Дело пятерых

Сотенную купюру я так и не потратил. Она лежала в моём кармане, и мне казалось, что она чуть-чуть тёплая.

После закрытия кафе я был очень уставший и уже не помнил, как добрался до дома и оказался в кровати.

Глава 3. Снежно-белый пёс

Мои веки наполнялись свинцом, картина мира размывалась в моих глазах и становилась простым пятном. Так бывает, когда смотришь на акварель, на которую капнули водой: края расплываются, цвета текут друг в друга, и невозможно понять, где кончается небо и начинается земля. Я успел подумать, что не снял рубашку, что не погасил свет на кухне, что завтра снова вставать в шесть, и сон накрыл меня.

Опять была тьма. Но уже через мгновение мои глаза могли свободно различать цвета и предметы. Сначала проступило что-то зелёное и неровное. Под моими ногами стала появляться трава. Она была мягкой, зелёной и, что важно, влажной. Холодные капли щекотали мои ступни, и я с удивлением обнаружил, что стою босиком, в той самой рубашке, в которой лёг спать.

Воздух здесь пах мокрой землёй, дымом далёкого костра и чем-то ещё, очень знакомым, но давно забытым, как мелодия, которую напевала в детстве мать. Я не мог вспомнить, какая именно, и от этого было и сладко, и больно. Над головой не было ни звёзд, ни луны, а только ровный, молочно-серый свет.

Вдали я видел огромные камни, похожие на горы, но поросшие травой. Они стояли редко и далеко друг от друга, и между ними гулял ветер, тихо и протяжно свистя в расщелинах. Я шёл, сам не зная куда, и каждый шаг был легче предыдущего. Иногда, совсем тихо, откуда-то издалека доносился тонкий металлический скрежет, но стоило мне остановиться и прислушаться, как звук пропадал, и оставался один ветер. Через секунду неподалёку от меня появился дом.

Я почему-то знал, что сплю, и в то же время не хотел просыпаться. Так бывает с людьми, которые видят во сне то, что давно потеряли: они прячут своё знание глубоко и позволяют себе поверить. Я шёл по траве, чувствуя, как каждая травинка гладит мне ступни, и впервые за много недель в груди было спокойно и тепло. Земля под ногами чуть пружинила, и вмятины от моих шагов медленно выпрямлялись, не оставляя следа. Я оглянулся: позади лежала ровная, нетронутая трава, и от этого стало немного не по себе, хотя тревога ещё не успела оформиться.

Он возник не сразу, а проступил, как рисунок на запотевшем стекле. Сначала я различил крышу, потом трубу, из которой не шёл дым, потом тёмные квадраты окон. Он был небольшим, скорее сарай, чем дом. Он был стар и давно забыт. Дом, как и те самые камни, был объят кое-где зеленью: плющ, мох, длинные плети дикого винограда стянули стены. Рассматривая дом, я видел лестницу, прислонённую к его крыше, окна, в которых давно не кипит жизнь и не горит свет. Крыльцо покосилось, ступени просели, и на верхней, у самой двери, лежала пустая мятая миска.

Слева от дома стояли две деревянные палки, вкопанные в землю, и между вершинами палок была пропущена верёвка, на которой висело, по всей видимости, постельное бельё. Простыни были белыми и колыхались на ветру неторопливо и бесшумно, словно дышали. У калитки стояла старая лейка, а рядом лежал мячик, обгрызенный с одной стороны, и у крыльца стояла деревянная миска с облупившейся синей каймой: я знал, что в ней всегда была вода. Я долго не думал, кому мог принадлежать этот дом. Сердце уже знало ответ, и оно стучало быстро и радостно.

Это был мой дом, который я покинул много лет назад.

Я стоял перед ним: хотелось броситься на шею, но я не знал, узнает ли он меня, и узнаю ли я его.

Я не помнил, почему ушёл. Я не помнил, сколько мне тогда было лет и что сказал на прощание. Я помнил только скрип этой калитки, запах нагретых солнцем досок и звук, с которым закрывалась дверь. Я подошёл ближе и положил ладонь на шершавую стену: она была тёплой, как спина живого существа. Крыльцо состояло из трёх ступеней, и я помнил, что вторая всегда скрипела. Я перешагнул её, не задумываясь, и только потом понял, что моё тело помнит этот дом лучше, чем я. Через мутное стекло виднелась комната, в которой я когда-то жил: низкий стол, табурет с вытертой обивкой, жёлтый половик у порога и стена, сплошь увешанная моими детскими рисунками: кривыми домиками, зелёными солнцами, собаками с пятью лапами. Я узнавал каждую линию. Мне даже показалось, что на самом большом листе, в углу, подписано моё имя, но буквы расплывались, как только я пытался их прочесть. Пытаясь заглянуть в окна, я увидел своего старого друга Тоби.

Тоби был моим верным другом с детства. Он был моей собакой. Мне подарили его щенком, крошечным белым комочком, который помещался в двух ладонях и пах молоком, и я тут же решил, что так пахнет счастье. Он вырос в пушистого, добродушного пса с чёрными, блестящими глазами, и в нём было столько любви, что хватило бы на целый город. Он сопровождал меня всюду: в школу провожал до самой калитки, на рыбалку ходил по берегу и караулил поплавок, а когда я рисовал на крыльце, он ложился прямо на листы и невозмутимо смотрел на меня, и я, смеясь, рисовал на нём, на его мягком боку, пока не вырастала целая картина. Каждый раз, когда я уходил, я говорил ему: «Я вернусь». И он садился на крыльцо или у окна и ждал, пока я не вернусь, потому что для него эти слова были законом.

Я помнил, как учил его давать лапу. Сначала он не понимал, чего я хочу, и только вилял хвостом, а потом вдруг догадался, и мы оба так загордились, что я угостил его кусочком сыра. Это заняло почти всё лето. Я садился перед ним на корточки, протягивал открытую ладонь и повторял: «Дай лапу, Тоби. Дай на счастье». Он склонял голову набок, как будто обдумывал просьбу, потом осторожно клал мне в руку тёплую подушечку с крошечными коготками, и я чувствовал, как внутри разливается что-то светлое и огромное. Этот ритуал мы повторяли каждое утро, и каждый раз он делал это очень серьёзно. С тех пор я верил, что счастье можно поймать в ладонь, если очень терпеливо ждать.

Невозможно описать, насколько я был рад, что вижу его снова. Его искрящиеся от счастья глаза, его белая и пышная шерсть. У меня падали слёзы, и я не вытирал их, потому что руки были заняты: я прижимал ладони к стеклу. Когда я снова увидел, как он, каждый раз видя меня в окно, забрасывал свои маленькие лапки на подоконник и в весёлой улыбке высовывал свой язык, радуясь, что я скоро прикоснусь к нему и поиграю, я рассмеялся и заплакал одновременно.

— Тоби, — шептал я. — Тоби, мальчик, я здесь. Я пришёл.

Он тявкнул, коротко и радостно, и принялся скакать на месте, не отрывая от меня глаз.

Я приложил ухо к стеклу и услышал, как за ним, совсем рядом, стучат по полу его когти, как он шумно дышит и радостно сопит, и этот милый, домашний звук был для меня дороже любой музыки. Мне хотелось раствориться в нём, остаться тут навсегда, на этом тёплом крыльце, под этим молочным небом, и чтобы больше ничего не менялось. Я даже забыл, что давно взрослый и что у меня есть другая жизнь, с кафе, и с кистями, и с большим чёрным шкафом в углу. Я хотел обойти дом, чтобы найти дверь, но замер.

Во всём буйстве эмоций я не заметил одного.

Небо над домом вдруг потемнело, а ветер стих. Я замер и прислушался: ни шороха, ни дыхания, только едва слышное потрескивание, которого здесь прежде не было. Простыни на верёвке перестали колыхаться и повисли. Даже трава у моих ног перестала шептать, и в этой внезапной тишине я впервые почувствовал, что рядом со мной кто-то есть.

Странный человек в чёрном сидел напротив окна дома на скамейке, под старой липой, и неторопливо покуривал сигарету. Дым тонкой струйкой поднимался вверх и не рассеивался, а стоял в воздухе. Он сидел очень спокойно, закинув ногу на ногу, и козырёк кепки скрывал его лицо, так что я видел только подбородок и сухие губы. Но пальцы, державшие сигарету, я разглядел хорошо: тонкие, длинные, с аккуратно подпиленными ногтями. Он был похож на того незнакомца, который приходил утром в кафе. Увидев, что я смотрю на него, мужчина слегка прикоснулся двумя пальцами к козырьку, как здороваются с соседом по лестничной клетке, и усмехнулся.

Я отчётливо видел неподкупную усмешку, проявляющуюся в его глазах. Не знаю, как можно видеть глаза, которые скрыты козырьком, но я видел: холодные, ясные, довольные. Он смотрел не на меня, а на окно, где прыгал Тоби. Потом он затянулся в последний раз, недокурил, встал и бросил свою сигарету в дом, через открытую форточку, легко.

Яркое пламя озарило мои глаза. Настолько яркое, что могло затмить солнце. Оно вспыхнуло внутри дома и разом побежало по занавескам, по ковру, по деревянным стенам, жадное и весёлое. Мужчина в чёрном медленно уходил по дороге, не оглядываясь, засунув руки в карманы, как человек, который закончил несложную работу, но мне было не до него. Тоби был всё, что мне было нужно в этот момент.

Как тогда, в тот злополучный день, Тоби остался внутри совсем один.

Я бросился к двери и попытался её открыть, но она была заперта. Она никак не хотела поддаваться моим попыткам выбить её. Я бил в неё плечом, пинал, налегал всем телом, но дерево не поддавалось. К глазам подступали слёзы, внутри меня всё вибрировало и пульсировало, и моё сердце билось как отбойный молоток. Изнутри доносился тонкий, дрожащий скулёж, и от этого звука я готов был разорвать себя на части. Жар ударил мне в лицо, и в нос, как в детстве, ворвался запах горячего дерева и расплавленной краски. Я видел, как белая краска на двери вздувается пузырями и лопается, обнажая потемневшие доски. Мысли метались. Почему дверь заперта? Кто мог её запереть? Ведь я никогда не запирал её, когда уходил, потому что знал, что Тоби никуда не денется и никто его не обидит. Но стоило мне дёрнуть ручку, как я понимал, что замок давно закрыт, и ключа у меня нет.

Окно, подумал я. Я попробую разбить окно.

Я схватил с земли камень, потом другой, третий. Я кидал их в стекло изо всех сил, но они отскакивали и падали в траву без звука. Тоби уже не прыгал. Он стоял на подоконнике, упираясь лапами в стекло, и смотрел на меня, ничего не понимая, с доверием, которое хуже любого упрёка. Я кричал ему, что я здесь, что я рядом, что я сейчас, сейчас, но голос тонул в треске пламени.

Я наблюдал через окно, как то, чем я жил, как то, кому я говорил каждый раз, когда куда-либо уходил: «Я вернусь», горело синим пламенем. Это было страшное и завораживающее зрелище: огонь не рыжий, а холодный, синий, танцевал по стенам и потолку, и в нём тонули занавески, и ковёр, и мои детские рисунки, прикреплённые к стене.

Тоби перестал скулить. Он просто смотрел на меня сквозь дрожащее, плавящееся стекло, и в его чёрных блестящих глазах не было ни страха, ни упрёка. Была только вера, что я сейчас что-нибудь придумаю, что я всегда возвращался и вернусь и сегодня. Я шептал ему «Я вернусь» и сам не понимал, что говорю, потому что вернуться было уже некуда. От дома уже ничего не оставалось, он горел, вспыхивая искрами, которые рассыпались в воздухе и таяли.

Огонь перешёл на меня. Я не заметил, как это случилось. Просто вдруг посмотрел вниз и увидел, что мои ноги горят: синие язычки лизали мои ступни, пробирались по щиколоткам, поднимались выше. Мои ноги горели, но я не чувствовал их. Я чувствовал только тепло, исходившее от огня, мягкое, ласковое, почти уютное, и это было страшнее всего. Я закричал, но голос не вышел, и из горла вырвался только хрип. Тепло поднималось всё выше, мягко и неумолимо, и мне вдруг стало ясно, что огонь не причиняет боли только потому, что я никуда не убегаю. Я стоял и смотрел, как горит всё, что было мне дорого, и ничего не мог сделать, и эта беспомощность жгла сильнее любого пламени.

В окне, за пляшущими языками пламени, я успел увидеть, как Тоби лёг, положил голову на лапы и закрыл глаза, и этот последний, спокойный жест разбил меня, как стекло, которое я так и не смог разбить.

Но вдруг, словно сирена пожарной машины, прозвенел будильник, и я оказался в своей кровати.

Какое-то время я не понимал, где нахожусь. Простыня была влажной от пота, во рту стоял горький привкус дыма, а в ушах всё ещё звучал тонкий скулёж, который становился тише и тише, пока не растворился в тиканье будильника. Было очень ярко. Солнце светило прямо на мои ноги, из-за чего было очень жарко. Я лежал и смотрел на свои ступни, живые, целые, розовые от света, и никак не мог поверить, что они не горят.

Глава 4. Инспектор в кафе

С утра я почти не помнил свой сон. Остался только запах гари, который, как мне казалось, застрял у меня в волосах, и тёплое пятно солнца на ногах. Я долго лежал и смотрел в белый потолок, на котором солнечный свет рисовал медленные дрожащие полосы, и пытался сложить из обрывков хоть какую-нибудь картину. Выходили только тьма, дом, собака и человек в чёрном, который бросает недокуренную сигарету в окно. Всё остальное смывалось.

После таких снов стоит хорошенько умыться. Я умылся, долго тёр лицо холодной водой и смотрел на себя в зеркало, в большое, в позолоченной раме, которое досталось мне вместе с квартирой. Из зеркала на меня смотрел человек, которого я знал не слишком хорошо: худой, бледный, с тенями под глазами и с растрёпанными тёмными волосами, которые торчали во все стороны. «Привет», — сказал я ему. Он, разумеется, промолчал.

Я умылся ледяной водой, долго держал ладони под краном, пока пальцы не онемели, и вытерся жёстким полотенцем. На кухне поставил турку на огонь, нарезал хлеб, но так и не смог проглотить ни куска: во рту стоял привкус пепла, и каждый раз, когда я пытался о нём не думать, он становился сильнее. Я открыл форточку, впустил в комнату влажный утренний воздух и постоял у окна, пересчитывая в уме всё, что собирался сделать до начала смены: купить краски, заглянуть в булочную, не опоздать на автобус.

Кофе я сварил на скорую руку, в старой медной турке, которую мне когда-то подарили, но я уже не помнил кто. Пока он поднимался шапкой, я стоял у мольберта и смотрел на свою картину. Я работал над ней уже очень давно, так давно, что не мог вспомнить, с чего начал. На холсте было много цветов, но все они жались друг к другу: красный у левого края, зелёный у правого, чёрный и серебристый внизу, а в центре пока была пустота. Я знал, что эту пустоту я должен чем-то заполнить, но чем, не имел ни малейшего представления.

Я потянулся за кистью, чтобы сделать хотя бы один мазок, и замер. Кисть с тёмно-бордовой краской была чистой. Совсем чистой, влажной. Я хорошо помнил, что вчера утром я оставил её с краской на ворсе, потому что спешил на работу. Я взял её в руку, повертел, понюхал. Пахло растворителем, и больше ничем.

— Странно, — сказал я вслух.

Но странно было слишком много, чтобы удивляться каждой мелочи. Я поставил кисть обратно, допил кофе и, не оглядываясь на чёрный шкаф, который стоял в углу и, как мне показалось, чуть приоткрыл какую-то невидимую щель дыхания, пошёл одеваться. Шкаф был заперт. Я проверил. Привычка, оставшаяся с тех пор, как я въехал сюда. Дважды дёрнул дверцу, убедился, что ключ на месте, в замке, и вышел.

* * *

На Милсом-Хилл в этот день было непривычно тихо. Накрапывал мелкий, настойчивый дождь, из тех, что не промачивают, а просто делают воздух липким, и даже голуби, обычно носившиеся по тротуару, забились под козырёк пекарни напротив. Я шёл по знакомой улице и ловил себя на том, что смотрю не под ноги, а в лица. Серые лица, серые плащи, серые зонты. Мир будто припорошило пеплом.

В кафе уже горел свет. Джо, как всегда, гремел сковородками, но даже его вечные шутки про яичницу звучали глухо. Он поздоровался со мной взмахом лопатки, на которой висел кусочек лука, и снова отвернулся к плите. На его белой майке красовалось всё то же жирное пятно в форме яичницы, и сегодня оно, мне показалось, стало чуть больше.

Я взял поднос и пошёл по залу, механически обходя столики. Руки делали привычное дело: расставляли чашки, подливали воду, собирали крошки со скатертей. Но внимание всё время возвращалось к двери, к колокольчику над ней, и каждый раз, когда он звенел, я невольно вздрагивал, хотя прекрасно понимал, что ничего страшного там нет.

Грейс стояла у прилавка и нервно перебирала салфетки. Она складывала их в аккуратную стопку, потом разваливала и складывала заново, и я видел, как у неё дрожат пальцы, те самые тонкие и изящные пальцы, ради которых я готов был сутки напролёт мыть пол в этом заведении.

Я хотел подойти и сказать ей что-нибудь простое, обычное, но слова застревали, и вместо этого я протирал один и тот же столик, пока дерево не начало блестеть.

— Привет, — сказал я.

— Ты слышал? — шёпотом спросила она, не поднимая головы. — Вчера вечером ограбили банк на Ист-стрит. Всего в трёх кварталах отсюда. Говорят, он вошёл за двадцать минут до закрытия, никого не тронул, просто взял деньги и ушёл.

— Нет, — ответил я. — Не слышал.

Я говорил правду. Но почему-то внутри у меня стало холодно, как в том дальнем углу, где никто никогда не садится.

— Мы же до десяти были здесь, — сказала Грейс, наконец подняв на меня глаза, большие и серые. — Я сама видела, как мимо окон пробегали люди. Какая-то суета. А потом всё стихло.

— Я ничего не видел, — повторил я и, чтобы не продолжать этот разговор, пошёл за фартуком.

Джо, высунувшись из кухонного окошка, выкрикнул, что у него закончились яйца для яичницы и что это первый знак апокалипсиса. Бен, сидевший за столиком, не отрываясь от газеты, заметил, что при апокалипсисе хотя бы музыку выключат. Я улыбнулся им обоим, и на секунду мне стало легче: в этом тесном, пропахшем кофе мирке всё ещё было место для самых обычных шуток.

Утро тянулось долго. Заходили редкие посетители, заказывали кофе и булочки, шуршали газетами. Все говорили об одном: о банке, о красных перчатках, о ловком грабителе, который взял деньги и исчез в дожде. Бен с женой пришли ровно в одиннадцать, как приходили каждый день на протяжении, кажется, десятка лет, сели за свой столик у окна и заказали пиццу с грибами. Бен пробурчал мне на ухо, что от этой музыки у него болит голова, а от грибов изжога, но я лишь кивнул и принёс пиццу. Его жена, маленькая седая женщина с нежной улыбкой, ласково погладила мужа по руке и сказала, что в этом кафе лучшие грибы в городе. Он вздохнул, взял кусок и начал есть. Жертва, знаешь ли.

Я стоял у прилавка и смотрел, как они едят. Я часто думал о том, что самое прекрасное на свете, наверное, вот такое: когда два человека, прожившие вместе много лет, продолжают заказывать то, что не любит один из них, только ради того, чтобы улыбка другого не погасла. Этого мне не получить никогда. Я знал это твёрдо.

* * *

Около полудня колокольчик над дверью звякнул, и в кафе вошёл человек.

Я посмотрел на него и сразу понял, что передо мной не очередной ночной гость. Он был высоким и широкоплечим, но двигался так тихо и аккуратно, что казался меньше, чем был. Серый плащ сидел на нём идеально, ботинки были начищены до блеска, и на них не было ни капли дождя. Лицо у него было усталое и доброе, какие бывают у школьных учителей, пережившего не один выпуск и не растерявшего при этом любви к детям. Седина на висках, мягкие морщинки у глаз, тёплая полуулыбка. Руки у него были большие, широкие, с длинными сильными пальцами, и он держал их сложенными на столе, будто стеснялся. Из нагрудного кармана выглядывал платок цвета тёмного вина.

Он не пошёл в дальний тёмный угол. Он выбрал столик у окна, тот, что обычно занимала пожилая пара, и аккуратно повесил плащ на спинку стула. Бен с женой, к моему удивлению, не возмутились. Они лишь вежливо кивнули ему.

— Добрый день, — сказал он, когда я подошёл с меню. Голос у него был негромкий, ровный, и от этого голоса мне почему-то сразу захотелось присесть. — Меня зовут Колдер. Инспектор Колдер. Не пугайтесь, я не за вами. Хочу выпить чаю и задать пару вопросов вашим коллегам. Если вы не против, начну с вас.

Он улыбнулся, и я невольно улыбнулся в ответ. После вчерашнего незнакомца, который сверлил меня взглядом, этот человек казался глотком свежего воздуха.

Я принёс ему чёрный чай с лимоном и поставил на стол блюдце, чашку и маленькую ложечку. Он поблагодарил кивком, и в этот момент от него повеяло чем-то знакомым, едва уловимым: сыростью, холодным камнем и чем-то ещё, горьковатым, вроде забытой на подоконнике корки. Я нахмурился, пытаясь вспомнить, где я мог ощущать этот запах, но мысль ускользнула.

— Вы здесь давно работаете? — спросил инспектор, помешивая чай.

— Три года.

— И запоминаете гостей?

— Всех, — сказал я. — Это моя привычка. Я ведь художник, мне нравится смотреть на людей. Лица, руки, походку. Иногда кажется, что я знаю про человека больше, чем он сам.

— Художник, — повторил он и кивнул на мои пальцы. — Вижу.

На ногте большого пальца ещё оставалось пятнышко бордовой краски. Я спрятал руку за спину. Мне стало неловко без всякой причины, и эта неловкость была тем неприятнее, что инспектор не сказал ничего обидного, а лишь улыбнулся ещё теплее.

— Не стесняйтесь, — мягко сказал он. — У меня сестра рисует. Всю жизнь руки в краске. Я её за это люблю.

Я кивнул. Мне хотелось ему верить.

— Вчера вечером, между восемью и десятью, — продолжил он тем же ровным тоном, — вы были здесь?

— Да. Мы закрылись в десять. Я убирал рабочее место и ждал Грейс и Джо, чтобы выйти вместе.

— А потом?

Я открыл рот, чтобы ответить, и понял, что не могу. Между закрытием кафе и моей кроватью лежала пустота. Я помнил, как вышел на улицу, помнил влажный вечерний воздух, неоновую вывеску «Дождь» напротив моего дома, которая мигала зелёным и красным. А дальше шёл только белый шум, словно плёнку аккуратно вырезали и склеили.

— Я очень устал, — сказал я наконец. — Пришёл домой и лёг спать.

— Конечно, — мягко сказал инспектор. Он не стал давить, не стал записывать. Только посмотрел на меня долгим внимательным взглядом, в котором не было ни подозрения, ни тревоги. Было что-то вроде жалости. — Знаете, у меня тоже бывают такие вечера. Идёшь, идёшь, а потом оказывается, что ты уже дома, а как дошёл, не помнишь. Это бывает от усталости. Нашей с вами работе хорошая память не помогает, а мешает.

Я улыбнулся. Он умел говорить так, чтобы человеку становилось легче.

Пока инспектор допивал чай, он расспросил и Грейс, и Джо. Я издали наблюдал, как он разговаривает с ними: наклоняет голову, слушает, кивает, ни разу не перебивает. Грейс говорила много, жестикулировала, показывала руками, где стояла вчера вечером. Джо отвечал односложно, косился на меня, будто хотел что-то сказать, но не решался. Потом инспектор поблагодарил их обоих и вернулся к своему столику.

Я подошёл забрать чашку. Он оставил на столе купюру, больше, чем стоил чай, а рядом положил визитную карточку, плотную, кремовую, с тиснёной надписью.

— Если вдруг вспомните что-нибудь, даже самое странное, звоните в любое время, — сказал он. — Иногда самые странные детали оказываются самыми важными.

— Хорошо, — сказал я. — Обязательно.

У двери он остановился и обернулся.

— И, кстати, у вас прекрасное кафе. Здесь так спокойно. Я обязательно зайду ещё.

Колокольчик звякнул, дверь закрылась. Я стоял посреди зала и смотрел сквозь стекло, как серый плащ растворяется в дожде. Грейс подошла ко мне и спросила, что он хотел. Я ответил, что ничего особенного, просто спрашивал про вчерашний вечер. Она кивнула и вернулась за прилавок, но я заметил, что она долго смотрит мне вслед.

* * *

Я взял чашку инспектора, чтобы отнести на кухню, и увидел, что под блюдцем лежит ещё одна вещь: сложенная вчетверо бумажная салфетка. Я развернул её. На ней карандашом был нарисован дом. Маленький, старый, с лестницей, прислонённой к крыше, с двумя столбиками слева и натянутой между ними верёвкой, на которой висело бельё.

Я не рисовал этого дома. Я видел его только во сне, всего несколько часов назад.

Я перечитал салфетку, потом посмотрел на дверь, потом снова на салфетку. Возможно, это сделал не инспектор. Возможно, это я, пока он пил чай, в каком-то странном забытье, нарисовал это своими руками, а он не заметил. Нет. Я вспомнил, что блюдце принёс сам, что на нём не было никакой салфетки, что его пальцы были чистыми, без единого пятнышка графита. Но тогда кто?

Я смял салфетку и сунул в карман фартука. Руки у меня дрожали. В голове повторялось одно: «Я вернусь».

— Эй, художник, — окликнул меня Джо, высунув голову из кухонного окошка. — Тебе кофе нужен? У тебя лицо как у мертвеца.

— Нужен, — сказал я.

Я выпил его залпом, не чувствуя вкуса. До самого закрытия я работал как заведённый: носил тарелки, протирал столы, разливал кофе. Но каждый раз, проходя мимо окна, я невольно смотрел на улицу, на скамейку напротив, на тёмные капли дождя, стекающие с вывески «Дождь», и мне казалось, что вот-вот там сядет человек в чёрном и достанет сигарету.

Но скамейка была пуста.

Глава 5. Том дела № 4471