Миха и Мак

- Пууусти!

- Миха, вот ты где! Я не помешал?

- Мак! Ногу!

Деркач успел схватить ногу, уже задранную на перила.

- Пусти! Сейчас я прыгну! Вы все, вся группа, будете свидетелями! Подтвердите, что виноват Серёжка!

Она словно вросла в оградку балкона, у Никитина не хватало силы оторвать её ледяные пальцы от перил.

- Ага, свидетелями, - слегка задыхаясь, но спокойно говорил Деркач. - Нас же первых упакуют в ментовку, будут колоть! (вполголоса)Миха, жопу коленом, коленом фиксируй. Упакуют, на родаков наедут за решением вопроса! Сейчас это штук тридцать – сорок! Мой батя не даст. Твой даст, Миха? Руку, оторви руку! Короче, Воробьёва…

-НЕЕЕЕТ

Никитин вспомнил, как действуют переговорщики в боевиках:

- Ты хоть поцелуй меня на прощанье! (не сработало) Не надо, остановись, все можно исправить. Подумай о котах, как же они без тебя?

- Какие коты? ПУУСТИИ! Нету меня никаких котов! Никого у меня нет! ПУУУСТИ!

Он схватился за открывшуюся резинку трусов, потянул вниз. Этот зацеп оказался магически эффективным, Воробьёва тут же обмякла и схватилась одной рукой за трусы.

- Кстати, кто такой Серёжка?

- ИЗ ТЕХНОЛОЖКИ!

- Серёжка из техноложки? Воробьёва, ты серьёзно? Стой-стой-стой…

- НЕЕЕЕ….

- Учти, если грохнешься на мою тачку, убью!

- ААААА…

Она вырвалась и, подтягивая трусы и джинсы, бросилась к двери. Никитин сгрёб ее в охапку и прижал к стене.

- Мак, воды ей принеси!

- Удержишь? А впрочем пофиг… Пусть летит куда хочет.

Деркач вернулся с бутылкой и курткой.

- Твоё?

Бутылка была отвергнута, а в куртку Воробьёва влезла сама.

- Дураки. Всё испортили.

- Это ты нам тусу испортила!

- Её нельзя отпускать, - сказал Никитин.

- Сам вижу…Так, Миха, стоп! - Деркач выставил руки. – Вот не надо превращать тачку в бомжатник!

***

И всё же разговор продолжился уже в «пассате».

О бэби бэби-ты просто мышь

Ты словно точка, когда молчишь

Hо вас так много-в глазах темно

Я так хотел бы РАЗБИТЬ ОКНО.

Я ищу таких,как я,

Сумасшедших и смешных,

сумасшедших и больных

А когда я их найду-

Мы уйдём отсюда прочь,

мы уйдём отсюда в ночь-

МЫ УЙДЁМ ИЗ ЗООПАРКА!

- Мы уйдём из зоопарка а-а-а

- а-а-а

- а-а-а

Деркач приглушил звук.

- Пусть дальше играет, - попросила Воробьёва.

- Нет, будет передоз.

Никитин мысленно аплодировал Максу – дальше на этой записи шёл «Непрерывный суицид».

- Тась, ты где живёшь?

- Нигде.

- Куда ехать-то?

- Только не домой. Мать меня убьёт.

- Вроде бы в твои планы что-то такое входило, нет? А впрочем пофиг. Нигде так нигде. Будем кататься.

- Я знаю клуб на Казанской, - сказал Никитин. – Там ночной кинозал. Старое кино крутят. Всю ночь. Паспорт не смотрят. Зависал там иногда.

- Вариант, - сказал Деркач. – Воробьёва, ты как?

- Мне пох. – Она забилась в угол и натянула капюшон до носа.

Макс сердито развернулся к ней, но его опередил Никитин:

- Ко мне заедем сначала. Рюкзак возьму, завтра в колледж.

- Завтра практика же… Ах да! Книжки! Наши еврейские книжечки! Я и забыл. – Макс неумело выруливал с тесной парковки. – С вами и сам себя забудешь.

- Интересно у нас совпало, - сказал Никитин, когда они, чудом никого не зацепив, отъехали. – Синхронный переход в состояние бездомности. Интересно, кто ещё сегодня ушёл из дома?

- По мировой статистике до хера и больше. Все когда-то уходят.

- Ага. В другой дом.

- Весь мир мой дом, - сказал Деркач, кивая в такт песни. – И вообще! Сейчас заправлюсь и рвану в Хохляндию! Кто со мной? Всё равно нам доучиться не дадут. Эти уроды дают нам шанс начать с нуля! Ну что, рванули?

- Ага. Рванули. До первого гаишника.

- Не будь душнилой, Мишка…

- Погромче сделай.

Возможно, Воробьёва и не разделяла музыкальный вкус однокурсников. Но мнение спящих пассажиров не волнует команду лайнера. И любимые треки команда исполняла вместе с Егором Летовым (в припевах, конечно).

- О-О-моя оборона-О-О-моя оборона…

Заметив признаки шевелящейся жизни у себя под боком, Никитин повернулся к ней:

- Воробьёва, прости, но это мем такой, «Серёжка из техноложки»?

- Сам ты мем!

- Кто он?

- Да никто.

- А вот…

- Нах[...]й иди, а?

Деркач резко свернул к тротуару:

- А кто будет материться в машине, останется за бортом, понятно? Понятно, я спрашиваю?

- П-понятно.

Когда машина встала у дома, Никитин не спешил выходить – хотелось дослушать песню. И хотелось понять, что означает непогашенный свет в квартире.

Но если есть в кармане пачка

Сигарет

Значит все не так уж плохо на сегодняшний день

Сотрудник в сером камуфляже направился к машине. Деркач опустил стекло, глядя на него.

- Музыка у вас хорошая, - сказал сотрудник, наклонившись и разглядывая пассажиров. – Но стоять здесь нельзя.

- Я тут живу, - сказал Никитин, выбираясь. – Паспорт могу показать. Сейчас вещи заберу, и уедем.

- Да я тебя знаю. Но стоять тут нельзя. Проблем хотите? – он сказал это так, словно предлагал вареную кукурузу на пляже.

- А вот эти двое с вечера тут стоят, - Деркач показал на «солярис» в углу парковки.

- Проблем хотите?

- Вас понял, - бодро ответил Макс. – Миха, я тебя на Садовой подожду.

Никитин, поднимаясь по лестнице, приготовился к скандалу. И сыграл на опережение.

- Мам? Ма-ам? Картина Рембрандта «Возвращение блудного сына»! Мамахен?

Тишина. Ни музыки, ни голосов, ни посуды.

Посуда не издавала звуков, потому что никто с ней не возился – она так и осталась частично в раковине, частично на столе. Молчала и курица, погружённая в остывающий бульон. (Тайна века - зачем мать, кулинар минус 90 уровня, на ночь глядя затеяла суп варить?)

Голос, или хотя бы храп теоретически можно было бы услышать из спальни, но там была только смятая постель, а она не склонна ни храпеть, ни читать мораль в ночное время.

Что странно, просто необъяснимо - свет горел везде, даже в туалете – Никитин шёл по квартире, щёлкая выключателями.

Пройдя весь коридор, остановился перед чёрной лестницей. Крюк, на который всегда была заперта эта дверь, сейчас был опущен.

Мать вышла здесь, это очевидно. Но куда?

Этот выход использовался, если надо было быстро попасть в метро: через дворы и неработающий теплоцентр выход на Садовую.

Вспомнилось, что, выключая свет в кладовой, он краем глаза заметил какой-то непорядок. Вернулся, снова заглянул. Так и есть – с антресолей исчез чемодан. «Самсонит», с которым мать летала в командировки. Яркий, сияющий. Среди пыльных коробок, пакетов и свертков он всегда выглядел спесивым пришельцем из перпендикулярного мира. И вот – исчез.

- Это надолго, - сказал себе Никитин, представив, как мать тащила за собой чемодан в половину её роста, тыгдык, тыгдык по проходным дворам. – Или нет. Это плохо. Но и хорошо. Так вот ты какая, неистребимая амбивалентность бытия.

Он вспомнил, что пришёл за рюкзаком. Зайдя к себе, сразу увидел зелёную кредитку на клавиатуре. Рядом лежал сиреневый айфон с наклеенным стикером.

«2517

Это код карты. Не позже 20-го оплачивай счета. Деньги не трать. Ешь куру. Поживи один, как мечтал. Мне будут звонить, не отвечай. Не прогуливай!!»

- Что за дешёвый детектив, - растерянно проворчал Никитин. – Бежала под покровом ночи…

Пересчитал наличку в кошельке. Посмотрел, на месте ли две пятитысячные в паспорте. Глянул в секретную банку из-под табака – все его запасы на месте.

К автономному плаванию готов. Но счета оплачивать – это только с твоей карточки, мамахен!

Я был бы счастлив, если б целый полк

Был близок с ней, а я б не знал об этом.

(переплёт тканевый, цвет арлекин, страница 338)

Комната Пропавшего Соседа давным-давно была заколочена досками. Но дверь открывается (вместе с досками), если у тебя есть крестовидная отвертка – стоит лишь отвернуть единственный саморез. А за дверью – тайное логово.

Там, в секретном холодильнике Никитин держал всё, запрещённое матерью. Запрещённое, потому что немного просроченное. Но безопасное. По крайней мере, так уверял хозяин магазинчика «24 часа».

В одном из шкафов имелась одежда, пока великоватая, но пригодная на зиму. К стене был принайтован пружинный матрас. И Никитин всегда держал в голове, что сможет ночевать здесь, если что. Пропавший Сосед, если и вернётся, будет только благодарен, что его комнату поддерживают на плаву.

- А что за сосед?

- Сосед как сосед. Обычный. Только пропавший. - Никитин достал из холодильника пачку сосисок. Подумав, прихватил банку зелёного горошка, годную до прошлого августа. - Но вообще-то это формулировка матери. Вообще-то тут жил плотник Лосев. И вообще-то, он мой отец. Я был маленьким, когда он нас бросил.

Расположились на большой кухне.

- В детстве я тут на велосипеде круги наматывал. А он клетчатым флажком отмашку давал. – Никитин порубил сосиски и высыпал на сковороду, помешивая деревянной лопаткой. Масло зашипело, стреляя раскалёнными каплями. – Всё помню. Только лицо забыл.

- Прикольно.

- Мак, сходи на ту кухню, принеси, если что осталось.

- Я схожу! – Воробьёва вскочила с табуретки. – А то сижу, как леди-миледи.

Вернулась она нескоро, когда на двух тарелках сосиски исчезли, и пацаны доклёвывали горошек.

- Я там курицу в холодильник поставила, - Тася обводила растерянным взглядом стены и трехметровые окна кухни.

- Завтра с ней что-нибудь придумаем.

- И посуду помыла. А это всё твоя квартира?

- Практически да.

- Та комната, возле ванной, там мама твоя живет?

- Да. Сегодня ты там переночуешь.

- А если она…

- Уехала она. Можешь спать спокойно. Хоть до двадцатого числа.

Доедая роллы и подсохшую пиццу, заговорили о будущих переменах. Никитин был настроен любым способом забрать документы, если превратят в брошюровщика. Перевестись к другой колледж, на Выборгской. Никто не переведёт? Ну и не надо! Можно сдать ЕГЭ, поступлю в институт! Воробьёва планировала организовать акции протеста. «Они что хотят то и делают! Меняют нашу судьбу! Человек сам хозяин своей судьбы! НЕ позволим! Не простим! Это наша судьба! Это наш выбор! Да пошли они на… (ой, извините). Да я движуху подниму!»

Деркач в разговоре не участвовал - завис в тотализаторе.

- Свитолина. Эля, богиня. Моя богиня. Смотрю ее сетку, сетка удачная, пройдет до финала. А там не знаю. Ну поставлю вот так.

- Ставишь на победу?

- На поражение.

- Почему? Ты же её фанат.

- Если победит, я потеряю, но за неё порадуюсь. А проиграет, хотя б заработаю.

- Ну, не знаю… - укоризненно протянула Воробьёва. - Фанат должен быть вместе с командой, в горе и в радости. Ты, получается, не фанат, а так, игрок.

- А что такого? Да, игрок. Я с четырёх лет в теннисе, прикинь. Десять лет потратил на эту беготню лошадиную.

- Дам тебе «Бесконечную шутку» почитать. Там про теннис очень круто написано.

- Если толстая книжка, не буду. Время жалко. Снова на теннис время тратить. Толстая?

- Всё относительно. Сам увидишь.

- Почему бросил? – спросила Воробьёва.

- Потому. Бросил и бросил… О, бабуля денег прислала, очень кстати.

Воробьёва рассмеялась:

- «Бабуля», как маленький.

- Ну а как надо – «бабка»? У всех – бабушка. А у меня – бабуля, она не как у всех!

Никитин, складывая посуду в тазик с горячей водой, вспомнил:

- У меня бабка была. В колледже нашем работала, на пенсию еле вытолкали. Не ладила с начальством. Принципиальная была. Ушла в мастерскую, к знакомым реставраторам. На работу меня таскала, сидел там с ними. Рисовал. Ребенку дай место и краски, его и кормить не придется. А когда читать научился, вообще про меня забывали. На Пасху ставили коробку яиц, я их акварелькой разрисовывал. Стебался, как мог. Но что хорошо - книг там горы были. Допоздна сидели там, в мастерской. Кто-то и спал там, если выпимши. Там же и ели. Всей бригадой, тазик картошки, селедка, колбаса.

- Очень детское питание.

- Так я уже большой был, ходячий. – Плеснул жидкого мыла на губку, принялся оттирать кетчуп от тарелок. - Потом школа, со школы обратно к бабке в мастерскую, до вечера. Картошку чистить по-белорусски научился, драники на всех готовил. Домашку там делал на верстаке.

- А сейчас она где? – спросил Деркач.

- На Южном кладбище где-то.

- В смысле «где-то»?

- Тебе точный адрес сказать? - спросил Никитин, ополаскивая тарелки под краном. - Где-то значит где-то. Среди таких же бабок. Ну что ты смотришь? На Южном. Записано где-то место. Но мать съездила через год, а через два уже не нашла. Заросло всё. Крестами. Ну и забили на это дело.

- Ни хера себе родственнички.

Он расставил тарелки в сушильную сетку и принялся натирать вилки вафельным полотенцем.

- Я тогда в четвертом или в пятом был. Не въезжал в ситуацию. Да мне особо и не докладывали, что и как. Не детское дело как бы. Только подслушивал разговоры матери с подружками. Они тоже так на неё вылупились, как вы. А я сейчас прекрасно ее понимаю. Прикинь, там был инсульт, полный паралич, матери сказали – забирайте, лечить бесполезно, она уже не встанет. Но мать подумала-подумала - а куда забирать? Кто смотреть за ней будет? Оставила в больнице. Оттуда и увезли на Южное.

- Куда забирать? – повторил Деркач. – Это же просто инсульт! У вас тут море места! Куда забирать!

- А соседи, пять семей, алкашня многодетная? А сидеть с ней кому? Мать на работе пропадает, я в школе, а в больнице медицина, люди в белых халатах … Не всё равно, где умирать? Тем более, где лежать? Свечку в церкви ставим, записочку подаём. Я свою бабку помню и без могилы. Да вообще, вся её родня тоже так. Она где-то на Южном, а они где-то на Пискаревском.

Деркач мрачно раскачивался на стуле.

- А у меня нет бабушки, - сказала Воробьёва, нарушая тяжелую паузу. – И дедушки нет. Никого нет.

- У тебя коты есть, - утешил ее Никитин. – А у меня тут даже тараканов нет.

- Какие коты? Нет у меня никаких котов. Сама как бездомная кошка. Но дедушка с бабушкой, они в принципе есть, но не здесь. В смысле, в Казахстане остались, в Алма-Ате, не переехали.

- Почему?

- Им там хорошо. Говорят, что русская земля. Храм у них хороший. Ну, они типа верующие.

- И ты их не видела никогда?

- Никогда. И не увижу, старые они. Они однажды собрались, поехали. А поезд песком засыпало.

- Поезд? Может быть, пути?

- Ну, пути. Короче, не доехали. Они на верблюдАх до станции чапали. И значит – не судьба. А моя там лейтенанта себе нашла, летчика-вертолетчика. И улетела с ним. Я тоже найду себе. С кем улететь.

- Я смотрю, у тебя нездоровая страсть к полетам, - сказал Деркач.

- Дурак! Оба вы дураки! Всё! Я спать.

Наконец ушла! На свою, женскую территорию – с маленькой кухней, душем, с маленьким туалетом (мужчинам досталась большая кухня и большой туалет, совмещённый с ванной, что было отчасти удобно, отчасти не очень, по закону «Кто Первый Встал, Того и Тапки»). Ушла, дав мужчинам долгожданную возможность посплетничать.

- Ты въехал, про какого Сережку она там орала? - первым спросил Деркач.

- Я тоже об этом думал.

- И?

- Серёжка из техноложки.

- И?

- Всё.

- Ты же с ней там сидел, ничего не мог узнать? А-а! Сосались? Точно, сосались! Воспользовался беспомощным состоянием, гы-гы…

- Я время засёк. Один на один мы с ней были ровно сорок секунд. Потом появился ты.

- Время он засёк! Если бы я не успел, она б уже летела. Причём вместе с тобой! Время он засёк… Короче, информации ноль.

- Зачем тебе?

- А тебе что, пофиг на козла, из-за которого она чуть не гикнулась?

- Техноложка… У нас в колледже нет технологов. Айтишники и мы, всё.

- У айтишников могут быть свои кликухи. Как этот говорил, Виктор Андреевич, «деревяшка». Так и у них может быть. Надо вычислить козла.

- Давай у Родниковой спросим. – Никитин открыл в смартфоне их группу ВК. – Вот, она в сети. Не спит староста… Не знаю, что писать.

- Да что там знать! – Деркач выхватил смартфон. – Как ее там, Родникову? Настя?

Никитин пожал плечами.

- Ну, хотя бы примерно? Олеся, не Олеся… А, вспомнил. Ксюха. Так, пишу… «Ксюша! Больше никого не могу спросить. Доверяю только тебе. Знаю, ты никому…» Как Воробьёву зовут, забыл?

- Пиши «Воробьёва».

- «Мне кажется, у неё кто-то есть, я не хочу проблем никому, если знаешь, помоги мне…»

Ответ пришёл раньше, чем Никитин успел высмеять лицемерный пафос послания.

«Миша хорошо что ты написал. Когда ты забрал Тасю она была в огромном стрессе я просто с ума сходила за вас. Нет у неё никого нет раньше таскался за ней лаборант из института, старше ее, следил за собой, на красной машине ездил, приора называется, она с ним порвала давно, в день святого валентина она с ним порвала окончательно. Все у вас будет хорошо».

- «Приора»? Нормальная тачка, - сказал Никитин. И хлопнул себя по лбу: - Блин, Мак! Ты вообще, что ли? Ты не мог со своего написать?

- Какая разница? – Деркач вернул ему смартфон. – Главное, что это не наш козел. Не из колледжа. За чужих мы не отвечаем. Если б кто-то из наших, могли предъявить. А так…

- А так? А так мне теперь Родникова предъявит!

Деркач не успел ответить, потому что прогудел его айфон.

- Ага. Лёва пишет: «Завтра подскочи к офису с утра, до 10, посмотрю. По фото не могу сказать, пощупать надо».

- Что за Лёва?

- Завтра увидишь. Наш агент в мире сокровищ.

Улеглись, наконец, спать.

Но Макс тут же приподнялся на локте:

- Миха, спишь?

- Да.

- Может, она прикалывалась? В смысле на балконе?

- Может.

- Из-за какого-то мудака себя вычеркнуть…

- Бывает.

- Помнишь, как Иванов? На первом курсе весной?

- Который вены в туалете резал?

- Ага, из-за той соски. Зло берет! – Максим привстал в постели. - Тоже не понимаю. Ну сказали тебе о ней, ну забей, найди другую. Нет, побежал резаться.

- Он шрам татухой спрятать хотел. Рукав сплошной набил, а шрам всё равно видно.

- Да он показывал. Ладно, спать.

Деркач долго ворочался с боку на бок в разложенном кресле. Вытянул книгу со стеллажа, полистал.

- Знаешь, что я думаю? Вот если на ночь читать хотя бы по одной странице. Это ж какая будет польза для интеллекта, прикинь!

- Дать тебе толстую-толстую книгу? Чтоб интеллект был толще?

- Отвали.

И прочитал вслух:

«Собственно говоря, по-настоящему рассказать эту историю можно только в сопровождении джаза. Она поэтична от начала и до конца. Она начинается в дыму сигар, под звуки смеха, а кончается смертью».

- Что за книга?

- Чёрная. Цвет антрацит.

- А точнее?

- Переплёт тканевый. Страница 305.

- Спокойной ночи, читатель.

ЗВОНОК

Раньше Лариса Умильная всего боялась. Отца и учителей, пауков и Гелены, гололёда и грозы, боялась опоздать, боялась растолстеть, боялась одиночества… Но чем сильнее был страх, тем быстрее Лариса кидалась навстречу ему, чтобы победить. Подкармливала дачных пауков пойманными мухами. Дерзила секретарше, когда та ей выговаривала. Бежала по гололёду, падая и поднимаясь. Вместе с расплывшимися подругами наворачивала под чаёк булочку за булочкой. И отшивала любого, кто пытался подкатить. Наверно, это был не лучший способ борьбы со страхами. Но так уж она была устроена.

А сейчас ей надо было ответить на звонок, которого она боялась и ждала уже два с половиной года.

Звонок застал её в самое неподходящее время и в самом неподходящем месте: в учительской перед совещанием, среди коллег-преподавателей и девчонок-мастеров.

Она сидела, как всегда, в уголке и читала архивную книжку.

«…Солнце, ещё не успевшее набрать всей полуденной силы своей, уже плавилось, словно расплавленное золото, на остриях шлемов, озаряя их дивным, почти сверхъестественным сиянием. По древней иоппийской дороге,

- Говорят, кто не пойдет на переподготовку, тех под сокращение… У брошюровщиков программа совсем другая… Учебные планы кто будет подгонять…

…тяжкой поступью сотрясая самую твердь земную, двигалась когорта — единый железный организм, в коем каждый воин был лишь звеном великой цепи, а все вместе они дышали в такт мерным ударам тысяч сандалий, будто само время отсчитывало эти шаги.

- Да нет, комитет не пропустит… Нам тут лицензирование не пройти, потому что не соответствуем. Стрелкового тира нет, открытого стадиона нет, много чего нет, на окнах занавески, а должны быть жалюзи. Не жалюзи, а жалюзи. Ой, Галина Станиславовна, вечно придираетесь. Конечно, вам хорошо, русский язык, он и для инвалидов русский, а материаловедение… А тут будет гостиница…. Не гостиница, а общежитие для гостей колледжа… Не колледжа, а комитета… И не общежитие, а апартаменты… Да нам-то какая разница? Пусть творят, что хотят, а на правом берегу мне, например, ближе получается… И там программы упрощённые, а часов столько же

Лариса не прислушивалась, решив, что не будет никуда переходить, а просто уволится. Она чувствовала себя немного по-предательски из-за такого решения. «Ты уходишь? А как же дети? Ты их бросаешь? А ведь они тебя так любят!» - сурово бормотала совесть. Ответить было нечем. Но и стерпеть такое отношение тоже было невозможно. Можно же было заранее людей как-то оповестить, подготовить… Может быть, вообще дело не совсем законное, раз в тишине готовили и внезапно пустили в ход? Ведь так не делается… А как делается? Вон Советский Союз точно так же взяли и ликвидировали – и что? Ничего нового, получается. Взять и ликвидировать, и начинайте новую жизнь? Вот и начну, решила преподаватель Умильная. А дети? Дети найдут кого любить. А Лариса Кирилловна, которую они моментально забудут на новом месте – она вернется в театр (он ещё жив?), или на студию (ой, да на любую) – для неё работа везде найдется.

Она рассеянно перевернула пару страниц.

…Если мне будет позволено пофилософствовать, я бы охотно коснулся такого предмета как тайна. Наблюдая за людской суетой, я давно пришёл к выводу, что все тайны можно разделить на три рода. К первому относятся тайны в чистом виде. Речь о событиях, определенно происшедших где-то и когда-то, но об этом знают лишь боги. А смертным остается видеть только последствия таинственных шагов судьбы. – Гарвазий потянулся через стол и оторвал янтарную ягодку с виноградной кисти. – Тайны второго рода живут, нося доспехи неизвестности, лишь какое-то время. А затем вступают на перепутье. Они могут умереть вместе с теми, кто о них знает. Либо будут раскрыты по каким-то причинам.

- Боль и страх перед болью – вот эти причины, - мрачно заметил префект. – Каких только тайн не услышал я за годы службы. Но что за третий род?»

И вдруг звонок!

Проще всего было сбросить и не отвечать. Но, во-первых, разве это случайность, что Влад Гурский позвонил именно сегодня, когда она нашла книгу какого-то Гурского? А во-вторых - что, если он перезвонит?

А если не перезвонит?

И Лариса, похолодев от страха, ответила:

- Слушаю. Кто это?

И всё прошло. Ей самой понравилось, как прозвучал ее голос. Вежливо и равнодушно. «Кто это» - очень хорошо. За два с половиной года она вполне могла забыть, чей это номер высветился. Да, последний раз они говорили в мае семнадцатого, сразу после праздников. И тогда Лариса в шутку грозилась явиться на его свадьбу. А он всерьёз испугался, он очень берёг свою малолетку, старался оградить от проблем…

«Кто это» и его, видимо, заставило что-то вспомнить. Потому что заговорил он не сразу.

- Привет, малыш. Ты меня уже вычеркнула?

- Извини, это рабочий телефон, у меня столько родительских номеров, и дети тоже звонят, и да, я тебя вычеркнула. Ну, привет. А что случилось?

Он помолчал.

- Это рабочий? У тебя есть другой номер? Давай по нему позвоню.

- Зачем? Мы же уже говорим. Что случилось?

- Обязательно надо, чтобы что-то случилось? Просто так нельзя позвонить?

Лариса увидела, что мастера перестали обсуждать реорганизацию и смотрят на неё.

- Если хочешь увидеться, я работаю до шести примерно, - сухо сказала она. – Можем пересечься у метро, как раньше.