Опять не тот век: Опиум

«Чертовы газетчики», – подумала я, чувствуя, как к горлу подкатывает комок. – «В моем времени за такое я бы хайпанула знатно, получила бы кучу лайков и комментариев с поддержкой, а здесь меня, кажется, готовят к социальному расстрелу».

Спустя пять минут в столовую вернулся Андре. В руках он держал две увесистые книги в кожаных переплетах.

– Вот, держи, принцесса, – он протянул мне одну. – Папа может продержать нас там до позднего вечера, пока не решит, с какой стороны к нам подступиться. Чтение помогает не сойти с ума от тиканья часов и ожидания неминуемой смерти.

Я взглянула на обложку. «Записки из замка Отранто» Горация Уолпола – готический роман, полный призраков и мрачных тайн. Самое то для девушки-аристократки: немного жути, немного романтики. Сам же брат вооружился свежим томом «Графа Монте-Кристо» Александра Дюма. Эта книга только недавно была закончена и гремела на весь Париж. Для юноши его круга это был «бестселлер» номер один – история о мести, чести и огромных деньгах.

Мы подошли к массивным дверям, расположенным чуть поодаль от кухни и технических помещений. Андре глубоко вздохнул и толкнул створку.

Кабинет месье Вальдемара Д’Истомэн не имел ничего общего с уютной домашней атмосферой. Если в столовой правил «патриархальный капитал», то здесь обитала «холодная власть».

«Твой отец не только богат, но и имеет изрядную власть в городе», – как бы намекало мне окружение. Воздух здесь был тяжелым, пропитанным запахом дорогого кубинского табака, старой кожи и ружейного масла. Окна были зашторены плотными портьерами из темно-бордового бархата, пропускающими лишь узкие, болезненно-желтые полоски света.

Интерьер кричал о статусе и скрытой угрозе: вместо картин здесь висело оружие. Коллекция кавалерийских сабель, восточные кинжалы с рукоятями из слоновой кости (подарки из колоний или трофеи?) и пара кремневых пистолетов в витрине. Громадный стол из мореного дуба был завален картами Парижа и какими-то свитками с печатями. На краю стола – бронзовое пресс-папье в виде головы льва, которое выглядело достаточно тяжелым, чтобы проломить им череп. В углу стоял массивный сейф из несгораемой стали – новинка этого времени. Рядом на полках среди книг по праву, судя по всему, находились ящики с образцами редких специй из заморских поставок, а на одном из них было написано: «Мак». В углу комнаты стояли несколько роскошных кресел, похожих на те, что были в моей комнате, – разница заключалась лишь в цвете обивки. Рядом с креслами ютился журнальный столик. На нем стоял графин с темным коньяком и два бокала.

Мы с братом разместились в креслах, сев напротив друг друга. Тишина в кабинете была абсолютной, нарушаемой лишь мерным, гипнотическим стуком напольных часов. Каждое «тик-так» звучало как удар молотка, забивающего гвоздь в крышку нашей свободы.

«Может, выпить коньяка отца для храбрости и духа?»

Я открыла книгу, но буквы плыли перед глазами. Мы сидели в самом сердце паутины, которую сплел наш отец, и я кожей чувствовала: этот человек не прощает ошибок, даже если их совершают его собственные дети. Совсем не тот отец, которого я знала в прошлой жизни – а точнее, в своем будущем.

Тишина давила на уши. Андре уже через десять минут погрузился в «Графа Монте-Кристо», его лицо застыло, а пальцы машинально теребили край страницы. Я же не могла прочитать ни строчки.

Прошел один час, второй, третий. Четвертый и пятый. На улице начало темнеть. В кабинет вошла горничная. Извинившись, она прошла внутрь. В ее руках был поднос с фруктами и сладостями. Расставив вазочки с едой по кабинету, она ловко и быстро зажгла везде свет: начиная от свечей и заканчивая масляными лампами. Сделав свою работу, она снова поклонилась и вышла, закрыв за собой дверь.

Мне было скучно. Я прошлась по кабинету, посмотрела на книги отца. Села обратно в кресло. Андре не отрывался от чтения. Да, каждый по-своему переживает стресс. Видимо, мой братец предпочитает погрузиться в другой мир. Иронично.

Мой взгляд снова и снова возвращался к графину. Темный, янтарный напиток внутри манил, обещая хоть какую-то анестезию для моих натянутых нервов. «В конце концов, я в девятнадцатом веке. Здесь пьют вино вместо воды, разве нет?» – оправдывала себя я.

Я бесшумно поднялась, стараясь не привлекать внимания брата. Стекло графина было холодным и тяжелым. Я аккуратно вытащила пробку – чпоньк – комнату тут же заполнил густой, терпкий аромат дубовой бочки, чернослива и чего-то обжигающего. Рука слегка дрогнула, я плеснула себе на два пальца.

– Эжени, ты что творишь? – прошептал Андре, не отрывая глаз от книги, но явно заметив мое движение.

– Причащаюсь перед казнью, – огрызнулась я вполголоса.

Я поднесла бокал к губам. Резкий, благородный спирт обжег язык. В ту самую секунду, когда я сделала первый глоток, за дверью послышались не просто шаги, а ритмичный, тяжелый стук каблуков, от которого, казалось, завибрировал пол.

Дверь не просто открылась – она распахнулась с властным щелчком.Я замерла с бокалом у самого рта. Андре подскочил так резко, что его книга с глухим стуком упала на ковер.

В кабинет вошел Вальдемар Д’Истомэн, которого в прошлой жизни я знала как Владимира Владимировича Истомина. Своего отца.Он выглядел именно так, как должен выглядеть человек, который держит за горло четверть Парижа. Уже не тот рабочий железной дороги из Арзамаса. Высокий, широкоплечий, в темно-синем мундире, который сидел на нем так идеально, словно был второй кожей. На его груди тускло поблескивали ордена, но не они привлекали внимание.

Его лицо было высечено из камня. Жесткие, глубокие морщины у рта, высокий лоб и глаза… ледяные, пронзительно-голубые, смотрящие сквозь меня. В отличие от Мишеля, его бакенбарды были густыми и абсолютно седыми, что в сочетании с темными волосами придавало ему вид грозного и опасного человека.

Он не сказал ни слова. Он просто стоял в проеме, медленно снимая кожаные перчатки, палец за пальцем. Его взгляд переместился с дрожащего Андре на меня. Точнее, на бокал в моей руке.

Я медленно опустила руку, чувствуя, как коньяк внутри меня превращается в жидкий свинец.

– Папа… – выдавил из себя Андре, голос которого сорвался на высокой ноте.

Вальдемар прошел к столу. Каждое его движение было пропитано тяжелой, подавляющей энергией. Он положил перчатки на стол рядом с бронзовым львом и наконец заговорил. Голос у него был низкий, вибрирующий, лишенный всяких эмоций.

– Я вижу, мадемуазель, что дуэлей и скандала вам недостаточно. Теперь вы решили разграбить мои запасы?

Я нервно сглотнула, опустив бокал на место.Он сел в свое кресло, и в этот момент я поняла: этот человек не просто отец. Теперь это прокурор, судья и палач в одном флаконе.

«Что же нас ждет с Андре?»

Глава 4. Последствия

Я поставила стакан коньяка на место и села в кресло, отложив книгу. Андре поднял свой том и аккуратно положил его на столик. Вальдемар молчал, и эта тишина была тяжелее любого крика. Он не смотрел на нас – он изучал перчатку, которую держал в руках, словно искал на ней невидимое пятно.

– Мы кого-то ждем, отец?

Я посмотрела на брата: голос его не дрожал, но в глазах читалось негодование. Видимо, мой братец тоже не догадывался о том, какое наказание нас ждет. Отец молчал, не орал, не ругался и не бил. Значит, все очень плохо. Я почувствовала, что домашним арестом на пару месяцев дело не обойдется.

Спустя пять минут тягостного молчания и переглядываний, отец отложил перчатки и кивнул на дверь кабинета. За ней кто-то стоял и тяжело дышал.

– Войдите, – приказал Вальдемар Д’Истомэн.

Дверь открылась почти бесшумно. В кабинет вошла женщина лет пятидесяти. Одетая в строгое закрытое платье цвета маренго, с идеально накрахмаленным чепцом, она казалась ожившей статуей из музея нравов. Лицо её было гладким и непроницаемым, как фарфоровая маска.

Я увидела, как вздрогнул Андре. Его глаза расширились.

– Мадам Маршан?.. – прошептал он.

Андре точно узнал эту женщину. Его глаза заблестели, но уже не от страха, а скорее от радости и трепета. К этой даме мой брат явно испытывал теплые чувства, но при этом он не запрыгал от счастья: он встал из кресла, но не подошел к ней. От нее пахло свежей выпечкой и сыростью.

– Мадам Агата Маршан вернулась в наш дом, – ровным голосом произнес отец, оглядывая нас. – Она занималась вашим воспитанием, пока вы были в коротких штанишках, и, очевидно, я совершил ошибку, отпустив ее слишком рано. С этой минуты, Эжени, мадам Агата – твоя тень. Она будет обучать тебя этикету, манерам и следить за каждым твоим вздохом. Ты не сделаешь ни шага за порог без ее сопровождения.

Повисла долгая пауза. Я пыталась осознать происходящее, но могла лишь стоять как дурочка с открытым ртом и хлопать глазами.

Мадам Маршан улыбнулась нам, но не искренне. Как сказал отец, она была нашей няней, но почему-то я не чувствовала от нее тепла, не ощущала, что она рада вернуться. Неужели мы с Андре в детстве над ней издевались?

– Теперь об увлечениях, – отец перевел взгляд на Андре. – Тренировки по фехтованию в этом доме прекращаются. Сегодня же я рассчитаю вашего учителя. Мужчине не пристало поощрять опасные капризы сестры. Если тебе, Андре, так угодно размахивать железкой – ты будешь посещать городскую школу фехтования на общих основаниях. С сыновьями лавочников и буржуа. Для Эжени же и этот шанс теперь закрыт.

Андре сдавленно застонал. Фехтование было для нас всем, главной отдушиной, одной из тех вещей, что мы могли делать вместе. Я видела, как его лицо побледнело. Для аристократа его уровня тренировки с «лавочниками» были почти оскорблением, но он не смел перечить отцу.

Я почувствовала, как невидимая удавка затянулась на шее. Досадно, я даже не успела насладиться богатой и свободной жизнью. Вот так, оказываешься в прошлом, а тут не красивая сказка из дорам и сериалов, а тотальное повиновение чужим интересам. И этот человек совсем не похож на того отца, которого я помнила в своем времени. Эх, моя свобода, мои прогулки, мои мысли – всё теперь будет под надзором этой «железной леди».

– Но это еще не всё, – Вальдемар сложил руки на столе. – За свои ошибки, сын, и за ошибки сестры соответственно, нужно платить. Содержание Агаты Маршан – пятьсот франков в год – будет вычитаться из твоего личного бюджета.

– Пятьсот франков?! – у Андре округлились глаза, он сжал кулаки и в бессилии ударил ими по подлокотникам кресла. Это был сокрушительный удар по его кошельку.

– Именно. И за твой же счет завтра вы с Эжени и мадам Агатой отправитесь в лучшие лавки Парижа. Вы купите подарки для семьи Димитри. Самые дорогие. Это будет выражение нашего глубочайшего почтения и раскаяния. Завтра вечером у них прием, и вы оба явитесь туда, чтобы принести официальные извинения.

– Извинения? – опешила я.

– Я согласен, но, отец, их семья тоже должна принести нам свои извинения! – вспыхнул Андре.

– Молчать! – голос отца ударил, как хлыст. – Твое мнение по этому вопросу меня более не интересует. Газетчики раздули такой пожар, который не залить никакими деньгами. Я пытался откупиться, задействовал все связи в префектуре, но скандал о «новой Мопен» уже не остановить. В Пале-Рояле было слишком много свидетелей ваших глупых шалостей. Я же сколько раз вам говорил: если что-то делаете, то без свидетелей! Неужели я так много просил?

Отец прикрыл глаза, потирая переносицу. Он глубоко выдохнул. Мы с Андре переглянулись: он кивнул мне, а я едва заметно качнула головой в ответ, принимая его поддержку. Эта теплая связь грела душу. Мадам Маршан стояла ровно, не издавая ни звука. На ее лице не было эмоций, она словно превратилась в предмет мебели, терпеливо ожидая конца сцены.

Отец открыл ящик стола, достал газету и медленным шагом приблизился к нам. Мадам Маршан отошла поодаль. Месье Вальдемар бросил бумагу на столик, где я оставила стакан. Он плеснул себе еще коньяка, взял бокал в левую руку, а указательным пальцем правой постучал по газете, указывая на первую колонку. Я приподнялась, чтобы взглянуть. Я знала, что увижу там статью о себе. О том, чего я не делала… или делала, но не помнила? Я же явно переместилась не в чужое тело, это все еще я, со всеми следами будущего. А что если этот мир реален, а будущее мне лишь приснилось? Кажется, я схожу с ума.

Да, я была права. Отец указывал на ту самую статью. Хорошо, что мне хватило ума прочитать ее ранее. Я отчетливо помнила каждое слово – наверное, от шока, что я умею читать по-французски.

“С тех пор как безумная и блистательная Жюли д’Обиньи – та самая Мадемуазель Мопен… канула в небытие, наши салоны не ведали подобного бесчинства… Но, похоже, дух этой авантюристки восстал из могилы и воплотился в облике мадемуазель Эжени И… Три кавалера, три надежды Франции, пали на колени перед её рапирой… Особого упоминания стоит господин Димитри де Виллар: его клинок взлетел к люстрам так позорно, будто им владел не дворянин, а перепуганный поваренок…”

Я перечитала имя: «Димитри де Виллар». Отец не просто тыкал пальцем в статью, он акцентировал внимание именно на этом имени. Кто это? Человек, которому досталось от моей рапиры? Я не представляла, как он выглядит, но судя по реакции Андре – тип сомнительный.

– Чтобы сохранить остатки нашей репутации – и репутации семьи Димитри – было принято единственно верное решение. Ты, Эжени, выйдешь замуж за Димитри. Завтра вечером, на приеме, после вручения подарков, будет официально объявлено о вашей помолвке. Поэтому вы с Андре должны выглядеть достойно. Там будут журналисты, так что в ваших же интересах, чтобы все прошло и-д-е-а-л-ь-н-о!

В кабинете стало нечем дышать. Я выйду замуж? Так рано? Мир начал уходить из-под ног. Я жалобно посмотрела на Андре.

– Принцесса, помолвка может длиться годами, не переживай. Как только о скандале забудут, ее можно будет отменить, – прошептал брат, пытаясь меня утешить.

У отца недобро сверкнули глаза. Он отвернулся, вернулся к столу и, усевшись, принялся вращать в руке бокал.

– Вы нарываетесь, молодой человек. Кажется, наказание для вас было недостаточным?

– Но, дорогой отец, Димитри не достоин Эжени! – выпалил Андре. – Его семья будет над ней издеваться, я не думаю, что после всего этого ее примут как родную. Ее запрут в золотую клетку!

– Ты думаешь, что я несправедлив? Что я готов отправить свою единственную дочь в логово тигра? Ошибаешься, сынок. Мадам Маршан, выйдите, – резко скомандовал отец.

Женщина вздрогнула и стремительно покинула кабинет, аккуратно прикрыв за собой дверь.

– Мне тоже больно, но вы давно должны были понять, что все действия имеют последствия. Прежде чем что-то делать, нужно было думать головой. Или тем, что там у вас на её месте. В этом я чувствую и свою вину, это наказание и для меня. И я прошу вас не усугублять наше и так шаткое положение.

Договорив, месье Д’Истомэн допил коньяк и со стуком поставил бокал на стол. Чуть успокоившись, добавил:

– После помолвки Эжени очередь дойдет и до тебя, Андре. И если ты будешь послушным, я постараюсь найти хотя бы тебе достойную партию.

– Только не Камилла, отец, молю!

– А теперь идите готовиться к ужину, дети мои. Завтра вам предстоит сложный день. И не забудь, Андре, заплатить мадам Маршан. И не дай бог она завтра не вернется утром в наш дом – спрошу с тебя.

Отец указал рукой на дверь. Брат поклонился и пошел к выходу. Я последовала его примеру. Как только мы вышли в коридор, Андре шепнул:

– После ужина я загляну к тебе, нужно придумать план на завтра!

Затем он обратился к нашей няне, и они вместе ушли прочь.

Я осталась одна и решилась пройтись по коридору, чтобы осмотреть квартиру и обдумать тот кошмар, в который я угодила. Я выйду замуж за человека, которого никогда не видела. А вот это уже похоже на типичную китайскую дораму династии Сун или Мин.

Коридор напоминал темную артерию, соединяющую сердце дома с его грязным желудком – кухней. Пол был выложен дубовым паркетом "елочкой", который натирали воском так тщательно, что в полумраке он казался черным льдом. Газовое освещение сюда еще не провели – это роскошь только для гостиной, – поэтому стены освещали лишь тусклые масляные лампы в бронзовых рожках. Эта квартира была похожа на декорацию к готическому роману: стены были оклеены тяжелыми обоями цвета переспевшей вишни – мода десятилетней давности, тусклые масляные лампы отбрасывали пляшущие тени, выхватывая из полумрака лица на картинах.

Портреты предков Д’Истомэн смотрели на меня с осуждением. Но больше всего меня передернуло от сцен охоты, развешанных вдоль левой стены. Свора псов, рвущих оленя, подстреленные фазаны с ярким, но уже мертвым оперением… Кажется, отец очень любил напоминать всем домочадцам: в этом мире ты либо охотник, либо трофей. И сегодня я отчетливо поняла, что мы с Андре перешли во вторую категорию. В воздухе висел сложный запах: смесь пчелиного воска, старой пыли и едва уловимый, сладковато-приторный аромат, который тянулся из кабинета отца.

В голове всплыли обрывки лекций по истории Нового времени. «Вторая империя – эпоха блеска и нищеты», – рассказывал с упоением наш лектор Валерий Витальевич, протирая очки. – «Время, когда Париж перестал быть средневековым лабиринтом и превратился в витрину Европы».

Витрина. Точное слово. Весь этот режим «Наполеона Малого», как звал его Гюго, станет одной сплошной фальшивкой. Я знала, что совсем скоро начнется там, за окнами. Придет Барон Осман и начнет свою хирургическую операцию над городом – вскроет брюхо старого Парижа, снесет гнилые кварталы, чтобы проложить широкие проспекты. Прямые, как стрела. Если вы думаете, что это во благо будущего, какие-то инновации и попытка в прогресс, то вы ошибаетесь. Новые проспекты будут идеальны для того, чтобы кавалерия могла разогнать любой бунт, а пушки – простреливать улицу насквозь. Совсем скоро принц Луи захватит власть, он перестанет быть президентом и станет королем, он будет Наполеоном III. Красота с привкусом тоталитаризма.

И мне предстояло стать частью этой витрины.

Как пережить завтрашний день? «Лучшие лавки Парижа», – сказал отец. Я начала перебирать в уме варианты. Куда нас повезет эта гарпия, мадам Маршан? Скорее всего, на улицу де ла Пэ или в галереи Пале-Рояля. Там цены такие, что за один веер можно купить небольшую деревню под Лионом.

Что вообще дарят в 1850-х, чтобы загладить скандал с переодеванием и дуэлью? Я не могла просто купить коробку «Рафаэлло» и бутылку коньяка. Тут нужен был жест. Родители Димитри… Вероятно, граф и графиня де Виллар.

Для матери жениха (господи, меня передернуло от этого слова) нужно что-то безупречно-скучное и дорогое. Севрский фарфор? Банально, но безопасно. Какая-нибудь ваза с пастушками, которая будет стоить как годовое жалованье того же Димитри. Или сладости. Точно. Бонбоньерка от Boissier или Fouquet. Килограмм засахаренных каштанов. В эту эпоху сахар – это всё ещё признак роскоши, а красивая коробка, обитая бархатом, покажет, что у нас есть вкус и деньги.

А отцу Димитри? Тут сложнее. Я не могу подарить мужчине ничего личного. Никаких курительных трубок или галстуков. Это сочтут за флирт или хамство. Значит, что-то для кабинета. Бронзовое пресс-папье? Или редкое издание какого-нибудь древнеримского философа? Сенека был бы кстати – пусть читает о стоицизме, пока его сын позорится в обществе.

Я усмехнулась своим мыслям. История – забавная штука. Я знаю, чем закончится правление Наполеона III: позорным поражением под Седаном и прусскими сапогами в Версале. Я знаю будущее каждого человека, которого встречу завтра. Но это знание никак не помогает мне выбрать чертов подарок, чтобы не усугублять положение семьи, да и в целом свое положение. Надеюсь, Андре мне поможет. И в глубине души верю, что мне не придется выходить замуж. Брат прав, как только о скандале все забудут, можно будет отменить помолвку.

Дойдя до своей комнаты, я обернулась. Темный зев коридора смотрел мне в спину. Картина с загнанным оленем осталась в темноте, но я чувствовала её присутствие. – Ну уж нет, – прошептала я по-русски. – Я вам не Бэмби.

Я толкнула тяжелую дверь своей спальни, мечтая только об одном – упасть лицом в подушку и проснуться обратно в современности, пусть даже с похмельем в моей грязной и обшарпанной общаге с клопами и тараканами. Но комната не была пуста.

У большого платяного шкафа, распахнутого настежь, стояла мама. Мою маму звали Лариса, но здесь, в этой эпохе, она была – Лорис. Хрупкая ласточка с уставшими глазами цвета выцветшего василька, она перебирала мои платья. Услышав шаги, она обернулась. В её руках дрожал ворох небесно-голубого шелка.

– Эжени… – она выдохнула мое имя так, словно я вернулась с войны, а не из кабинета отца. – Я слышала, как кричал Андре в своей комнате. Отец… он был очень суров?

– Он был страшен, мам, – я опустилась на пуфик у туалетного столика, чувствуя, как силы покидают меня. – Я выхожу замуж. Завтра помолвка.

Мама не удивилась. Она лишь грустно опустила глаза и аккуратно повесила голубое платье на спинку кресла.

– Я догадывалась. Вальдемар не прощает ошибок, которые бьют по его репутации. И уж тем более по кошельку. Такой он, твой отец.

Она подошла ко мне и, словно я все еще была маленькой девочкой, начала распускать мои волосы. Её руки были теплыми и пахли лавандой – единственный запах уюта в этом холодном доме.

– Кто они, мам? – спросила я тихо. – Кто такие эти де Виллары? Я знаю только его имя – Димитри. И то, что он фехтует как «перепуганный поваренок», судя по газетам.

Мама слабо улыбнулась, но улыбка тут же погасла.

– Не говори так при отце, милая. Де Виллары… О, это очень старая фамилия. Граф Этьен де Виллар, отец твоего жениха, – генеральный прокурор при Кассационном суде. Человек закона, жесткий, как старый дуб.

– Прокурор? – я нервно хихикнула. – Иронично. Я вспомнила детали из отцовского кабинета: баночки, шкатулки и документы, которые лежали на столе. И продолжила разговор: – Отец, который делает состояние на опиуме и контрабанде, выдает дочь за сына прокурора. Рука руку моет?

– Тише! – Лорис испуганно оглянулась на дверь. – У стен есть уши, Эжени. Да, этот брак выгоден всем. Твоему отцу нужно покровительство в судах, чтобы его… «бизнес» не трогали. А де Вилларам нужны деньги. Титул у них громкий, а вот имение в Нормандии заложено, и старший сын требует расходов.

Я угадала, попала прямо в точку. Мой отец торгует опиумом. Треш.

Она взяла гребень и начала расчесывать мои волосы.

– У них три сына, – продолжила она, и её голос стал монотонным, как у моего преподавателя на парах по философии. — Старший, Анри. Скучный, правильный, уже женат, помощник отца. Он – гордость семьи. Младший, Луи, совсем юный, кажется, его готовят к военной карьере, он сейчас в Сен-Сире. Тихий мальчик, себе на уме.

– А средний? Мой… суженый?

Мама запнулась. Гребень замер в моих волосах.

– Димитри… – она вздохнула, подбирая слова. – Он очень красив, Эжени. Высокий, светловолосый, настоящий аполлон. Все дамы в салонах от него без ума.

– Но? – я поймала её взгляд в зеркале. – Я слышу в твоем голосе жирное «но», матушка.

– Но он… как бы сказать… – мама замялась. – Бог дал ему лицо ангела, но забыл вложить мудрость Соломона. Он тщеславен, Эжени. Он любит карты, скачки, дорогие жилеты и себя. Особенно себя. Димитри считает, что мир создан для того, чтобы им восхищаться. Его отец явно надеется, что женитьба его сможет остепенить, а твое приданое покроет его карточные долги.

– Прекрасно, – я откинулась на спинку пуфика, глядя в потолок с лепниной. – Значит, мне достался самовлюбленный болван с долгами и папочкой-прокурором. Полный набор. Джекпот.

Мама отложила гребень и вдруг крепко обняла меня за плечи, прижавшись щекой к моей макушке. Я почувствовала, как на мои волосы упала горячая капля. Она плакала.

– Прости меня, дочка, – зашептала она сбивчиво. – Я хотела для тебя другой судьбы. Я мечтала, что ты выйдешь по любви за того, кого захочешь сама, что будешь счастлива, а не станешь разменной монетой в сделке двух стариков. Но я ничего не могу сделать. Против Вальдемара я бессильна. Никто из семьи не пойдет против него.

“И не жалко отцу денег, покрывать его долги? Видимо, это еще одна цена за наше приключение с братом”, – подумала я. Затем я накрыла мамину ладонь своей. В этом времени, где у женщин прав меньше, чем у породистой лошади, она тоже была жертвой.

– Не плачь, мам, – сказала я тверже, чем чувствовала себя на самом деле. – Я не обычная кисейная барышня. Если этот Димитри думает, что получил покорную куклу с мешком денег, его ждет большой сюрприз. Я справлюсь.

Лорис вытерла слезы и кивнула на голубое платье.

– Надень завтра это. Шелковая тафта, цвет «незабудка». Оно скромное, но подчеркивает цвет твоих глаз. Пусть де Виллары видят, что ты невинна и кротка, как весенний цветок.