Прямой эфир

- А ты кто? - едва ли не испепеляя взглядом свою преданную фанатку, мама бросает расческу и с жутким скрипом отодвигает стул. Встает во весь рост, уверенно наступая на случайную свидетельницу ее безумия, а девушка уже ищет поддержки во мне, округлив свои глаза, удивительного серого оттенка...

- Лиза, - говорю я, не отрывая головы от своего смартфона, даже не подозревая, что в эту самую секунду Волкова, как никогда, близка к обмороку. - Пересмотрела все твои фильмы и будет тебе очень благодарна, если ты черканешь ей свой корявый автограф на программке.

- Здравствуйте, - пищит Волкова, выуживая из-за спины помятую театральную брошюрку, а я забавляюсь резким контрастом в поведении Эвелины Громовой: в глазах перестает пылать огонь, словно по щелчку пальцев отключились эмоции, оставив после себя безмятежный покой и желание подарить миру улыбку, поэтому-то и уголки ее губ мгновенно поднимаются вверх.

- Лизонька! Здравствуйте. Уж простите мне мою несдержанность, я человек творческий... Где расписаться? - оставив после себя шлейф цветочных духов, женщина возвращается к столу, где перерывает ящики в поисках шариковой ручки. Зуб даю, не найдет. В этом хаосе никому не удастся отыскать желаемое.

- Господи! Ни у кого нет ручки?

- Возьмите, - Славка выуживает из нагрудного кармана свой паркер (подарок отца в честь поступления в вуз) и, подмигнув Лизе, присаживается на подлокотник моего кресла.

- Сейчас начнется, - шепчет, чтоб слышал только я, и прикуривает сигарету, всем видом показывая, что морально готов к десятиминутной пытке.

Я знаю наперед, что произойдет дальше. «Какие картины вы смотрели? Вы слышали, что Козловский снял меня с главной роли, в последний момент заменив на свою любовницу? Не удивительно, что фильм провалился, Павелецкая актриса никудышная!»

- Так приятно осознавать, что молодежь еще смотрит отечественные картины. Сейчас ведь в моде блокбастеры, триллеры, чтоб кровищи побольше! - оставляя размашистые завитушки на бумаге, мама пытается разговорить Волкову.

Я был прав, говорить о собственных достижениях любимейшее занятие моей своенравной родительницы. Уж не знаю, стала ли она такой, познав вкус славы и богатства, или же была такой самовлюбленной с самого детства, но чем старше я становлюсь, тем больше раздражения вызывает во мне ее настойчивое стремление заставлять всех и каждого петь дифирамбы ее посредственному таланту.

- Российские мелодрамы - это ведь кладезь эмоций. Они заставляют сопереживать, окунаться в мир первой влюбленности... Вы ведь согласны со мной, Лизонька?

- Да, - становясь красной, как перезревший помидор, соглашается девушка, бросив на меня странный взгляд. Просит о помощи?

- Вы ведь уже наверняка видели «Объятья страсти»? Как вам?

- Прекрасно. Одна из лучших ваших работ.

- Разве? - заметно погрустнев, мама заканчивает с писаниной и протягивает листочек своей поклоннице. - Признаться честно, мне было скучно. Состав подобрали слабенький. Молоденькие, никому не известные актеры... Хорошо хоть Чернова взяли, с ним на площадке творить одно удовольствие. Вы ведь помните «Реанимационное отделение»? Ох, чудесная была пора!

Эвелина все говорит и говорит, а Лиза становиться мрачнее прямо на глазах. Суетливо бегает взглядом по нашим со Славиком лицам и переминается с ноги на ногу, словно ей невыносимо находиться рядом с народной любимицей. Вот уж не так я представлял себе эту встречу. Встреть я в шестнадцать солиста Limp Bizkit, наверняка прыгал бы до потолка.

- Спасай давай свою подружку, иначе Эвелина живьем с нее не слезет, - доносится уставший голос друга и мне ничего не остается, кроме, как вклинится в их беседу...

***

- Я тебя обманула, - глухо, опустив голову и теперь лишая меня возможности видеть ее лицо, ведь влажные волосы сейчас спадают к ее груди, закрывая от меня наверняка красные щеки. - Я не сморю фильмы с твоей мамой. И до прошлой недели, я даже не знала ее имени.

Я глушу двигатель, впервые чувствуя себя таким растерянным - странное чувство внутри словно предостерегает меня от дальнейших разговоров, заверяя, что это не принесет мне ничего хорошего, но любопытство все же берет верх.

- Вообще, не одного? - странный вопрос, но это первое что слетает с языка.

- Ну, разве что тот сериал про главврача. Осилила пару серий.

- И как?

- Ужасно, - признается честно, и тут же разворачивается, приводя свои локоны в движение: словно пружинки, они приподнимаются и тут же рассыпаются по плечам, в свете уличного фонаря играя теперь переливами - золото, черная бездна и капли растопленного шоколада...

- То есть, мама твоя была неплоха... Можно сказать, на высоте, - Лиза нервно елозит по сиденью, теперь явно не зная, как сгладить эффект сорвавшегося с уст признания, и так отчаянно сжимает в руках свой зонт, что я не могу не рассмеяться.

Пугаю ее своей реакцией, но, уже не в силах остановиться, трясусь от смеха, пряча лицо в сложенных на руле ладонях.

- Брось, Лиз, только не оправдывайся, - успокоившись, решаюсь на откровенность. - Честно сказать, я немного переживал за твое психическое состояние, когда ты написала, что собираешь вырезки с ее интервью. Кто в здравом уме сейчас так делает?

- Света Трофимова, - вызывает еще одну волну неконтролируемого веселья, произнося ни о чем не говорящее мне имя, и теперь и сама еле слышно посмеивается, наконец, расслабленно опустив плечи. - Моя одногруппница. Это для нее я автограф просила.

- Так, почему сразу не сказала, не пришлось бы в театр идти. Я же думал помогу тебе прикоснуться к мечте - увидеть кумира, сделать фото, - недоумеваю я.

- Мне понравилось, правда. И... Я просто очень хотела тебя увидеть, - последнее дается ей с трудом, и она вжимается в кресло, отчего теперь ее глаза скрывает полумрак. А я так оглушен ее откровением, что даже не знаю, стоит ли продолжать этот странный диалог.

Дождь на улице, кажется, не собирается прекращаться, а от дошедшего до меня тайного смысла слов этой шестнадцатилетней девчушки даже в тепле салона я ощущаю каким тяжелым, пропитанным сыростью, становится воздух...

- Лиз, - откашливаюсь в кулак, опасаясь взглянуть на сжавшуюся рядом Волкову. - Где там твоя тетка живет? Поздно уже...

- Да, - отзывается и называет адрес.

- Я все испортила, да? - впервые с того момента, как мы отъехали от театра, Лиза решается заговорить. Через минуту она уйдет, хлопнув подъездной дверью многоквартирного дома, и я, наконец-то, выдохну, избавившись от сковавшего меня оцепенения. Зачем вообще говорить кому-то подобные вещи? Я и не смотрел на нее, как на ту, кто может думать обо мне вечерами, не придавал значения нашей переписке, в то время, как эта неопытная девчонка, кажется, всерьез вознамерилась пустить под откос нашу дружбу. Ладно, не совсем дружбу, но вполне приличное приятельское общение с особой доверительной атмосферой...

- Нормально все. Ты не обязана сходить с ума от маминой игры. Моя бабушка, вообще, принципиально с ней фильмы не смотрит. Говорит, что если увидит, нам придется выколоть ей глаза, потому что ничего хуже игры Эвелины быть не может, - увожу беседу в мирное русло, надеясь на ее сознательность. Не нужны мне сопливые воздыхательницы и, если честно, я начинаю задумываться, что в словах Славы есть доля правды - кажется, я чересчур мил...

- Я не об этом, - отказываясь от протянутой мной соломинки, Лиза отстегивает ремень и садится вполоборота. Смелая - подбородок вздернут, во взгляде легко читается решимость...

- А о том, что ты мне нравишься, - выдает, и все напускное спокойствие как рукой сняло. Наверняка весь путь до теткиного дома уговаривала себя держаться, а вывалив наружу терзающие душу переживания, готова сбежать, вон как вцепилась в дверную ручку.

- Ты мне тоже, - мне не впервой слышать такое от женщин, но такого смущения не припомню. Стараюсь на нее не смотреть, разглядывая тусклый свет фонарного столба через лобовое стекло, по которому как из ведра барабанит дождь. Нужно что-то добавить, ведь так? Пока она не решила, что я влюблен...

- Ты хорошая девушка, Лиза. И я всегда готов тебе помочь с учебой... Или билет в театр достать, если вдруг решишь повторить.

- Но я недостаточна хороша для того, чтобы ты разглядел во мне не просто друга, да? - она опускает голову и начинает теребить пуговки на груди. От вида ее трясущегося подбородка мне становится не по себе. Я только что обидел ребенка - наивного, нежного, ранимого ребенка, набравшегося сил, чтобы обнажить свою душу.

- Хороша, Лиз. И все у тебя еще будет. Уверен, парни будут табунами носиться...

- Мне другие не нужны, - упрямо стоит на своем, судорожно вдыхая воздух.

- Ты плакать надумала? - услышав первый всхлип, настойчиво заставляю ее взглянуть на меня, бережно обхватив пальцами подбородок. Соленые дорожки уже бегут по щекам, и ей приходится безостановочно шмыгать носом, чтобы хоть как-то сдержать нарастающую истерику. Хотелось бы мне смахнуть эти капли с ее ресниц, хорошенько встряхнуть и заставить мыслить здраво. Зачем ей такой как я?

- Я думала, что симпатична тебе... Ты ведь так часто писал, - словно оправдывается за то, что допустила подобную мысль. - С учебой мне помогал...

- И еще помогу, если нужно будет. Мне ведь несложно, - успокаиваю, а она еще больше раздается плачем. Господи, да у меня таких сотни - натура такая, не могу пройти мимо, когда кому-то плохо. Поэтому и подвез ее в декабре, искренне посочувствовав ее переживаниям. Нелепым детским переживания из-за какого-то зачета!

- Глупенькая, ты Лиз. Маленькая совсем.

- А вот и нет! Что вы заладили все: «Ребенок! Ребенок!», - отчаянно жестикулируя, она вырывается из моих объятий и смотрит теперь с такой обидой, что мне вовек не забыть этого взгляда. - Побольше многих знаю, ясно? И что тебя люблю, тоже знаю! А утешать меня не надо! - яростно распахивает дверь, пуская в салон прохладный воздух. Выбирается на слабоосвещенную улицу, тут же становясь мокрой, но словно не замечает, что туфли ее испорчены смешавшейся с грязью водой, платье, выглядывающее из-под наспех наброшенного плаща, насквозь промокло, а от кудрей ничего уже не осталось. Размазывает тушь по щекам, которую, я уверен, использовала сегодня впервые, и в последний раз награждает меня пылающим обидой взором. Закусывает губы и разворачивается, едва ли не бегом устремляясь к подъезду.

Не помню, как тогда справилась с теткиной дверью, и в лучшем своем состоянии не с первогораза покоряя своей воле злосчастный замок. Я была раздавлена. Опустошена первым отказом, разбившим мое девичье сердце.

Все мы считаем себя особенными, верим, что впервые влюбившись просто обречены на взаимность, и гонимые этой уверенностью порой так нелепо попадаем впросак. Стыдилась ли я своей откровенности? Нет. В шестнадцать еще не умеешь играть и обнажаешь свои чувства без всякого зазрения совести, считая, что это единственно верный вариант на пути к твоему счастью.

Тогда найти свое счастье в объятиях Игоря Громова мне было не суждено. Помню, как сидела у тетушкиного окна, наблюдая за каплями, стекающими по стеклу, и плакала в такт обезумевшей погоде. Моих слез наверняка бы хватило, чтобы стереть с лица земли этот чертов город, в котором я впервые полюбила, узнав на собственной шкуре, как невыносима мыль, что взаимности мне никогда не добиться...

- Поправь мне прическу, - слышу голос ведущего, вокруг которого суетится персонал, и откидываю голову на спинку. Какой высокий потолок в павильоне...

- После рекламы перейдем к обсуждению вашего замужества. Побольше романтических фактов, чаще смотрите в третью камеру. Нам нужен диалог со зрителем, - наставляет меня редактор, всерьез вознамерившись сделать шоу из моей личной трагедии. - Покажем свадебные фото, снимки детей и перейдем к главному. Вячеслав Лисицкий уже за кулисами. Провокационных вопросов не избежать, и обычно я так не делаю, предпочитая живые эмоции, но вас попрошу - держите себя в руках. Никаких побегов из зала, не хочу, чтобы вы сорвали нам эфир.

Ясно, поэтому и киваю, ощущая, как леденеют пальцы. Я знаю, о чем они нас спросят. Мы перебрали со Славой с десяток вариантов развития события, и я не думаю, что канал сможет чем-то нас удивить...

Все тот же голос отчитывает секунды, вынуждая меня вновь напрячься, а Филипп, от постоянного мельтешения которого у меня уже рябит в глазах, на этот раз становится в центре зала, с серьезным видом зачитывая сухой текст эфирной подводки.

Главы 5

Я видела это видео раз двадцать. Последние десять из них - месяца три назад, когда по дороге к метро, проходя мимо журнального киоска, наткнулась глазами на кричащий сенсацией заголовок: «Я не уводила его из семьи!». А на обложке моя лучшая подруга, держащая за руку ни кого иного, как главного предателя моих женских надежд. В стильном костюме, при галстучке... Весь из себя порядочный! И если после нанесенного им удара по моему самолюбию я почти сумела собраться, теперь главной целью ставя перед собой возвращение детей, то счастливая улыбка Петровой выбила почву из-под моих ног. Не помню, как добралась до дома, но одно отложилось в памяти на века - дурацкая песня, которую я пересматривала до черных мушек в глазах, пытаясь отыскать ответ на главный вопрос - за что?

- Вам неприятно? - видимо, заметив мою брезгливую гримасу, Филипп отвлекается от царящей на экране монитора идиллии: Громов целует меня в висок, плавно покачивая в танце мое тело, пока еще никому не известная блондинка поет мне о женской дружбе. Песню она написала сама, и так искренне сдерживала слезы, пока я рыдала на плече своего законного супруга, прикрывая лицо фатой, что мне и не верится сейчас - как она могла от меня отвернуться? Или здесь, на этом снимке у загса, с бутоньеркой из белых пионов на правой руке, разве похожа она на беспринципную искусительницу?

- Да, - что юлить? Если смотрит, пусть знает, что я презираю ее едва ли не больше, чем Громова. Он хотя бы не притворялся, никогда не отрицал собственной слабости перед красивым женским телом. А эта? Выждала и ударила исподтишка, наплевав на все, что когда-то нас связывало.

- Я никогда и представить себе не могла, что могу столкнуться с чем-то подобным, - опускаю голову и теперь разглядываю свои руки. Все так же трясутся, только теперь не разобрать - от страха или от болезненной судороги, сковавшей мою душу.

- Вы не пробовали анализировать? Говорить с ней? - подавая мне стакан воды, Смирнов что-то высматривает в своем планшете, отгибая страницы с уже заданными вопросами. Раньше считала, он импровизирует, придумывая вопросы на ходу, а он вон, готовился, чтобы не дай бог ничего не забыть.

- Разве здесь есть над чем размышлять? Бросьте, человеческую подлость нельзя оправдать ни чем - ни любовью, ни стремлением к хорошей жизни. Ты либо остаешься человеком, либо смешиваешь с грязью то, что кто-то считал в тебе ценным, - отвечаю после маленького глотка и терпеливо жду, когда он отомрет и продолжит свой допрос.

Спустя секунду, отыскав в тексте необходимую информацию, он вновь устремляет ко мне свои глаза, и голос его звучит мягче. Очередной ход, чтобы заполучить мое доверие? «Я твой друг, Лиза, главное, будь откровенна», - словно говорят мне его глаза.

- А какой вы ее знаете?

- Сейчас - подлой и не брезгующей влезть в семью. Как бы там ни было, официально мы еще не разведены. А раньше... Да уже и неважно, я все равно заблуждалась на ее счет, - аккуратно подбираю слова, хоть так и не могу удержаться от маленькой шпильки в ее адрес. Добрую, милую, отзывчивую, веселую Таню Петрову я уже давно мысленно похоронила, и носить цветы на ее могилу - последнее, что я стану делать в эфире популярного канала.

- В своем интервью Татьяна Петрова намекнула, что сами вы ни так просты как кажетесь. Цитирую:« Меня удивляет, когда женщина крутившая роман с другом своего бывшего мужа смеет обвинять меня в своих жизненных неудачах». Вам есть, что на это ответить?

- Разве что у нее больная фантазия?

- Речь ведь о Вячеславе Лисицком?

- Видимо. Потому что ни с кем кроме Славы из окружения моего мужа приятельских отношений у меня не сложилось.

- Тогда, думаю самое время пригласить его в студию. Встречайте: близкий друг семьи Громовых, собственными глазами наблюдавший трагедию супругов. Кого он считает виноватым в распаде семьи и почему лучший друг больше не пускает его на порог своего дома?

Раздается характерная музыка, свет на время приглушается, а как только Слава усаживается в кресло, вновь слепит мои глаза, заливая ярким свечением огромное помещение павильона.

- Здравствуйте, - одернув пиджак, Лисицкий приветливо улыбается журналисту, еле заметно подмигнув мне.

- Вы первым узнали, что брак вашего друга затрещал по швам? - с места в карьер бросается ведущий. Эфир нерезиновый, и он явно не намерен ничего упускать.

- Да, - простой ответ без ненужных пояснений. Все четко и по делу - именно так Слава намерен вести диалог.

- А вам Игорь объяснял причины такого внезапного разрыва?

- Нет. Так что его мотивов я вам раскрыть не могу. Да даже если бы знал, считаю, что это его личное дело, и если он решил молчать, не пуская СМИ в эту сферу своей жизни, мы должны уважать его решение.

- И тем не менее вы приняли приглашение на эфир.

- Да, но лишь потому, что хочу поддержать Лизу. Ни одна мать не должна разлучаться с детьми. Дети - это не оружие в войне, и чем раньше Игорь это поймет, тем быстрее вся эта шумиха уляжется.

- Скажите, а это правда, что именно вы свели их вместе? - вновь уводя разговор от главной темы, Смирнов начинает копаться в моем грязном белье. Он, купидон, да хоть черт лысый - какая разница? Как долго он намерен оставлять на закуску действительно важные вещи? Для чего пригласил сюда политиков и известных адвокатов, способных помочь мне в решении моей проблемы, если только и делает, что выясняет подробности нашего с Громовым знакомства?

- Да, - между тем доносится издалека голос Славы, и в то время как он сухо повествует о нашем с ним знакомстве, я словно проживаю свою жизнь заново: секунда за секундой, минута за минутой - словно мне сейчас двадцать два и вот-вот моя жизнь кардинально изменится...

- Какое? Это, - приложив к себе вешалку с ярко-красным мини, спрашивает Таня, - или это?

Пастельные тона ей идут больше, но прекрасно зная, что в конечном счёте она решит надеть красное, указываю на него. Устало снимаю очку, небрежно откинув их на кровать, и тру переносицу, мечтая как можно быстрее провалиться в сон. Этот день был бесконечно долгим.

- Думаешь? - между тем никак не уймется Петрова, недовольно хмуря брови. Вновь прикладывает к себе нежнейший атлас, встает на носочки и придирчиво оценивает свое отражение. - Когда я уже похудею?

- Когда бросишь есть шоколад по ночам. Успокойся уже и перестань мельтешить перед глазами. Мы обе знаем, что наденешь ты именно его.

- Я должна всех сразить!

- Тогда иди так, - киваю на ее тело, прикрытое лишь кружевным комплектом белья, и откидываюсь на подушку, с блаженной улыбкой вытягивая ноги.

Квартира у меня небольшая. Студия со свежим ремонтом, но с минимальным набором мебели: кровать, шкаф и стул, который служит одновременно и журнальным столиком, и рабочей зоной. Негусто, зато сама себе хозяйка - никакой зависимости от настроения соседки, вещи не разбросаны по полу, как в жилище моей тетки, и единственная головная боль - хозяин, зачастивший со своими внезапными проверками. Ходит с важным видом по тридцати квадратам, но так и не найдя к чему придраться, уходит с таким лицом, словно только что съел парочку крупных лимонов...

- Сдурела? Федеральный канал! - смотрит на меня, как на сумасшедшую, и, не дождавшись ответа, возвращается к сумке, из которой торчат ее лучшие наряды.

Петрова любительница кастингов. Готова днями и ночами сидеть в бесконечных очередях дожидаясь, когда же худенький парнишка с внушительным списком имен в руках, наконец, выкрикнет ее номер. Выкладывается, не жалея сил, с наслаждением погружаясь в телевизионную атмосферу, а получив отказ, горько рыдает в голос, орошая подушку своими слезами.

Талант у нее есть - люблю я смотреть на ее репетиции и всегда испытываю гордость, слыша похвалу от членов жюри, но отсутствие музыкального образования, по словам опытных акул шоу-бизнеса, не дает ей использовать его на полную.

- Ты ведь пойдешь со мной завтра? - подруга устраивается в моих ногах, отшвырнув свой сценический костюм, и складывает руки в молитвенном жесте, бесчисленное множество раз повторяя свое «Пожалуйста».

- Я, правда, не смогу. У меня заключительный этап, ты же знаешь. Если не приду, место отдадут кому-то другому, - с сожалением смотрю в потухшие голубые глаза, судорожно пытаясь отыскать в голове выход. - Лучше Федьку возьми!

- У него работа, - становясь мрачнее тучи, Петрова вытягивает из-под меня покрывало, чтобы устроившись рядом со мной на подушке, обмотаться им с головой. Плакать она не будет, знаю ее как свои пять пальцев, но до глубокой ночи я обречена слушать ее полные разочарования вздохи.

- Пообещай, если освободишься пораньше - придешь.

- Обязательно.

- И если я провалюсь, поклянись больше никогда меня туда не пускать, - почти шепотом, выглядывая из-за своего укрытия. - Найду работу в офисе и перестану маяться ерундой. Зря, что ли, диплом получала?

- А как же мечта?

- К черту эти мечты, когда есть нечего. Если б не Федька, с голоду бы умерла... Буду, как все: дом-работа, работа-дом. Станем на свадьбу откладывать, потом и о жилье подумаем, не все же по съемным квартирам кочевать. Так что это мой последний шанс, Лизка.

- Ладно, - соглашаюсь, и устраиваюсь поудобнее, подложив ладошки под щеку. - И потом, ты можешь рассылать свои записи по продюсерским центрам.

- Могу, только, кажется, никому они не нужны.

- Да, брось, это только начало пути. Возьмешь небольшую передышку и вновь ринешься в бой. И кто знает, может, завтра тебе повезет. Вдруг в этот раз в комиссию затесался нормальный дальновидный человек. Я знаю, у тебя обязательно получиться, - подбадриваю ее сквозь сон и тут же отключаюсь, на несколько часов освобождая голову от тягостных дум по поводу Таниного конкурса и собственной карьеры, которую до сих пор так и не успела начать.

Два долгих месяца после выпуска, а найти свое место в этом огромном городе мне так и не довелось. Работать в банке - скучно и бесперспективно, когда все хлебные места уже давно заняты другими, небольшие конторки, владельцы которых готовы оторвать меня с руками и ногами, едва завидят мой красный диплом, предлагают настолько мизерный оклад, что он не покроет даже аренду жилья, а крупные корпорации не спешат связываться с неопытными выпускниками... Завтра - великий день. Если я выдержу собеседование с владельцем небольшой, но довольно успешной фирмы, одной головной болью станет меньше...

***

Утро врывается в мою жизнь трелью телефонного звонка и палящими лучами солнца, проникающими в комнату сквозь тонкий тюль, колышущийся от ветра. Танька уже не спит, разглядывая потолок над своей головой, шевелит губами и беззвучно напевает себе под нос. Покрывало сбито к ногам, вещи все так же разбросаны, а на часах уже начало восьмого.

- Я кофе сварила. Отвратный, - все так же не двигаясь, сообщает мне девушка.

- Отлично. Ничто так не бодрит, как отвратительный завтрак. Почему до сих пор лежишь? Ехать часа два, не меньше, - стараясь не наступить на ее барахло, аккуратно пробираюсь к шкафу. Выуживаю из глубин своего гардероба строгую персиковую рубашку, и бегло глянув на улицу, заменяю приготовленные брюки на юбку-карандаш. Надеюсь, в этом я буду выглядеть достаточно солидно, чтобы, наконец, обзавестись заветной записью в трудовой.

- У меня ритуал. Открываю чакры, освобождаю голову от всего дурного и повторяю текст. Не занимай ванную.

- Как скажешь, - ухмыляюсь такому наглому захвату моей жилплощади, и торопливо оставляю ее наедине со своими переживания.

Протираю ладонью запотевшее зеркало и придирчиво оцениваю смотрящую на меня девушку. Серые глаза, смуглая от загара кожа, мокрые волосы, небрежно заброшенные за спину, доходящие мне до лопаток, губы, прямой аккуратный нос - все как у всех. Превращение гадкого утенка в белый лебедь - выдумки детских авторов. Не стала я роковой обольстительной, перешагнув через черту совершеннолетия. Просто научилась работать с тем, чем наградила меня природа. Четыре года назад дала себе обещание сделать все, что от меня потребуется, чтобы окружающие перестали видеть во мне неразумное дитя, и по сей день продолжаю бороться с собственным отражением.

- Я буду держать за тебя кулачки, - крепко обняв взволнованную Петрову у подъезда, бросаю ей на прощание.

- И я! Срази этого большого босса своим интеллектом, - Таня бегло целует меня в щеку и быстро прыгает в такси, прижимая к груди внушительную сумку со всем необходимым для выхода на сцену.