Дело пятерых

Инспектор Колдер вернулся в управление в половине второго. Он повесил серый плащ на крючок, поправил платок в нагрудном кармане и сел за стол, на котором с утра лежала тонкая папка с картонной обложкой. На обложке чёрным маркером было выведено: «Ограбление банка, Ист-стрит. Дело № 4471».

Дело было простым, и это ему не нравилось.

Кабинет его находился на третьем этаже, в конце коридора, и был так же аккуратен, как он сам: стол без единой лишней бумаги, шкаф с тщательно подписанными папками, на подоконнике горшок с фиалками, которые Колдер поливал каждое утро и которые почему-то не цвели. На стене висела фотография: он и Клара на берегу реки, оба смеются. Снимок был старый, выцветший, в простой деревянной рамке. Он смотрел на него реже, чем хотелось бы, и чаще, чем следовало.

В управлении пахло мокрой шерстью и растворимым кофе. За стеной стучала печатная машинка, где-то хлопали двери, кто-то спорил о футболе, и всё это сливалось в ровный гул, под который Колдер думал лучше всего. Он двадцать лет проработал в этом здании и знал каждый его скрип. Знал, какая половица в коридоре поёт под ногой, на какой ступеньке лестницы нужно придержаться за перила, в каком кабинете никогда не закрывают форточку. Он любил это место, как любят старую удобную обувь.

Газеты лежали тут же, на углу стола, свежие, ещё пахнущие типографской краской. «Налёт в сумерках», кричал один заголовок. «Преступник в красных перчатках», выводил другой. Колдер скользнул по ним взглядом и отодвинул. Люди любят красивые слова для некрасивых вещей. Их это успокаивает.

Он раскрыл папку.

Налётчик вошёл в отделение в 20:41, за девятнадцать минут до закрытия. Камера над входом сняла высокую фигуру в чёрной куртке, красные перчатки, лицо закрыто шарфом до самых глаз. Он не кричал, не размахивал оружием, не приказывал ложиться на пол. Подошёл к окну кассира, положил на стойку записку и стоял молча, пока ему не отсчитали сорок тысяч. Две минуты сорок секунд. Потом вышел и растворился в вечернем дожде.

Колдер перечитал показания. Кассир, молодая женщина по имени Эмили Рок, дрожащим голосом сообщила, что записка была написана аккуратным почерком, без ошибок, и что у человека были спокойные глаза. «Спокойные, как у врача, — сказала она. — Он даже не торопился». Охранник утверждал, что в тот момент отходил в уборную. Управляющий отделением, толстый человек с влажными ладонями, слёзно просил вернуть хотя бы часть денег до ревизии.

— Красные перчатки, — сказала сержант Хьюз, входя без стука. Она поставила на стол два стаканчика кофе и села напротив. — Свидетели все как один говорят про перчатки. Лица никто не помнит.

— Тем лучше, — сказал Колдер. — Люди запоминают то, что им показывают.

Хьюз усмехнулась. Ей было тридцать четыре, она носила короткую стрижку и начищенные до блеска ботинки, и двигалась по управлению с той уверенностью, с какой ходят люди, давно решившие, что не будут никому нравиться. Колдер ценил её за прямоту. Он взял свой стаканчик, но пить не стал.

— Номера купюр, — продолжила она, раскрывая блокнот. — Банк передал список, двести двенадцать позиций. Разослать патрулям и ломбардам?

Хьюз, как всегда, не стала торопить. Она отпила воды и стала ждать. Дождь за окном не утихал, и стук капель по подоконнику делал паузу ещё длиннее. Она давно знала: если Колдер молчит, значит, он выстраивает в голове какую-то цепочку, и вмешиваться в этот момент бессмысленно.

Колдер взял листок, пробежал по нему глазами, помедлил на строчке в самом конце и аккуратно положил в верхний ящик стола.

— Пока не нужно. Если мы сейчас раструбим про номера, он перестанет пользоваться деньгами. Сначала я проверю сам.

— Но на это уйдёт время.

— Сержант, — мягко сказал он. — Я не прошу вас сомневаться. Я прошу вас подождать.

Хьюз пожала плечами и закрыла блокнот. С Колдером не спорили. За двадцать лет службы он раскрыл больше дел, чем любой другой инспектор округа, и каждый раз он делал это тихо, без шума, словно знал ответ заранее и просто ждал, пока остальные до него дойдут.

* * *

Столовая управления располагалась в полуподвале, в длинной комнате с низким потолком и клетчатой клеёнкой на столах. Здесь пахло луком, подгоревшим молоком и той особой полицейской усталостью, которую не вытравить никаким проветриванием. Колдер взял тарелку супа и чай, Хьюз взяла кофе и пирожок с капустой, и они сели у окна, на своё обычное место, откуда был виден кусочек двора и ржавый турник, на котором никто никогда не подтягивался.

— Вы не едите, — сказала Хьюз.

— Ем.

— Вы мешаете ложкой уже пять минут.

Он улыбнулся и положил ложку на край тарелки.

— Задумался. Бывает.

Хьюз откусила пирожок, прожевала, запила кофе и, помолчав, сказала то, что, видимо, давно собиралась:

— Моя мать вчера звонила. Спрашивала, когда я приеду. Я сказала, что дела. Она сказала, что у меня всегда дела.

— Она права.

— Знаю.

— И всё же вы не поедете, — мягко сказал Колдер. — Потому что дело важнее. Это не плохо, сержант. Это просто то, что мы выбрали. Нас никто не заставлял.

— А вы жалеете?

Он посмотрел в окно. На турнике сидел голубь, нахохлившийся, с мокрыми перьями.

— Иногда, — сказал он. — Но реже, чем вы думаете. Знаете, в чём главная ошибка молодых следователей? Они хотят знать правду. Это естественно. Но правда редко кому нужна. Людям нужно, чтобы виновный нашёлся. Чтобы мир снова стал понятным. Если вы дадите им это, они будут благодарны. Если нет, они будут искать сами, и найдут не того.

— А если виновный не тот?

— Тогда это ошибка, — сказал Колдер. — Ошибки случаются. Но не стоит бояться их больше, чем бездействия.

Хьюз задумалась. Ей показалось, что в его словах есть что-то правильное и что-то тревожное одновременно. Но она не стала возражать. Она допила кофе, поблагодарила и пошла наверх. Колдер остался сидеть над недоеденным супом, глядя на мокрого голубя.

В кармане его плаща зазвонил телефон.

— Колдер.

— Это Брэм, — раздался в трубке сухой голос комиссара полиции. — Вы видели газеты? Два нападения за три дня. Журналисты уже называют это «чёрной неделей». Мэр звонил дважды.

— Я знаю, сэр.

— Мне нужен результат, инспектор. Быстро и аккуратно. Без паники.

— Вы получите результат, — спокойно сказал Колдер. — Я работаю.

— Я надеюсь. Если вы не справитесь, придётся привлекать федералов.

— Они вам не понадобятся.

— Откуда такая уверенность?

Колдер посмотрел на свои руки, лежавшие на клеёнке, широкие, чистые, спокойные.

— У меня есть опыт, — сказал он. — И терпение.

Он положил трубку, допил остывший чай и поднялся. Поправил платок. Вышел из столовой так же тихо, как вошёл, оставив на столе нетронутый суп, над которым медленно оседал пар.

* * *

В два часа дня он поехал в банк.

Отделение на Ист-стрит было небольшим, с тяжёлыми дубовыми дверями и мраморным полом, по которому гулко стучали каблуки. Днём здесь бывало людно, но сейчас, после вчерашнего, в зале стояла тишина: клиенты обходили отделение стороной, будто ограбление было заразным. Колдер остановился у стойки, где вчера стоял налётчик, и положил на неё ладонь. Дерево было холодным и чуть липким от чистящего средства.

— Вы здесь стояли? — спросил он у кассира.

Эмили Рок кивнула. Лицо у неё было бледное, под глазами синяки.

— Вот здесь, — сказала она. — Он положил записку, вот сюда, прямо передо мной.

— Вы запомнили, что в ней было написано?

— «Всё до последней купюры, без шума. Тогда никто не пострадает». Подписи не было.

— И вы ничего не заметили в самом человеке? Рост, походка, запах?

Она задумалась.

— Запах был, — сказала она неуверенно. — Не духи. Что-то... как в старом шкафу. Знаете, когда открываешь шкаф, в котором давно никто не жил.

Колдер поблагодарил её, записал в блокнот что-то совсем короткое и перевернул страницу. Потом обошёл стойку, осмотрел угол обзора камеры, дверь для сотрудников и чёрный ход. Управляющий семенил за ним, бормоча про ревизию и страховку, а Колдер слушал вполуха.

У чёрного хода он остановился.

— Эта дверь всегда заперта?

— Всегда. Ключи у меня и у охранника.

— Охранник отходил в уборную. Вы уверены, что он вернулся тем же путём, что и ушёл?

Управляющий открыл рот, закрыл, снова открыл.

— Я... не знаю. Я об этом не думал.

— Вот и подумайте, — мягко сказал Колдер. — Если вспомните что-нибудь, позвоните.

Он вышел на улицу. Дождь усилился, стал плотным, и тротуар блестел, отражая свет витрин и редкие фары. Колдер постоял под козырьком, глядя на проезжающие машины, потом достал из внутреннего кармана маленький блокнот в кожаной обложке и открыл на чистой странице.

Свидетели — 14. Камера — 1. Перчатки — красные. Запах — шкаф.

Он подумал и дописал ниже:

Милсом-Хилл. Официант.

Обвёл эту строчку дважды.

* * *

От банка Колдер пошёл пешком. Дождь превратился в морось, и прохожие, перепрыгивая через лужи, торопились скорее спрятаться в тёплых витринах. Он шёл неторопливо, по маршруту, которым, по его расчётам, должен был уйти налётчик: к углу, потом вдоль аптеки, затем под арку, ведущую во двор. Он не искал улик. Он просто хотел почувствовать, как здесь ходят люди. Остановился у витрины, посмотрел на отражения прохожих и пошёл дальше.

У аптеки он остановился. За стеклом, у кассы, стоял молодой провизор в белой шапочке и перебирал картонные коробочки с таблетками. Колдер вошёл, звякнув колокольчиком, и показал удостоверение.

— Вчера вечером, около девяти, к вам заходил мужчина в красных перчатках? Высокий, в чёрной куртке.

Провизор задумался.

— Да, — сказал он. — Был такой. Купил пластырь и бутылку воды. Я ещё подумал, что странно: на улице дождь, а он в тонкой кожаной обуви.

— Лицо запомнили?

— Нет. Он был в шарфе. Но руки... — Провизор поднял ладони. — Очень тонкие. Как у пианиста.

Колдер кивнул, записал это в блокнот, поблагодарил и вышел. На улице он постоял минуту, поправил платок в нагрудном кармане, потом вернулся к витрине и долго смотрел на своё отражение, на серый плащ, на аккуратно подстриженные виски, на спокойное лицо, которое двадцать лет не менялось.

— Как у пианиста, — сказал он вполголоса и усмехнулся.

Это была не злая усмешка. Скорее усталая, как у человека, который слышит давно знакомую мелодию и ловит себя на том, что подпевает.

* * *

Вернувшись в управление, он обнаружил на столе записку от Хьюз: «Звонили из лаборатории. Бумага записки обычная, отпечатков нет. Почерк печатный, левша или специально меняет руку. Перчатки сняли на камере в 20:43, но только с одной стороны. Смотрите запись».

Колдер включил монитор. Он прокрутил запись до нужного момента и остановил кадр. На экране налётчик, стоя у стойки, на секунду стянул с правой руки красную перчатку, чтобы поправить шарф. Кисть была тонкая, с длинными пальцами, но качество изображения было таким, что разглядеть что-либо больше было невозможно. Он увеличил кадр, потом ещё раз. Что-то пятнышком темнело на ногте большого пальца.

Он смотрел на это пятнышко долго, не мигая, а потом выключил монитор.

— Нашли что-нибудь? — спросила Хьюз с порога.

— Пятнышко на ногте, — ответил Колдер. — Грязь или краска, по такой записи не разобрать. Налётчик носил перчатки, сержант.

— И всё-таки вы что-то заметили.

— Я многое замечаю, сержант. Но замечать и знать, это разные вещи.

Он улыбнулся ей той самой тёплой улыбкой, от которой людям становилось легче, и Хьюз, как обычно, сдалась. Она пожала плечами и вышла, а Колдер ещё раз пробежал глазами по списку купюр, отметил карандашом несколько номеров и вернул листок в верхний ящик, к остальным бумагам по делу.

Хьюз ушла в семь, этаж опустел, и до поздней ночи он сидел один. За окном давно стемнело, дождь не стихал, мелкий, настойчивый, из тех, что рисуют на стёклах длинные дорожки. Колдер не любил такие дни: в дождь свидетели помнят хуже, а улики смывает быстрее.

Он любил это состояние, когда мысли идут сами, без усилия, и каждая последующая цепляется за предыдущую. Это была лучшая часть работы: не поиск, а узнавание.

Он вспомнил молодого человека из кафе: тонкие пальцы, пятнышко краски на ногте, растерянные, слишком доверчивые глаза. Таких людей ему всегда было жаль: город перемалывал их первыми.

Около полуночи телефон на столе зазвонил. Колдер снял трубку.

— Инспектор слушает.

— Это Хьюз, — сказала она. Голос у неё был уже не такой ровный. — Только что звонили из метро. В последнем вагоне пятнадцатой линии нашли тело девушки, лет восемнадцати, студентки. Просят приехать.

Колдер помолчал. Дождь за окном усилился.

— Выезжаю, — сказал он.

Он положил трубку, встал, взял плащ. У двери остановился и, не оборачиваясь, коснулся платка в кармане, как касаются талисмана.

Потом выключил свет.

Глава 6. Пятна на тёмной одежде

Вечер подкрался незаметно. Я как раз вытирал последний столик, когда понял, что за окном давно стемнело, а дождь, нудный и мелкий, не прекращался с самого утра. Грейс уже надевала плащ, а Джо вытирал руки о фартук и ворчал, что сегодня никто не заказал яичницу, а значит, мир сошёл с ума.

— Тебя проводить? — спросила Грейс, не глядя на меня.

Сердце у меня ёкнуло. Она спрашивала это впервые за три года. Я открыл рот, чтобы ответить, и тут же закрыл, потому что в голове сразу побежали десятки причин, по которым этого делать не стоит: я не умел разговаривать, я был скучным, у неё наверняка кто-то был, а на улице шёл дождь и я не взял зонт.

— Спасибо, — сказал я. — Мне ещё нужно в магазин.

Это была ложь. Мне не нужно было никуда, кроме моей белой квартиры. Но Грейс лишь кивнула, поправила воротник и вышла, оставив после себя лёгкий запах яблок и корицы. Я смотрел ей вслед, пока её жёлтый зонтик не растворился в сером потоке прохожих, и в этот самый момент заметил первое пятно.

Оно было красным.

Я решил, что мне показалось. Прохожие шли по Милсом-Хилл густой унылой толпой, все в плащах, в тёмных куртках, в серых шарфах. Среди этой серой реки мелькнуло одно-единственное яркое пятно: пара красных перчаток на руках высокого мужчины, который покупал газету у уличного торговца. Я не видел его лица, только широкую спину в чёрной куртке, но перчатки горели, как два уголька в остывшем костре, и от этого свечения у меня закружилась голова.

— Ты чего застыл? — спросил Джо, выходя из кафе и закрывая дверь на ключ.

— Ничего, — сказал я. — Показалось.

Когда я снова посмотрел на улицу, высокого мужчины уже не было.

* * *

До метро я шёл медленно. Я часто так делал после работы: растягивал дорогу, чтобы подольше не оставаться наедине с мыслями. На Милсом-Хилл вдоль мокрого асфальта тянулись витрины, и в каждой из них я видел своё отражение, бледное и вытянутое. Я заглядывал в окна магазинов, в которых двигались люди, и мне вдруг стало ясно, что я смотрю на них иначе, чем раньше.

Раньше я видел людей. Теперь я видел цвета.

У булочной стояла женщина с коляской, и коляска была обычная, серая, но на её запястье болтался зелёный браслет, такой яркий, такой чистый, что его хотелось потрогать. У перехода ждал мальчишка с рюкзаком, и на его кроссовке горел красный шнурок. У газетного киоска сидел старик, и в его трости сквозила густая тёмная синева. Каждый из них нёс свой собственный цвет, маленький, почти незаметный, но такой настойчивый, что я начинал понимать: это не случайность.

Я остановился и достал из кармана смятую салфетку. Развернул, разгладил на ладони. Дом, лестница на крыше, верёвка с бельём. Я смотрел на карандашные линии, и мне казалось, что я знаю этот рисунок не просто по сну, а по руке, которая его вывела. Штрихи были мои. Нажим мой, привычка чуть заваливать линию влево тоже была моей. И всё-таки я не рисовал этого.

— Молодой человек, вы не подскажете, который час?

Передо мной стояла маленькая женщина в бежевом пальто. Я поднял на неё глаза, и меня словно ударило током: на воротнике её пальто, прямо у шеи, сверкала крохотная брошка, и эта брошка была чёрной и серебристой, как кейс незнакомца из кафе.

— Одиннадцать, — сказал я хрипло. — Без десяти.

— Благодарю, — улыбнулась она и пошла дальше.

Я смотрел ей вслед до тех пор, пока она не скрылась за углом. Потом сунул салфетку в карман и пошёл быстрее. Мне хотелось домой. Мне хотелось к мольберту, к краскам, к белым стенам, которые никогда не меняют цвет. Но дорога домой лежала через метро, и в метро нужно было спуститься.

* * *

Я не любил метро. В детстве оно казалось мне огромным животным, глотающим людей и выплёвывающим их через несколько минут уже другими. Я боялся этого животного и в то же время, как это бывает, тянулся к нему, потому что только там, под землёй, никто не смотрел друг на друга, и можно было ехать и думать, будто тебя нет.

Платформа была почти пустой. Табло показывало, что следующий поезд придёт через три минуты. Я встал у самой желтой линии и посмотрел вдоль путей. Оттуда тянуло сквозняком, пахло машинным маслом, пылью и тем особенным, застоявшимся запахом, который бывает только под землёй. Я вдохнул его и вспомнил кое-что.

Этот запах был очень похож на сырость из моего чёрного шкафа. И на запах, который исходил от инспектора Колдера, когда он помешивал чай.

Я не успел додумать эту мысль. Из тоннеля вынырнули два ярких глаза, послышался гул, и поезд вполз на станцию. Двери разъехались с шипением. Я шагнул внутрь.

Вагон был почти пуст. На сиденье у двери дремал мужчина с газетой на лице, у дальней двери сидела пожилая женщина и держала на коленях сумку, прижимая её обеими руками. На следующей станции вышел мужчина с газетой, потом женщина с сумкой, и я остался один. Я перешёл в последний вагон, потому что всегда ездил в последнем: там было тише и меньше людей.

Но на этот раз я был не один.

На одной из скамеек в самом конце вагона сидела девушка. На вид ей было лет восемнадцать, не больше: тонкая, с каштановыми волосами, собранными в небрежный хвост, в светлой куртке, из-под которой выглядывал воротник свитера с вытянутыми манжетами. На коленях у неё лежал раскрытый конспект исписанный ровным почерком, на рюкзаке болтался брелок в виде зелёного листка, а в ушах торчали проводные наушники, из которых едва слышно сочилась музыка. Студентка, подумал я. Едет с поздней пары, наверняка засиделась в библиотеке. Она грызла кончик карандаша и шевелила губами, повторяя что-то про себя, и время от времени тихонько вздыхала. Красивая, такая умница вряд ли бы согласилась общаться с таким как я, стеснительным парнем, да и у нее наверняка есть молодой человек.

А потом я увидел человека в тёмно-зелёном плаще.

Он сидел наискосок от неё, и я не мог понять, как не заметил его раньше. Плащ на нём был старый, потёртый на локтях, с кое-где видневшимися заплатками, с отвисшими карманами, из которых торчали края каких-то смятых бумажек, а на воротнике темнели жирные пятна, въевшиеся так давно, что их уже не отстирал бы никакой порошок. Он сидел очень спокойно. Не двигался, не смотрел на неё в упор, только чуть заметно покачивал ногой, и ботинок, тяжёлый, с облезлой подошвой, тихонько постукивал по полу. Но с каждой секундой в вагоне становилось всё тише, словно кто-то выкручивал звук, и воздух между ними сгущался.

Девушка подняла глаза от конспекта, мазнула по нему взглядом, быстро отвела его и придвинулась ближе к стене. Я увидел, как её пальцы сжали карандаш так, что побелели костяшки.

Поезд нырнул в тоннель. Свет мигнул и погас на долю секунды, а когда вспыхнул снова, человек уже сидел рядом с ней.

Первым до меня донёсся запах. Он прокатился по вагону тяжёлой волной: прелый, сладковатый, смесь застарелого пота, дешёвого одеколона и чего-то кислого, вроде несвежего молока. Меня сразу замутило. Я почувствовал, как в горле встаёт тугой ком, и вцепился в поручень, чтобы не согнуться пополам.

— Не бойся, — сказал он. Голос у него был тихий, мягкий, влажный, как будто он говорил с полным ртом, и от этой ласки по моей спине побежали ледяные мурашки. — Я просто хочу посидеть рядом. Тебе же не жалко?

Она не ответила. Она смотрела прямо перед собой, на чёрное окно, и в стекле я видел её отражение: побелевшее лицо, расширенные глаза, приоткрытые губы. Она медленно вытащила один наушник, и музыка стала слышна всем, тонкая, нелепая, весёлая, совершенно неуместная в этом вагоне.

— Пожалуйста, пересядьте, — выдавила она наконец. — Тут же полно места.

— Полно, — согласился он и придвинулся ещё ближе. — Но мне нравится здесь. От тебя так хорошо пахнет. Чем это ты пахнешь? Яблоками? Я люблю яблочки.

Я видел, как он медленно наклонился к её волосам и втянул воздух, шумно, долго, с влажным присвистом, закрыв глаза от удовольствия. Видел, как у неё дёрнулась шея, как она отпрянула, ударившись плечом о стенку вагона. Видел, что на его верхней губе блестит капелька слюны, а между жёлтыми зубами застряло что-то серое. Эти мелкие, ненужные детали врезались мне в память, и я до сих пор не могу от них избавиться.

Я должен был подойти. Должен был сказать хоть слово, схватить его за плащ, закричать, ударить кого-нибудь. Но я не мог шевельнуться, как не мог шевельнуться в своей кровати, когда чёрные существа обступали меня в темноте. Ноги налились свинцом, горло стало чужим. Я хотел крикнуть: «Эй, оставьте её!», но изо рта не вышло ни звука. Мои губы не слушались.— Ну чего ты? Я же вижу тебе хочется, ты просто хочешь казаться недотрогой — продолжал он, и в его голосе появилась обида, детская, капризная, от которой стало ещё противнее. — Я же по-хорошему, хочу помочь тебе. Я всегда по-хорошему. Ты посмотри на меня. Посмотри.

Он положил руку ей на колено и в туже секунду она полезла дальше пропадая в тени складок юбки. Ладонь у него была широкая, красная с прожилками, с обкусанными ногтями, и я почему-то отчётливо увидел, как она блестит от пота.

Девушка вздрогнула, отбросила его руку, вскочила, но он оказался быстрее. Он перехватил её запястье и дёрнул вниз с такой силой, что она упала обратно на сиденье, ударившись головой о стекло вагона. Конспект соскользнул на пол, страницы раскрылись веером, и по ним, оставляя грязный след, проехался его ботинок. Она открыла рот, чтобы закричать, и в этот момент он накрыл ладонью её лицо, зажав и рот, и нос. Я услышал приглушённый, захлёбывающийся звук, и этот звук был страшнее любого крика. — Тише, тише, — шептал он, придвигаясь к самому её уху. — Не надо шуметь. Никто не любит шумных девочек, но ты не такая, я знаю. Видишь, никто не смотрит. Никому до тебя дела нет.

Я не мог отвести глаз. Я видел, как её тоненькие ручки бьют его по плечам, по груди, как ногти царапают потёртую ткань плаща, как каштановый хвост бьётся о его локоть. Видел, как слёзы, крупные, горячие, катятся по её щекам и затекают ему под пальцы, а он морщится и вытирает руку о её куртку, как вытирают испачканную вещь. Видел, как она, задыхаясь, пытается дотянуться ногой до его колена и как он, не повышая голоса, говорит ей: «Ай-яй-яй, нехорошо, меня только сильнее возбуждают плохие девочки».

Нехорошо. От этого слова меня вывернуло бы наизнанку, если бы у меня было чем.

В вагоне были ещё люди. Теперь я это ясно понимал: у дальней двери сидел мужчина в деловом костюме и уткнулся в телефон, чуть дальше дремала женщина с пакетами, за стеклом в соседнем вагоне мелькали чьи-то спины. Но никто не поднял головы. Мужчина в костюме, не отрывая глаз от экрана, чуть прибавил громкость в наушниках. Женщина с пакетами поплотнее закуталась в шарф и отвернулась к окну. Все эти люди, спокойные, обычные, не злые, просто вдруг сделали вид, что ничего нет. Их равнодушие липло к коже и было, пожалуй, мерзее самого человека в зелёном.

И вместе с ними сделал вид и я.

Эта мысль ударила меня сильнее, чем всё остальное. Я стоял в двух шагах, смотрел, как человека душат у меня на глазах, и считал половицы. Считал лампы. Считал, сколько осталось до следующей станции. Я знал, что трус, и знал, что это знание останется со мной навсегда.

Поезд гремел, тоннель тянулся, лампы дрожали, и мир вокруг медленно заливало зелёным: плащ, свет, стёкла, даже воздух стал густым и ядовитым. Это был тот самый цвет, который я столько раз видел на левом краю моей картины, где зелёный жмётся к белому и боится сделать шаг. Я вдруг понял, что смотрю сквозь него, как сквозь бутылочное стекло, и что вся сцена передо мной существует отдельно от меня.

— Вот и умница, — сказал он, когда она перестала биться. — Хорошая девочка. Её рука, цеплявшаяся за его плащ, обмякла и упала. Она смотрела на меня поверх его ладони, не мигая, и в этом взгляде больше не было просьбы. Было только понимание: никто не придёт. Я навсегда запомнил это выражение, в котором не оставалось ни страха, ни злости, только тихая, усталая пустота, какая бывает у человека, который наконец понял, как устроен мир.