены древнего святилища павшего бога, как тень нового Богоборца.

Пробуждение Огня началось.

И тут же мир вокруг него взорвался. Не физически – внутри его черепа. Видение, нахлынувшее при первом прикосновении, вернулось с удесятеренной силой, ворвавшись в сознание, сметая все мысли, все ощущения настоящего.

Огромная, черная, как космос, кузница среди звезд. Не стены, а бескрайняя пустота, усеянная рождающимися и умирающими светилами. И в центре этого хаоса творения – Он. Игнариус.

Не барельеф, не фреска. Живая стихия. Исполинская фигура, сплетенная из темного, поглощающего свет металла и багрового, яростного пламени. Лицо скрыто сияющей кузнечной маской, из-под которой струится свет, как из жерла вулкана. Его движения – сама мощь, сама неумолимость. Он заносит Молот – тот самый, что сейчас в руке Кая, но сияющий, как новорожденная звезда, – и обрушивает его на раскаленную до бела заготовку реальности. Искры, высекаемые под ударами, не гаснут – они разлетаются в бездну, разгораясь новыми солнцами, новыми галактиками. Звездные системы рождаются в грохоте его работы. Он усмиряет реки первозданной лавы, придавая им форму огненных драконов, которые извиваются вокруг него, славя его мощь ревущим пламенем. Он выковывает доспехи из солнечной плазмы, щиты из нейтронных звезд. Он – центр творящего хаоса, отец изменений, кузнец мироздания. Его окружают сонмы меньших существ – духи огня в обличье сияющих саламандр, вихри плазмы, принимающие антропоморфные формы, титанические горны, пылающие в вакууме. Они склоняются в немом поклоне или помогают в работе, поднося раскаленные заготовки космической материи.

И тут – Тень. Холодная, безликая, пронизанная лучами мертвого, бездушного порядка. Хеластрон. Он не один. За ним – сонм сияющих фигур. Совершенных. Безупречных. Но пустых. Их свет не греет – он режет, калечит, замораживает. Они, как идеальные кристаллы льда, окружают пылающую кузницу Игнариуса. Хеластрон поднимает руку, лишенную тепла жизни. Луч. Луч абсолютного порядка, холодный и неумолимый, как закон смерти, бьет в грудь Игнариуса.

Бог Огня взревел. Не от боли – от ярости и непонимания. Его пламя померкло, сжалось под ледяным прикосновением чуждой силы. Его огненные драконы застыли на лету, обращаясь в черный, мертвый камень и рассыпаясь пеплом. За первым лучом – второй. Третий. Десятый. Сотни. Лучи сковывают Игнариуса, как цепи из чистого холода, протыкают его тело, гасят его внутренний свет – свет творения. Он борется! Его Молот бьет по лучам, раскалывая их, но они множатся, они неисчислимы. Это не битва равных. Это казнь. Рассчитанная, предательская казнь силой, которую он считал если не союзником, то частью мироздания.

Игнариус падает. Падает с высоты звездной кузницы. Падает сквозь слои реальности, сквозь миры, оставляя за собой шлейф угасающего пламени и пепла былого величия. Его Молот вырывается из ослабевшей длани. Они падают вместе. В бездну. В забвение. Последнее, что видит Кай в этом видении – лицо Хеластрона, обрамленное ослепительным, холодным сиянием. Лицо без эмоций. Лицо абсолютного, мертвого порядка. Триумф палача.

Видение схлынуло, оставив после себя не пустоту, а всепоглощающий огонь. Огонь, пожирающий Кая изнутри. Но теперь он узнал этот огонь. Он слился с его собственной яростью, с его болью, с его жаждой мести за свой разрушенный мир, за Эмберхольм, за всех, кто пал под катком "порядка" Хеластрона. Он чувствовал, как чудовищная, нечеловеческая сила Игнариуса вливается в него через точку прикосновения к рукояти Молота, наполняя до краев. Она ломала его смертную сущность, переплавляла ее в нечто иное. И вместе с силой приходило понимание. Понимание сути материалов – он чувствовал структуру черного металла наковальни под ногами, его кристаллическую решетку, его несокрушимую прочность и скрытую, дремлющую податливость перед волей истинного Кузнеца. Он видел изъяны во всем – в камне стен, в потоке раскаленного воздуха, в самом пространстве зала, где энергия Молота создавала едва заметные искажения. И рождалось жгучее, неодолимое желание. Желание разрушать старое, несовершенное, чтобы создавать новое. Лучшее. Сильнее. Пусть через боль. Пусть через пепел. Таков был путь Игнариуса. Теперь это был его путь.

Он стоял, держа Молот, и дышал. Каждый вдох обжигал легкие, но наполнял тело яростной энергией. Багровый свет рун отражался в его глазах – и глаза эти горели. Буквально. Как раскаленные угли в темноте кузницы. Тепло исходило от него волнами, заставляя воздух дрожать. Боль в правой руке не утихла, но отступила на второй план, подавленная мощью, наводнившей его тело. Он ощущал каждую мышцу, каждую связку – упругую, наполненную стальной силой. Его старые шрамы, память о войнах смертных, будто сгладились, затянулись под кожей, которая стала плотнее, горячее. По левой руке, держащей рукоять Молота, от локтя к плечу, пробежали причудливые узоры, похожие на прожилки раскаленного металла или на замысловатые кованые завитки. Они светились тусклым багровым светом, синхронно с рунами на Молоте.

Кай посмотрел на свою обугленную правую руку. Кожа была черной, потрескавшейся, местами обнажалось мясо, страшные волдыри пульсировали. Но сквозь боль он чувствовал… процесс. Глубоко внутри тканей, под слоем мертвой плоти, что-то происходило. Медленно, мучительно медленно, но сила, текущая по его жилам, пыталась восстановить, перековать поврежденное. Это было не исцеление в понимании Элары – это была реконструкция, грубая и яростная, как заделывание раскаленным металом трещины в крице.

Он повернулся, Молот все еще в руке. Его взгляд упал на вход в зал, на узкий коридор, ведущий вверх, к поверхности. Туда, где был воздух, не пропитанный вековой пылью и серой, где было небо, пусть и затянутое дымом Пика Вечного Дыма. Туда, где ждал мир, который нужно было сжечь и перековать. Туда, где его ждала месть.

Шаг. Молот волочился за ним, оставляя на черном металле наковальни глубокую царапину, из которой сыпались искры. Шаг был тяжелым, словно он тащил за собой целую гору. Вес Молота был лишь частью давящего груза – давление невероятной силы внутри него, аура божественного огня, сжимавшая пространство вокруг, была не менее тяжкой. Он шел, спотыкаясь, привыкая к новому центру тяжести, к новой реальности своего тела. Каждый шаг отдавался глухим гулом в огромном зале, эхом отражаясь от купола, теряющегося в темноте.

Он миновал пропасть с клокочущей внизу лавой, узкую опасную дорожку, где его едва не сжег дождь расплавленного камня. Осторожно, держа Молот вертикально, чтобы не задеть стены, он втиснулся в узкий коридор. Багровый свет рун освещал путь, отбрасывая зловещие, пляшущие тени на стены, покрытые барельефами былого величия Игнариуса. Кай не смотрел на них. Его взгляд был устремлен вперед, вверх. В его горящих глазах отражалось пламя иного рода – пламя ненависти, зажженное видением предательства и подпитанное нечеловеческой силой.

Он шел мимо разбитых каменных стражей – свидетелей его первой схватки в этом проклятом месте. Их обломки, разбросанные по коридору, местами были спечены в стекловидную массу жаром, исходившим теперь от него самого. Дым от сгоревшей куртки смешивался с запахом серы и пыли. Он чувствовал себя чужим в этом теле, этом сосуде, переполненном огнем павшего бога. Он был факелом, готовым спалить все на своем пути.

И вот, наконец, перед ним – выход. Заваленный камнями, полуразрушенный, но ведущий наружу. Луч дневного света, тусклый и пробивающийся сквозь вечный дым, упал на его лицо. Кай зажмурился от непривычной яркости. Воздух снаружи, хоть и едкий, пахнул свободой. Или возможностью для разрушения. Он поднял левую руку с Молотом, уперся плечом в каменный блок, преграждавший путь. Мускулы напряглись, как тросы. Камни затрещали, посыпалась пыль. С грохотом, который потряс склон, глыба сдвинулась, затем покатилась вниз, увлекая за собой мелкие обломки. Проход был свободен.

Кай вышел на склон Пика Вечного Дыма. Ветер, резкий и несущий пепел, ударил ему в лицо. Он вдохнул полной грудью, и этот едкий воздух показался ему нектаром. Он стоял, возвышаясь над морем лавы и дыма, держа в руке Молот павшего титана, и его глаза, горящие, как угли, озирали мир, лежащий у его ног. Мир, который предал и убил его. Мир, который должен был сгореть.

И тут он их увидел.

Ниже по склону, у подножия скального выступа, стояли пятеро. Их сияющие, бело-золотые доспехи казались кощунственно чистыми в этом мрачном месте смерти и огня. На нагрудниках – символ идеального круга с расходящимися лучами. Знак Хеластрона. Небесные Стражи. Они уже выстроились в боевую линию, их копья, отлитые из какого-то холодного, светоносного металла, направлены в его сторону. Их шлемы скрывали лица, но Кай чувствовал их взгляды – пустые, лишенные эмоций, исполненные только приказа. Истребить угрозу. Уничтожить еретика. Вернуть артефакт.

Один из Стражей, возможно, командир, сделал шаг вперед. Его голос прозвучал металлически, безжизненно, усиленный магией или устройством шлема, но четко различимый даже в грохоте вулкана.

– Смертный! – прогремел голос. – Ты посягнул на святыню и похитил артефакт, не принадлежащий тебе. Положи оружие. Склони колени перед волей Хеластрона. Тебе будет дарована… милость забвения.

Слово "милость" прозвучало как осквернение. Как насмешка. В памяти Кая вспыхнули картины Эмберхольма. Сияющие доспехи таких же стражей, марширующих по улицам. Холодные приказы. А потом – небо, почерневшее от магии, земля, содрогающаяся под ударами, превращающими дома в пыль, крики его народа, его семьи… Его кузница, его жизнь, обращенные в пепел. И этот же бесстрастный голос, объявляющий о "наведении порядка".

Ярость. Чистая, нерассуждающая, вселенская ярость захлестнула Кая. Она слилась с яростью Игнариуса, с болью от ожога, с мощью Молота в его руке. Она затопила разум, оставив только одно желание – уничтожить. Сжечь. Стереть с лица земли этих сияющих посланников тирана.

Он даже не подумал атаковать. Он даже не замахнулся Молотом. Он просто вскипел.

Из его тела, из каждой поры, из глаз, пылающих адским огнем, из обугленной правой руки, хлынул сокрушительный вихрь чистой энергии. Это не было пламя в привычном смысле. Это был сфокусированный луч неистового жара, плазмы и разрушительной воли, окрашенный в багровые тона рун Молота. Воздух вокруг него взревел, заклубился, исказился от чудовищной температуры. Камни под ногами мгновенно спеклись в стекло, затем испарились. Вихрь жара, неумолимый и всепоглощающий, устремился вниз по склону, к кучке сияющих фигур.

Стражи даже не успели среагировать. Их доспехи, созданные для защиты от магии и оружия смертных, были бессильны перед божественным гневом, вырвавшимся наружу. Холодный светоносный металл не отразил удар – он мгновенно нагрелся докрасна, затем до белого каления и… расплавился. Испарился. Плоть и кони под доспехами не имели никаких шансов. Они не сгорели – они исчезли. Обращенные в мельчайший пепел, унесенный вихрем раскаленного ветра. От пяти Небесных Стражей не осталось ровным счетом ничего. Ни крика, ни клочка ткани, ни капли расплавленного металла. Только пять темных, оплавленных пятен на камне склона, да струйки дыма, тут же развеянные ветром.

Тишина. Грохот вулкана, шипение лавы – все это отступило на второй план перед оглушительным ревом энергии, вырвавшейся из Кая, и последующей немой пустотой. Он стоял, тяжело дыша, и смотрел на место, где секунду назад стояли враги. Молот в его руке все еще пылал багровым светом, но жар вокруг него начал спадать. Правую руку ломило так, что темнело в глазах, но в груди бушевало странное чувство. Триумф? Нет. Облегчение? Тоже нет. Это была… завершенность. Первый акт возмездия. Маленький, ничтожный в масштабах его горя, но реальный. Он стер с лица земли посланников Хеластрона. Он сделал это силой, которую они так боялись.

Он опустил Молот, упер его острием в оплавленный камень. Багровый свет рун постепенно угасал до привычного пульсирующего свечения. Кай огляделся. Дым. Камень. Лава. Вечный мрак под пеплом небес. Мир, каким он его знал. Мир, каким его создал и поддерживал Хеластрон своим "порядком". Мир, который только что ощутил на себе пробуждение иного огня.

Он посмотрел на свою обугленную руку. Боль была адской, но сквозь нее он чувствовал работу силы – грубую, яростную, но работу. Медленно, невероятно медленно, по краям страшного ожога, на мертвой, почерневшей коже, стали появляться крошечные, тонкие прожилки. Они светились тем же тусклым багровым светом, что и узоры на его левой руке. Как тончайшие нити раскаленного металла, они пытались стянуть края раны, переплавить мертвую плоть в нечто новое, прочное. Это не было излечением. Это была ковка. Пересоздание.

Кай поднял голову, его горящие глаза устремились сквозь пелену дыма, на восток, туда, где, как он знал, лежали владения богов. Туда, где царил Хеластрон.

– Я иду, – прошептал он, и его голос, хриплый от дыма и напряжения, прозвучал как скрежет камней. – Я иду за тобой. За всеми вами.

Он снова поднял Молот. Теперь движение было чуть увереннее. Вес все еще ощущался, но уже не как непосильная ноша, а как часть его самого. Он сделал шаг вниз по оплавленному склону, к морю огня и тени. Его тень, удлиненная и искаженная багровым светом Молота, тянулась за ним, огромная и зловещая, как предзнаменование.

Путь Богоборца начался. Путь, вымощенный пеплом богов и выкованный в огне мести. Пробуждение Огня свершилось, и теперь этому огню предстояло охватить весь мир.

Глава 4

Пепел хрустел под сапогами, как кости мелких существ. Кай шел сквозь вечные сумерки под пепельным небом, покидая подножие Пика Вечного Дыма. За спиной оставалось море огня и грохот вулкана, символ пробудившейся в нем силы. Впереди лежал мир – плоский, серый, пропитанный страхом и железной рукой порядка Хеластрона. Воздух, хоть и свободный от сернистого удушья гор, все равно был тяжелым, словно пропитанным свинцовой пылью покорности. Каждый вдох обжигал легкие не жаром, а горечью воспоминаний.

Он нес Наковальню Мироздания вертикально, уперев массивное навершие рукояти в плечо. Вес артефакта был колоссален, но ощущался уже не как непосильная ноша, а как неотъемлемая часть его существа, как выкованный из стали костяк. Обугленная правая рука висела плетью, пульсируя адской болью, которая лишь подстегивала ярость. По ее краям, сквозь трещины почерневшей кожи, мерцали те же багровые прожилки, что и на левой руке, держащей Молот, – узоры перековки, медленной и мучительной. Тепло, исходившее от него волнами, заставляло воздух дрожать, а редкие чахлые кустики увядать при его приближении.

Его путь лежал на восток, туда, где, по смутным слухам и детским страшилкам, возвышались Небесные Горизонты – владения богов. Туда, где восседал на троне из сияющего кристалла сам Хеластрон. Месть была маяком, но дорогу Кай знал лишь приблизительно, по картам, изученным в солдатской юности. Предстояло пересечь Бесплодные Равнины – выжженную, безжизненную пустошь, разделявшую земли смертных и божественные владения. Место, куда даже самые отчаянные контрабандисты боялись соваться, и не только из-за рейдов Стражей Порядка.

Спустя несколько часов пути однообразный пейзаж начал меняться. Земля под ногами стала тверже, холоднее. Редкие клочки чахлой растительности исчезли. Воздух потерял остатки тепла, приобретя колючую, режущую горло свежесть. Ветер, прежде вялый и несущий пепел, завыл с новой силой, неся с севера ледяное дыхание. Кай почувствовал это дыхание кожей – оно обжигало не жаром, а холодом, вступая в странный конфликт с огнем, клокотавшим внутри него. Вдалеке, на линии горизонта, затянутой серой пеленой, замаячили призрачные очертания чего-то гигантского и белого. Гор? Нет. Слишком правильные, слишком острые линии, неестественные для природы. Глыбы льда. Огромные, как замки, нагроможденные в хаотичном, но зловещем порядке.

Ледяные Пещеры Шипения. Граница. Ловушка. Испытание.

Название возникло в памяти само собой, всплыв из глубин солдатских рассказов у костра. Место, куда бесследно исчезали целые караваны. Говорили о духах холода, о вечных буранах, о льдах, которые шепчут проклятия и заманивают путников вглубь, чтобы заморозить их души. Кай усмехнулся, и звук вышел хриплым, как скрежет камня. Духи холода? Теперь он сам был духом. Духом огня и мести. Он сжал рукоять Молота. Багровые руны ответили усиленным пульсирующим свечением, пробиваясь сквозь налет инея, уже начавшего покрывать черный металл.

Чем ближе он подходил, тем мощнее становился холод. Он пробивался сквозь его ауру жара, заставляя кожу покрываться мурашками, а дыхание вырываться облачками пара. Земля сменилась настом, затем на твердый, скользкий лед. Перед ним возвышалась стена. Не просто нагромождение глыб, а нечто сформированное, вырезанное. Гигантские арки, колонны, пики и контрфорсы из голубоватого, абсолютно прозрачного льда, уходящие ввысь и теряющиеся в низких свинцовых тучах. Это были не пещеры в привычном смысле – это был лабиринт. Город из льда. Цитадель холода. И от нее веяло не просто природной стужей, а сознательной, направленной силой. Силой, враждебной огню, который он нес в себе.

Входов было несколько – темные провалы в ледяной стене, словно пасти ледяных чудовищ. Кай выбрал ближайший, самый широкий. Шагнул внутрь.

Тишина. Абсолютная, давящая. Гул ветра снаружи стих, сменившись лишь слабым, едва уловимым шипением. Шипением льда, сжимающегося от холода, или… дыхания самого места? Воздух внутри был настолько холодным, что резал легкие как лезвие. Свет, проникающий сквозь ледяные стены и потолок, был призрачным, синевато-зеленым, создавая иллюзию подводного царства. Стены, пол, потолок – все было из идеально гладкого, прозрачного льда, в котором отражался он сам – искаженная фигура с пылающими глазами и темным Молотом на плече. Его отражения множились в бесконечных зеркальных коридорах, создавая жутковатый эффект толпы призраков, идущей рядом с ним.

Кай шел осторожно, прислушиваясь. Его шаги гулко отдавались в ледяных тоннелях. Тепло его тела оставляло на полу мокрые следы, которые тут же замерзали тонкой коркой. Он чувствовал. Чувствовал всем телом, каждой клеткой, наполненной силой Игнариуса. Холод здесь был не просто отсутствием тепла. Он был сущностью. Антиподом его огня. Живой, дышащей силой, которая ненавидела его присутствие, пыталась проникнуть сквозь ауру жара, добраться до костей, до сердца. Его Видение Изъянов, смутное и неконтролируемое, улавливало невидимые глазу трещины в структуре льда, слабые точки, где холод сконцентрирован сильнее, где лед тоньше. Но это знание было хаотичным, как вспышки молний в грозу.

Он прошел несколько сотен шагов по извилистому коридору, когда шипение усилилось. Оно исходило отовсюду – со стен, с потолка, из глубины лабиринта. И тут лед под его ногами… пошевелился. Не растаял, а именно пошевелился, как живая плоть. Из гладкой поверхности выросли острые, как бритвы, сталактиты, пытаясь пронзить его сапоги. Кай отпрыгнул назад, Молот со свистом рассек воздух. Головка Молота, покрытая пульсирующими рунами, чиркнула по ледяной стене.

Раздался оглушительный треск. Не просто звук раскалывающегося льда, а крик. Пронзительный, леденящий душу визг, словно ранили само существо пещер. Там, где Молот коснулся стены, лед не просто треснул. Он вскипел. Площадь размером с телегу мгновенно превратилась в клокочущую массу пара и воды, которая тут же с шипением замерзла снова, но уже в виде грубой, корявой наледи. Багровые руны ярко вспыхнули, на миг окрасив ледяной туннель в кровавые тона.

Шипение превратилось в рев. Не гневный, а… испуганный. Пещеры поняли угрозу. Пол под ногами Кая содрогнулся. Со сводов тоннеля впереди и позади него с грохотом обрушились гигантские глыбы льда, отрезая путь назад и заваливая проход вперед. Он оказался в ловушке, запертый в коротком отрезке коридора. Воздух сгустился от холода, стал вязким, как смола. Дыхание превращалось в ледяную крошку еще до того, как успевало стать паром. На стенах, потолке, полу начали расти кристаллы инея с невероятной скоростью, как плесень, стремясь покрыть все поверхности, покрыть его.

Кай вскипел. Не страх, а ярость – ярость на эту холодную ловушку, на посмевшую ему препятствовать стихию, на весь этот враждебный мир. Он не думал о контроле, о последствиях. Он действовал инстинктивно, как зверь, загнанный в угол. Он занес Молот не для точного удара, а как таран, как орудие тотального разрушения.

– Хеластрон! – проревел он, и его голос, усиленный силой, грохнул, как удар грома в замкнутом пространстве, заставив лед содрогнуться. – Прими это!

Молот обрушился на ледяную пробку, преграждавшую путь вперед.

Удар был чудовищным. Энергия Игнариуса, сконцентрированная в головке артефакта, вырвалась наружу не сфокусированным лучом, а сокрушительной ударной волной багрового огня и чистой силы. Воздух взорвался. Лед не растаял и не раскололся – он испарился на глазах на глубину в несколько ярдов. Образовался не проход, а гигантская, дымящаяся воронка, края которой были оплавлены до состояния стекла, а затем мгновенно заморожены снова в причудливых, корявых формах. Ударная волна прокатилась по тоннелям, вызывая новые обвалы, новые визгливые стоны льда. Молот в руке Кая гудел, как разгневанный шершень, багровые руны пылали ослепительно.

Кай шагнул сквозь дымящийся проем. За ним лежал не просто следующий коридор, а огромная ледяная каверна. Пространство, похожее на зал гигантского замка, вырезанного в толще ледника. Своды терялись в синеватой дымке где-то высоко над головой. Посередине зала возвышались странные структуры – не сталагмиты, а нечто иное. Фигуры. Человекоподобные, но огромные, выше трех человеческих ростов, высеченные из того же прозрачного голубого льда. Они стояли неподвижно, замерзшие в различных позах – одни с поднятыми руками, словно в мольбе или нападении, другие склонившись, третьи застывшие в беге. Их черты были размыты временем и наслоениями льда, но в них угадывалось выражение ужаса и агонии. Жертвы Пещер. Те, кого лед поглотил навсегда.