Дело пятерых

Евгений Князев

Дело пятерых

Евгений Князев

Дело пятерых

Психологический детектив

Содержание

Глава 1. Ночные гости

Глава 2. Оплата: сто баксов

Глава 3. Снежно-белый пёс

Глава 4. Инспектор в кафе

Глава 5. Том дела № 4471

Глава 6. Пятна на тёмной одежде

Глава 7. Лязг последнего вагона

Глава 8. Абсолютно чёрный шкаф

Глава 9. Текст заключения

Глава 10. Ордер

Глава 11. Кабинет доктора Вейса

Глава 12. Цепкий запах гари

Глава 13. В архиве

Глава 14. Единогласный приговор

Глава 15. Тихий дом на берегу

Глава 16. Апелляция: тридцать дней

Глава 17. Вновь ночные гости

Глава 18. И пустой стул

Глава 19. На часах шесть утра

Глава 20. А в центре картины

Глава 1. Ночные гости

Я лежал один.

Вокруг была лишь тьма, укутывавшая меня, как одеяло. Не та тьма, к которой привыкаешь за годы, когда знаешь каждый шорох своей комнаты и каждую полосу света на потолке. Эта была плотной и чужой. Она лежала на лице, и я чувствовал её кожей, прежде чем успевал о чём-то подумать.

Мне показалось странным, что не слышно ни машин, проезжающих по мокрому от дождя асфальту, ни самого дождя. Кстати, о дожде: прямо напротив моей квартиры, там, через дорогу висела светящаяся неоном вывеска ночного клуба «Дождь». Она мигала то зелёным, то красным, и даже сквозь плотные шторы эти блики ложились на мой потолок, сменяя друг друга. Из клуба постоянно доносились разные, если так можно было назвать, наборы звуков: тяжёлые удары, от которых дрожали стёкла, чей-то пьяный смех, крики, визг тормозов и женские стоны из подворотен, неподалеку от клуба. За долгие месяцы я научился засыпать под этот шум.

В эту ночь умолкло всё. Не было ни ударов, ни смеха, ни красно-зеленых бликов на потолке. Только тишина. Я пытался вглядеться в темноту, но все мои усилия были безуспешны. Я даже не мог понять, открыты у меня глаза или закрыты, и от этого мне становилось всё тревожнее.

Через мгновение раздался странный, неестественный звук. Звук был писклявый, режущий слух, как вилка по тарелке. Он родился где-то совсем близко, у самого изножья моей кровати, и растянулся в воздухе на целую вечность. Потом всё повторилось: тонкий, ледяной скрежет металла по фарфору, от которого по спине побежали мурашки и свело зубы. Я не знаю, кто и для чего ужинал в моей спальне в этот час, но мне вдруг стало ясно, что тарелкой на этом ужине был я.

Я попытался разглядеть, что это. На расстоянии вытянутой руки я видел что-то копошащееся в темноте: чёрное, извивающееся, то, что явно двигалось в мою сторону. Вокруг запахло сыростью, и холодный, затхлый воздух поплыл вдоль пола. Блеснули два ярких диска, а через мгновение их стало больше. Они вспыхивали один за другим, как окна в доме, где вечером возвращаются жильцы. Я пытался сосчитать их глаза и каждый раз сбивался: они то гасли, то вспыхивали вновь, и казалось, что существа переглядываются, решая, кто подойдёт первым. Сердце стучало так громко, что я боялся, как бы его не услышали. Я надеялся, что это были глаза. Если так, то ночных гостей было порядка пяти.

Я не мог пошевелиться. Одеяло стало тяжёлым и сковало мои движения и не давало ни единого шанса на побег. Я приказывал рукам подняться, ногам согнуться, но тело лежало так, будто его сняли с меня и аккуратно положили на кровать, а мне оставили только мысли. Скрежет приближался. Каждый новый звук раздавался чуть ближе предыдущего, как шаги человека, который не спешит, потому что знает, что ты никуда не денешься. Я слышал, как металл касается фарфора, как он замирает, и в этой паузе мне становилось ещё страшнее, чем в самом звуке: пауза означала, что кто-то прислушивается, и я начинал бояться собственного дыхания. Потом что-то вроде чёрной, дьявольской змеи толщиной в трость стало выползать кольцами и извиваться по краям моей кровати. Она не торопилась. Она ощупывала матрас, как слепой ощупывает стену, и там, где она проползала, простыня тяжелела и холодела. Меня охватил ужас. Я не верил, что это происходит со мной, и мне хотелось закричать, но губы не слушались.

Они стояли вокруг, полукругом, и были огромными. Большие чёрные пятна, величиной походившие на огромного гризли, стояли неподвижно. Они не шумели, не рычали, не шевелились, и в этой неподвижности было больше угрозы, чем в самом громком крике. Большие сияющие глаза пристально смотрели на меня. Я отчётливо слышал тяжесть их дыхания: медленного, влажного, пахнущего подвалом. Каждый выдох касался моего лица и оставлял на нём холодную испарину.

Так прошла, наверное, минута, а может быть, час. Время в такие минуты не идёт, а стоит. Я думал о том, как глупо умирать в собственной кровати, в белой комнате, которую я так любил, и о том, что никто не заметит моего исчезновения до самого вечера, пока в кафе не спохватятся, где официант. Когда мне всё же удалось пошевелить хоть одним пальцем ноги, существа, как по команде, сорвались с места и набросились на меня, как голодная собака кидается на кусок хорошего мяса.

В тот момент, когда я уже исчез, когда уже не чувствовал ни рук, ни ног, ни собственного голоса, из темноты пронзительно, словно луч солнца в дождливом небе, раздался звук моего будильника. Как хорошо, что это был всего лишь очередной кошмар.

Я сел на кровати, и меня трясло. Простыня промокла от пота и прилипла к спине, сердце колотилось где-то в горле, а в ушах ещё несколько секунд стоял тонкий скрежет вилки по тарелке. Я зажмурился, потом открыл глаза и увидел обычную, нормальную белую комнату, залитую утренним светом. Клуб «Дождь» за окном дремал, вывеска была выключена, а на подоконнике сидел голубь и смотрел на меня спокойно и равнодушно.

Я долго не решался встать. Потом всё же спустил ноги на пол и с удивлением почувствовал под ступнями тёплое, залитое солнцем дерево. Всё было на своих местах. Я осторожно обошёл кровать и осмотрел её со всех сторон: простыня была смята, подушка валялась на полу, но по краям матраса не осталось ни следа, ни пятна, ни одной капли. Я заглянул под кровать и увидел только пыльные носки и старый блокнот для набросков. Мне стало смешно, и этот смех получился нервным, совсем не моим.

Я подошёл к чёрному шкафу и прислушался. Что я хотел услышать, я не знал сам. Дверцы были закрыты, замок цел, и всё же запах сырости стал сильнее, чем вчера, как будто за ночь шкаф вдохнул глубже обычного. Я положил ладонь на холодное дерево, и оно показалось мне тёплым, почти живым. Я отдёрнул руку и сказал вслух, чтобы услышать собственный голос: «Ерунда». Комната ничего не ответила, только папоротник в углу качнул листом от сквозняка.

Я обошёл квартиру ещё раз, теперь медленно, проверяя всё по порядку. Входная дверь была заперта на два оборота, цепочка висела на своём месте. Окна закрыты изнутри, на кухонном подоконнике стояла чашка с вчерашним остывшим чаем, и на её краю темнел тонкий ободок. В ванной капала вода: я затянул кран до упора, и капля всё равно набухла на краю и упала в раковину. Ничего не тронуто, ничего не пропало. Только тишина стояла чуть плотнее обычной, и я ловил себя на том, что прислушиваюсь к ней: не раздастся ли где-нибудь тихий скрежет.

Очередной, потому что за последние недели мне снилось нечто подобное не раз. Неделю назад в темноте меня встречали двое, потом трое, а теперь, по моим подсчётам, их стало пятеро. Они приходили всё ближе и вели себя всё смелее. Я никому об этом не рассказывал: кому рассказывать? Над такими вещами смеются, а потом советуют меньше пить кофе.

Я сказал себе, что сны приходят к тем, кто слишком много работает и слишком мало разговаривает с людьми, и что к вечеру я не вспомню ни одной подробности. Но тело помнило иначе: плечи ныли так, что я с трудом поднял руки над головой, а в горле пересохло, и пришлось выпить два стакана воды подряд.

После такого стоит хорошенько умыться и привести себя в порядок. Я долго стоял под холодной водой, пока кожа не покрылась мурашками уже по-настоящему, а не от страха. На завтрак я обычно пью только кофе: чёрный, крепкий, без сахара, чтобы не размякнуть к вечеру. Кофе я варил в старой медной турке, которую мне когда-то подарили, и пока он поднимался густой шапкой, я стоял у окна и смотрел, как просыпается улица: дворник сгребал в кучу мокрые листья, булочник в фартуке выставлял на тротуар вывеску, а из подворотни выходила рыжая кошка и сначала долго недоверчиво нюхала воздух, прежде чем сделать шаг. Эти маленькие утренние ритуалы возвращали мне чувство, что мир на месте. Времени до работы у меня было мало, поэтому всё, что оставалось после умывания и чашки кофе, я посвящал рисованию своей картины.

Эта картина жила со мной уже очень давно. Я не помню, когда её начал, и не могу объяснить, зачем она мне. На холсте, который стоял на мольберте у самой кровати, пока была только игра цветов: пятна, мазки, длинные потёки. Я не планировал, куда положить следующий мазок. Рука сама тянулась к нужному тюбику, и мне оставалось лишь не мешать.

Иногда мне казалось, что я рисую не картину, а письмо, адресованное человеку, которого ещё не встретил. Я не знал, когда оно дойдёт до адресата, но продолжал писать, потому что бросить его было страшнее, чем не закончить. В самой середине холста я оставил пустое место и не знал, чем его заполнить. Но я чувствовал, что когда-нибудь это придёт.

Я надел старую рубашку, всю в разноцветных пятнах, и встал перед мольбертом. Кисть всегда ложилась мне в руку одним и тем же движением, как рукопожатие старого друга. Я касался холста, и цвета, один за другим, вздыхали и просыпались: красный жался к левому краю, зелёный разливался справа, чёрный пропитывал всё, к чему прикасался. Сорок минут пролетали незаметно. Я никогда не смотрел на часы, потому что в этот час они были моими врагами.

Квартира у меня была просторная, светлая, выкрашенная в белый цвет. Я очень люблю белый цвет, цвет чистоты и непорочности. Мне всегда казалось, что в белой комнате ничего не может спрятаться: ни пыль, ни грех, ни дурные мысли. В квартире были большие окна, через которые проникало столько солнечного света, что по утрам и до самого вечера мне не приходилось включать лампы. Он ложился на светлый пол ровными квадратами, поднимался по стенам, играл на золочёных краях зеркала, и я нередко ловил себя на том, что просто стою посреди комнаты и греюсь в нём, как кот.

Я жил один. Друзей у меня почти не было: те, кого я мог бы назвать этим словом, растворились где-то по дороге, оставив после себя лишь лёгкую сладость воспоминаний. По вечерам, когда клуб напротив начинал дышать музыкой, я садился на подоконник, смотрел на людей, которые входили под красно-зелёную вывеску, и думал, что у каждого из них есть кто-то, кому можно позвонить среди ночи. У меня была только картина. Но, странное дело, я никогда не чувствовал себя одиноким в этой белой комнате, пока из угла не начинало тянуть сыростью.

Посредине комнаты стояла большая пышная кровать из светлого дерева. Я любил её за то, что на ней можно было утонуть. Рядом с кроватью стоял мольберт, а рядом с мольбертом поднос на колёсиках с кистями разного вида, с палитрой, растворителем и красками, которые имели для меня особое значение. Я не смог бы объяснить, чем они отличаются от тех, что продаются в любой лавке. Но каждый тюбик я выбирал так бережно, будто он мог обидеться, если я куплю не тот, и каждую кисть мыл после работы тщательно.

По углам комнаты стояли папоротники, листочки которых блестели от сбрызнутой на них воды. Я поливал их каждое утро из маленького пульверизатора и разговаривал с ними вполголоса. Они не отвечали, но мне нравилось думать, что слушают. У стены, той, что ближе к окнам, стояло большое, в полный рост, зеркало, позолоченное по краям, а слева и справа от зеркала стояли передвижные вешалки с одеждой. Одежды у меня было немного: несколько тёмных рубашек, пара плащей, пальто на зиму, и всё это висело ровными рядами.

Но несмотря на всю красоту и чистоту моей квартиры, в ней был один изъян, и я знал о нём с первого дня. Это был огромный чёрный шкаф, запиравшийся на ключ. Он стоял в дальнем углу, массивный, высокий, почти до самого потолка, с тяжёлыми дверцами, на которых потрескался лак. Ключа я никогда не находил, а когда однажды попытался сдвинуть шкаф, он не поддался ни на сантиметр, будто врос в пол корнями. Из него постоянно пахло чем-то непонятным для меня. Это был запах сырости, земли и мокрой ткани, и нередко ночью мне казалось, что он медленно растекается по комнате, как вода под дверью. Иногда я ловил себя на мысли, что подолгу смотрю на него, как смотрят на человека, который знает о тебе больше, чем ты сам. Я вешал на дверцы полотенце, чтобы не видеть трещин лака, но к утру полотенце неизменно оказывалось на полу, и я списывал это на сквозняк, хотя окна у нас закрывались наглухо.

По всей видимости, бывшие жильцы забыли его, когда съезжали. Рано или поздно я его выкину.

Я бросил взгляд на часы, и они показали без десяти семь. Клуб «Дождь» за окном как раз открывал глаза: внизу хлопнула дверь, кто-то замёл крыльцо, и вывеска моргнула, на секунду вспыхнув красным и зелёным. Я поднял с пола портфель, накинул пальто и вышел, не оглядываясь на шкаф. Мне казалось, что он смотрит в спину.

Глава 2. Оплата: сто баксов

Было семь часов, и настало самое время отправляться на работу, на Милсом-Хилл.

Дорога занимала около часа. Сначала я шёл по мокрому тротуару мимо спящего клуба «Дождь», на крыльце которого дворник сгребал в кучу окурки и пластиковые стаканчики, потом спускался в подземку, где пахло железом и чужим сном, а потом ещё минут двадцать поднимался в гору пешком, по узкой улочке, зажатой с двух сторон старыми домами. Милсом-Хилл был невысоким холмом на окраине, который когда-то, наверное, считали красивым. Теперь с его вершины открывался вид на бесконечные крыши, трубы и мосты, прикрытые серой дымкой, и люди проходили мимо этого вида, не поднимая глаз.

Я работал официантом в кафе на Милсом-Хилл. Наше кафе было одним из тех самых заведений, куда люди приходят просто провести время в ожидании чего-то: будь то автобус, который задерживается, или деловая встреча, на которую не хочется идти. Не зря оно называлось «COFFI TIME». Над дверью висела потёртая вывеска, которую хозяин так и не удосужился заменить, а внутри всегда пахло свежим кофе, подгоревшим маслом и ванильной выпечкой, и этот запах въедался в одежду так прочно, что дома я чувствовал его на себе до самого вечера.

В кафе было мало столиков: пять или шесть у окон, один у стойки и один в самом дальнем углу, под лампой, которая вечно перегорала. Посетителей в день бывало человек десять-двадцать, не больше, но и они приходили не все сразу, а понемногу. Стены были выкрашены в тёплый горчичный цвет, на них висели чёрно-белые фотографии, где улыбались люди, которых никто из нас не знал. Хозяин купил их оптом на барахолке и сказал, что так уютнее.

Столики стояли ровными рядами, и я знал наизусть, какой из них шатается, какой стоит ближе всех к сквозняку, а за каким любят сидеть те, кто пришёл ненадолго. Я протирал их по утрам и вечерам, расставлял сахарницы, проверял, чтобы на каждом лежали салфетки, и этот привычный порядок успокаивал меня лучше любых слов. Даже в самые тяжёлые дни стоило взять в руки тряпку, и мысли становились ровными и тихими.

В кафе работали ещё двое, и звали их по-разному. Повара все мы называли Джо, по кличке Яичница, потому что на майке у него всегда было жирное пятно от масла в форме яичницы. Он стирал майку каждую неделю, но пятно возвращалось на то же самое место, как будто Джо носил его вместе с кожей. Вторую звали Грейс. Она была официанткой, как и я.

Грейс была той самой девушкой, ради которой я готов был работать сутками напролёт, лишь бы смотреть, как она своими тонкими и изящными ручками выставляет на прилавок пирожные с кремом. Она двигалась по залу легко и бесшумно, как танцует листок на воде, и умела улыбаться так, что у самого сердитого посетителя пропадало желание жаловаться на холодный суп. Она здоровалась со мной по утрам тем же ровным и вежливым голосом, каким здороваются с кассиром в магазине. А с Джо она здоровалась иначе, и я улавливал эту разницу кожей.

Всегда, когда гостей в кафе было мало, я садился за прилавок и наблюдал за ней. Её лицо было восхитительно, как работы Микеланджело и Рафаэля, её русые волосы, завивающиеся и сползающие локонами на пульсирующую от дыхания грудь, которые колыхались от лёгкого дуновения ветерка, заставляли меня застыть и любоваться ею. Иногда она ловила мой взгляд, удивлённо поднимала брови и спрашивала: «Тебе что-то нужно?» Я мотал головой и делал вид, что считаю чайные ложки.

Я смотрел на неё и понимал, что у нас с ней ничего не может быть. Я не привлекал её ни как человек, ни как собеседник. Даже если бы я исчез или встал перед ней на одно колено, о чём я постоянно мечтал, она вряд ли бы это заметила. Её интересовал не я, а повар Джо.

Джо было всего лишь тридцать один год, но на вид ему можно было дать все пятьдесят: выпавшие кое-где зубы, грубые, словно крокодилья кожа, руки и лысина, которую он пытался скрыть своим поварским беретом. Что она в нём нашла? Да, ему платили больше, чем мне, и на работу он приезжал на собственной машине. Только машина была чище, чем её хозяин и его мысли. Я не то чтобы завидовал Джо. Но когда смотришь на человека, ради которого ты готов горы свернуть, а ей, кроме другого, никто не нужен, то понимаешь, что она живёт совсем в другом мире, в котором нет места таким, как ты.

Думая о Грейс, я не заметил, как мимо меня промелькнула большая чёрная, как мои ночные гости, фигура.

Колокольчик над дверью не звякнул. Я только потом это понял. В кафе вдруг стало тише. Этой фигурой оказался мужчина высокого роста и крепкого телосложения. На голове у него была чёрная кепка, подобную носили охотники и разносчики газет в Англии, а длинное чёрное пальто на пуговицах доходило ему до щиколоток, с большим воротником треугольной формы. Под пальто виднелся сероватый спортивный костюм. Очень оригинально, подумал я. На ногах у гостя были обычные кеды, такие же самые кеды, которые носят дворовые мальчишки после школы, заляпанные грязью. В руках незнакомец нёс серебристый и вычищенный до блеска кейс с чёрной деревянной ручкой.

Господин решил сесть в самый дальний и тёмный угол кафе. Обычно там никто никогда не садился, так как там веяло сыростью и холодом, а лампа над столиком снова не горела. Он сел, поставил кейс себе на колени, обхватил его обеими руками, как обнимают ребёнка, и долго, пронзительно смотрел мне в глаза. В его взгляде явно читалось, что обслужить его должен именно я. Грейс, проходя мимо с подносом, покосилась на него и поёжилась, но ничего не сказала.

Не долго мешкая, я подошёл к гостю, чтобы принять заказ. Подойдя к нему, я сразу стал себя неудобно чувствовать. Человек, который сверлил в буквальном смысле меня взглядом, через минуту уже разглядывал меню, и лицо его скрывалось под козырьком кепки так, что я видел только подбородок и сухие губы. Находясь рядом, я чувствовал тяжесть его дыхания. Мне вдруг вспомнилась прошлая ночь, и я с трудом удержался, чтобы ни на шаг не отступить.

— Я буду это, — сказал он, указывая пальцем в меню.

Палец у него был длинный, тонкий, с аккуратно подпиленным ногтем, и совсем не вязался ни с кедами, ни с грубым пальто. Он заказал самый дешёвый кофе, который у нас только есть. Очень странно, что такой солидный человек, вероятнее всего при деньгах, пьёт такой дешёвый кофе «Робуста». Такой кофе даже я не стал бы заказывать: мы подавали его студентам, которым не хватало на латте, и пенсионерам, у которых болел желудок.

— Конечно, сэр. Одну минуту, — сказал я и удалился на кухню.

На кухне Джо перекладывал с противня на тарелку румяные булочки, а Грейс стояла рядом и смеялась над чем-то, что он сказал. Я включил кофемашину, и она заурчала.

— Видел его? — шепнула мне Грейс, оставив Джо с булочками. — Сидит, как памятник.

— Видел, — сказал я. — Заказал «Робусту».

— Самую дешёвую? — Джо хмыкнул и вытер руки о майку, прямо о то самое пятно. — Ну и пусть пьёт. Платит, значит, человек.

Глядя на этого мужчину сквозь приоткрытую дверь, я чувствовал, что мне становится не по себе, словно одно из существ моего сна пришло ко мне попить кофе. Когда жидкость, чёрная и густая, наполнила чашку, мне показалось, что в ней отразилось не моё лицо.

Через пять минут кофе был готов и стоял на столе у незнакомца.

— Вот, прошу, сэр, ваш кофе.

Он медленно протянул мне купюру в сто баксов. Бумага была новой, хрустящей, и она пахла чем-то странным, не деньгами, а холодной землёй.

— Сдачи не надо, благодарю вас, — сказал он.

Голос у него был тихий, ровный, очень вежливый, и от этой вежливости почему-то становилось неуютно.

Странный он, но было бы преступлением, если бы я отказал гостю в его пожелании. Я поклонился и вернулся за прилавок, зажав сотню в кулаке, как зажимают пойманную птицу. Джо немедленно выхватил её, повертел, поднёс к лампе и долго рассматривал водяные знаки с видом знатока.

— Настоящая, — наконец признал он и вернул мне купюру.

— Богатый, значит, или сумасшедший.

— С такими чаевыми, — вздохнула Грейс, — можно было бы и меня на кофе пригласить.

Я покраснел так, что почувствовал жар даже в ушах, а Джо расхохотался и хлопнул меня по плечу своей тяжёлой ладонью. Грейс смеялась тоже, но на меня не смотрела.

Оставшиеся двадцать минут, которые он находился в кафе, я смотрел только на него. Он был не похож на местного или на человека, который любит попить кофе. К чашке он так и не притронулся, только изредка подносил к ней ложечку и мешал, и каждый раз ложечка царапала фарфор тоненьким, противным звуком, от которого у меня сводило зубы. Но было в нём что-то такое неотъемлемо притягательное, что не могло меня отвлечь даже на Грейс. Я смотрел на него, как смотрят на тёмное окно в доме, где, как ты знаешь, кто-то есть. Перед уходом он ещё раз меня поблагодарил, коротко кивнул и покинул наше кафе. Дверь за ним закрылась без звука, и в углу стало теплее.

Я подошёл к столу, чтобы убрать чашку. Кофе в ней остыл и был нетронут, а на блюдце не осталось ни капли, ни следа. Я взял чашку в руки и почувствовал, что она холодная.

Всё, что происходило до конца рабочего дня, было обыденностью. После загадочного гостя было ещё несколько посетителей: женщина с газетой, которая читала одну и ту же страницу два часа, студент с ноутбуком, курьер, торопливо глотающий кофе на ходу. А потом пришла пожилая пара, которая каждый день приходит в кафе и садится за один и тот же столик у окна, где они когда-то познакомились. Скажи, милота? Каждый день они приходят сюда и заказывают пиццу с грибами.

Я ненавидел грибы, как и мужчина из их пары. Его звали Бен, и его бесила не только пицца с грибами, но и здешняя музыка, а ещё запах кафе, и скрип стульев, и то, что официанты всегда улыбаются, даже когда им плохо. Каждый раз он говорил мне об этом шёпотом, пока она его не слышала, наклонившись ко мне через стол. Я ему предлагал половину пиццы сделать с грибами, а вторую половину с сыром. Но ему и так нравилось выковыривать грибы вилкой и отдавать ей, отодвигая на край тарелки, аккуратно, одну за другой.

— Жертва, знаешь ли, — говорил он мне, подмигивая. — Но так она счастлива.

В этой паре я всегда видел именно то, что никогда не смогу получить: любовь и самопожертвование любимого человека. Жена Бена брала кусочек пиццы, откусывала и смотрела на мужа с такой нежностью, что мне хотелось отвернуться. Они пришли сюда в первый раз тридцать лет назад, в дождь, под одним зонтом, и с тех пор ни разу не изменили ни столику, ни заказу. Я часто думал, что любовь, наверное, и выглядит так: не как огонь, а как привычка вовремя подвинуть тарелку.

Также еще была группа подростков, которые слушали, как я уже говорил, «набор непонятных звуков» из старого динамика на подоконнике. Они приходили после школы, заказывали одну картошку на четверых и сидели до закрытия, смеясь над тем, что понятно только им. Я не прогонял их. Мне нравилось, что в кафе есть чей-то громкий, живой смех.

К полудню за окнами заморосил мелкий дождь. Он стекал по стёклам тонкими дрожащими нитями, и зал наполнился серым светом, в котором лица посетителей казались вылепленными из воска. Я то и дело ловил себя на том, что смотрю в дальний угол. Там было пусто, но воздух над столиком оставался холодным, и ни один из гостей, даже самый озябший, не захотел туда пересесть. Я пробовал вкрутить в лампу новую лампочку, но она, горев всего минуту, погасла с тихим щелчком.

Время было уже десятый час, и кафе пора было закрывать. Я убрал своё рабочее место: протёр столы, поставил стулья на столешницы, высыпал из пепельниц то, что оставили курильщики, вымыл чашки и в последний раз провёл тряпкой по стойке. Потом вышел на улицу подышать свежим вечерним воздухом и подождать, пока Грейс и Джо закончат свою работу. Над холмом висел узкий месяц, как обломок белой тарелки, а внизу, в городе, зажигались огни, одни за другими, и мне казалось, что я смотрю на звёзды, упавшие на землю. Из окна кухни донёсся смех Грейс, и я снова поймал себя на том, что стою и слушаю его.