Опять не тот век: Опиум

– Какой сейчас год?

– Эжени? Что за вопрос? – нахмурился брат.

– Мой дорогой Деде, врач предупреждал о странностях, – мягко перебила его мама. – Будь повежливее с сестрой.

– Простите, матушка, – виновато попятился брат, а затем обратился ко мне: – Малышка, сейчас 1850 год от Рождества Христова.

Все понятно. Я попала. В. Прошлое. XIX век. Ну класс! Ну потрясающе!

Так, стоп, а что это я паникую? Мама, папа здоровы, брат есть, – я, конечно, буду скучать по бабушке и Медвежонку, но раз уж такая ситуация произошла, надо пользоваться. Мыслим логически и рационально. Никакой паники! Буду жить эту жизнь так, как она идет. Плыть по течению. Ну попала в прошлое, и что? Я могу как-то это исправить? Нет. Ну и что тогда мозги себе делать? Если получится как-то вернуться обратно в 2014 год, будет замечательно. Но пока я просто буду наслаждаться жизнью рядом с мамой и папой. И братом.

Когда родителей не стало, для меня это был мощный удар. У нас была дружная любящая семья. Мне в школе все завидовали, несмотря на то, что мы жили бедно. Всем окружающим было заметно, как отец любит мать, любит меня. Меня никогда не били, не осуждали, не наказывали за шалости. Мама поддерживала любое мое увлечение: хочу пойти на карате – иду, хочу заниматься фехтованием – пожалуйста, хочу розовое платье – вот, держи два, хочу косметику – мама покупает мне детскую косметику с феечками. Несмотря на мой боевой и дерзкий характер, в душе я все равно девочка и всегда любила всякие штучки для девочек. Такое воспитание позволило мне не бояться быть собой, самореализовываться и слушать свое сердце. Я чувствовала себя свободной и желанной, чье мнение всегда учитывалось.

И все это сломалось, когда мамы и папы не стало. Поэтому, воспользовавшись шансом попасть в прошлое, пусть и настолько далекое, в другой век, я рада, что смогу быть рядом с родителями. А еще, зная будущее, я смогу неплохо заработать! Правда, без интернета и всех благ XXI века мне, конечно, будет тяжело, да, совсем не просто. Я задумалась: «Так, черт, а медицина? Не заболеть бы какой-нибудь странной херней, от которой еще не изобрели лекарств. Блин, антибиотики же изобрели только в СССР? Мне пиздец. А обезбол? Ох, надо быть осторожнее с местными врачами, как бы не подсесть еще и на лауданум. А там привет – маргинальная жизнь и проституция, нет уж, увольте».

Когда-то я читала статью в интернете про золотую лихорадку в США; я отчетливо помнила, что многие богачи любили лауданум и считали его универсальным лекарством: от боли, кашля, истерии, бессонницы. Будучи девушкой из современности, я знаю, что это наркотик, и лучше держаться от него подальше. Придется обходиться как-то без лауданума, если хочу прожить долгую и счастливую жизнь и вернуться в свое время.

– Матушка, братец, вы что-то сказали про отца, где он? – дрожащим голосом и с неуверенностью спросила я своих вновь обретенных родственников. Судя по всему, и бабушка здесь должна быть. Обязательно ее нужно навестить, но спрошу о ней позже. Сейчас меня волнует отец.

Я снова призадумалась. В голове завертелись шестеренки, я почувствовала приступ мигрени. Стресс и новая действительность таким образом сказались на мне. Я оказалась в прошлом не в чужом теле, я – это все еще я. По крайней мере в зеркале я видела себя, причем с татуировкой. Может, я в прошлом, может, я в романе, может, в исторической игре. Я – попаданка, но я – это я. Думаю, мне нужно держаться естественно. Мне просто необходимо придерживаться местного этикета и речи, если я хочу продолжить жить здесь. Я не хочу оказаться в дурдоме или психиатрической больнице на всю оставшуюся жизнь. Пора брать судьбу в свои руки!

– Папенька, он… – Андре, переминаясь с ноги на ногу, начал паясничать, зажмурив глаза, выпалил: – Он поехал экстренно к семье де Вилларов.

– Ох, дети мои, что же вы вчера устроили в Пале-Рояле?

Хм, чтобы разобраться в том, что случилось со мной, пока я была не я, нужно взять инициативу в свои руки. Мама сказала, что со мной что-то произошло на балу и я повредила голову. Отлично, этим я смогу оправдать некоторые свои странности, пока не пойму правила этой эпохи. Я подошла к брату, взяла его за правую руку, раскачивая вправо и влево, туда-сюда (так ведь обращаются с любимым братом, по крайней мере я видела в дорамах):

– Братик, у меня немного кружится голова, и я правда ничего не помню, расскажи, что вчера со мной приключилось? Ничего не утаивай!

Бард посмотрел вниз на мои руки, затем поднял голову, кивнул, показал свободной рукой на кровать. Мама одобрительно улыбнулась и отошла.

– Малышка, приляг, отдохни, не беспокойся, братик на твоей стороне! Затем он помог мне пройти до кровати. Я забралась на одеяло, откинув балдахин. Андре перехватил его, закинул наверх и зацепил за что-то, чтобы он нам не мешался. Мама тем временем стянула с меня обувь, укрыла одеялом и поправила подушку под моей головой. В моем горле встал ком, а в груди разлилось забытое тепло – я почувствовала, как пахли только её волосы, когда она обнимала меня в детстве. Потом она присела рядом на свободное место.

– Деде, рассказывай. Не томи, мой дорогой.

Бард отошел в центр комнаты. Затем оглянулся, пробежался глазами по всему, что находилось здесь. Он как будто что-то искал, что-то важное, что пряталось в моей комнате, – важную улику и доказательство.

– Нашел! – Бард обошел кресло, прикрыл шкаф и, опираясь на край моей кровати с противоположной стороны от нас с мамой, нагнулся и посмотрел под нее. Второй рукой достал ту самую рапиру, которую я ранее спрятала и уже успешно о ней забыла. Затем он подошел чуть ближе к нам с мамой и, опираясь на рапиру, начал свой рассказ:

– Матушка, вы же в курсе, что мы с Эжени занимаемся фехтованием у месье Огюстена Гризье, между прочим, с разрешения отца. Чтобы не было лишних вопросов и недопонимания, но скорее даже из-за удобства в этом мастерстве, Эжени периодически одевалась как юноша.

– Да, дорогой, но вы же пошли на бал!? В Пале-Рояль! – удивилась мама.

– Да, мы были в Пале-Рояле, – Бард зашагал по комнате, едва не задев столик. – Черт, Эжени, ты была великолепна! Хотя папа нас убьет, честное слово. Ты ведь проиграла тот дурацкий спор, помнишь? Я думал, мы просто посмеемся, ты наденешь мужское одеяние, потанцуешь с парой девиц… Но мадемуазель де Монси! Она же вцепилась в тебя как клещ! Спустя несколько мелодий и партий Эжени захотела выйти подышать свежим воздухом, а я остался внутри.

– Почему ты не пошел за сестрой? Как ты мог отпустить ее одну? – не унималась с вопросами мать.

– Я… я, э… мне нет оправданий, матушка, – брат перестал танцевать. – Я заметил, что мадемуазель Камилла де Монси вышла за ней, но не придал этому значения и продолжил общение с гостями бала. Я подумал: «ну, две дамы вышли, что может произойти?» Я даже не подумал, что все считали Эжени юношей.

– И в кого ты у нас такой «умный», уж очень интересно, – мама, оказывается, знает о сарказме больше, чем кто-либо еще.

– Но позже я заметил, что туда же по очереди стали выходить друзья де Виллара и сам Димитри, причем странно оглядываясь назад. Я подумал, что назревает что-то нехорошее, и поспешил найти Мишеля. Мы договаривались, что он заглянет на мероприятие и привезет подарок для Эжени, который мы заказали ранее из Испании.

Андре прервался и указал левой рукой на рапиру, которую держал в правой руке. Военная испанская рапира типа Паппенхаймер, утяжеленная.

– Эжени давно о такой мечтала, – оправдывался брат, ожидая моего согласия, но, не дождавшись, продолжил: – Сейчас в Париже такую нигде не купишь, в моде легкие шпаги и рапиры Паризе. Поэтому мы очень постарались с Мишелем, чтобы найти эту изящную красотку и привезти сюда. Мы хотели вручить подарок после бала. Но судьба сыграла с нами злую шутку.

Мы с мамой внимательно слушали Андре, я пыталась уложить в голове все, что он до нас пытался донести. Я не хотела перебивать его, но порой удерживать внимание было достаточно сложно.

– Когда я нашел Мишеля во дворе, рассказав свои опасения, мы мигом побежали в сад за Эжени. Там уже конфликт был в самом разгаре, собралась толпа зевак. Друзья де Виллара говорили о том, что Эжени обесчестила мадемуазель де Монси.

Мама скорчила удивленную гримасу, подняв вверх брови, вскользь ухмыльнулась.

– Но я сам ранее видел, как она флиртовала и чуть было не вешалась на шею к Эжени, мам! Она сама вышла следом за Эжени из дворца в сад! Малышка, ты правда там поцеловала ее?

– Я не помню, Андре.

Брат содрогнулся, видно, то, как я к нему обратилась, ему не понравилось. Видимо, обычно я обращаюсь к нему более ласково и с трепетом.

– Малышка, прости за такой вопрос, я понимаю, что ты себя плохо чувствуешь и, возможно, не помнишь, но мне бы хотелось знать.

– Не уходи от темы, мой дорогой, – в мою защиту произнесла мать. Она верила в мою невиновность.

– Хорошо, хорошо. Месье де Виллар утверждал, что мадемуазель Камилла помолвлена с одним из его друзей. Они думали, что Эжен — молодой юноша, и вызвали ее на дуэль. Мы с Мишелем, естественно, заступились за нее, но их было большинство. Слуги де Виллара принесли несколько шпаг, и мы начали состязание до первой крови. Мишель вручил подарок Эжени,и она смогла победить троих в дуэли! Одному она поцарапала ухо, второму слегка задела правую руку, а вот месье Димитри досталось больше всех.

Брат встал в латеральную стойку и, выставив шпагу перед собой, начал свой перформанс. Он пытался изобразить то, как ловко и изящно я смогла таким тяжелым оружием для женщины победить самого Димитри де Виллара! Рапира в его руках рассекала воздух моей комнаты, сопровождая движения лёгкими звуками «Вжух! Вжух! Вжух!». Брат поклонился, отдал «Салют» и снова облокотился на оружие.

Повисло неловкое молчание. Мама посмотрела на меня, но ничего не сказала. Я нервно сглотнула, ожидая от нее порицания, но она снова повернулась к Андре.

– Димитри получил то, что заслуживал! Эжени, душа моя, ты рассекла ему бровь! Да еще так смачно, что у него было все лицо в крови! Братец так гордится тобой, – со всей гордостью произнес Бард, торжественно прикладывая свободную руку к сердцу.

Я? Победила троих? Я с ужасом и одновременно восторгом смотрела на брата, зажимая рот. Теперь мне стало понятно, откуда на рапире в шкафу были следы крови. Это кровь того самого Димитри де Виллара. Офигеть! Только очнулась в другом веке, а уже такие подвиги и достижения свалились мне на голову. Надеюсь, что мне не придется их повторять. Я посмотрела на маму, но она не подавала виду, что эта история ее удивила, но все же она была недовольна и опечалена происходящим. Это читалось в ее мокрых глазах.

– А что делали вы с Мишелем? Где вы были, сынок?

– Мы с Мишелем победили четверых, по два на каждого. Правда один из них сдался, мне не пришлось даже стараться, какой же трус, – ухмыльнулся Андре. – И тут должно все было закончиться, конфликт исчерпан, но увы. Месье де Виллар под конец боя все же смог скинуть с Эжени парик. До этого у многих зевак уже возникли подозрения в том, что Эжени – девушка, они перешептывались об этом, я слышал. Все было понятно по тому, как она вела себя и двигалась. Вот тут-то и начался самый громкий скандал.

– А что там случилось с мадемуазель де Монси?

– Мадемуазель де Монси убежала, рыдая, обратно во дворец. Пока слуги помогали пострадавшим с медицинской помощью, очевидцы громко хохотали и выкрикивали издевки в адрес де Виллара. Его репутация полностью разрушена! Он посмешище всего Парижа! Мы в это время уже хотели было уйти. Мишель осматривал, не пострадала ли Эжени, опустившись на одно колено, а я разговаривал со слугами и договаривался, чтобы нам подготовили карету домой, а также принесли в дорогу воды и еды.

– И как же моя малышка получила травму головы? Ты, мой дорогой, что-то не договариваешь.

Бард опустил голову, затем, сжав кулаки, поднял глаза вверх и в ответ матери пробубнил:

– Один из прихвостней де Виллара как крыса подошел сзади и ударил Эжени навершием от клинка в затылок. Мишель успел подхватить сестренку и взять на руки, иначе бы она упала на землю. Она потеряла сознание. Я рассвирепел и погнался за ним, но не смог догнать, простите меня. У меня не получилось уберечь тебя, сестра, и отомстить. Но они еще пожалеют обо всем, что сделали нам, я тебе обещаю!

– Успокойся, сынок! – возразила мама, встав с кровати. – Я думаю, к лучшему, что ты не смог его догнать, упаси боже, что тогда могло быть. Иначе бы у нас было на одну проблему больше. Хвала Господу, с Эжени все в порядке, она постепенно восстановится. – Мама повернулась ко мне, сложила кисти рук в замок, а затем, сделав глубокий вдох-выдох, утешила: – Отец обязательно разберется со скандалом и что-нибудь придумает. Все будет в порядке.

Но не успела она добавить что-то еще, как в комнату вошла молодая служанка в простом белом хлопковом платье и красном фартуке и, обращаясь к матери, произнесла:

– Мадам, прошу прощения, что прерываю вас, в наш дом пришли гости. Мишель де Л’Урс прибыл, чтобы навестить молодую госпожу.

– Мы сейчас выйдем к столу, можете начинать подавать завтрак на четыре персоны, – скомандовала мама. – А ты, Деде, иди за ней и пригласи Мишеля к столу.

Служанка кивнула и поклонилась, а затем ушла так же быстро, как и появилась ранее. Брат убрал рапиру обратно под кровать и, не прощаясь, вышел из комнаты. Я все еще полулежа сидела в кровати и пыталась осознать происходящее, пребывая в ступоре и некотором шоке от всего услышанного ранее. Я не могла подобрать эмоции и выразить чувства, которые испытывала в этот момент. Но через некоторое мгновение я уже заливалась истерическим хохотом.

Мать вашу, да я Жули Д’Обиньи, что ли? Эта мадам известна скандальным образом жизни и многочисленными дуэлями. По мотивам её биографии Теофиль Готье написал роман «Мадемуазель де Мопен». А еще был снят сериал о ней, не Нетфликс, конечно, но тоже сойдет.

– Эжени, что с тобой, моя девочка? Почему ты так громко хохочешь? – обернулась мама, стоя у выхода с озадаченным видом и поднятой бровью.

– Матушка, я кое-что вспомнила, – я встала с кровати и, подпрыгивая, направилась к выходу. – Пора завтракать, идемте.

– Эжени, но не босиком же! Простудишься, – возразила мама.

Я вернулась за балетками, ловким движением завязала ленты на щиколотках. Сердце всё еще поднывало от осознания: 1850-й. Никакого интернета, никакой привычной жизни. Но когда мама взяла меня за руку, её ладонь оказалась такой теплой, что страх на секунду отступил. Мы вышли из комнаты, и я услышала в коридоре низкий мужской голос. Мишель. Кто он? Я выпрямила спину, чувствуя, как под платьем под грудью чешется татуировка – мой единственный привет из будущего, который здесь мог стоить мне жизни.

Глава 3. Перед смертью не надышишься

Мама провела меня по длинному коридору, увешанному разнообразными картинами. Здесь были и портреты незнакомых мне людей, и натюрморты с овощами и цветами, среди которых я заметила и пейзажи Коро. Получается, моя семья в этой эпохе вполне состоятельная, а это значит, что мне нужно быть ещё осторожнее. Я должна соответствовать достатку.

Из коридора мы плавно перешли в просторную комнату, судя по всему, в столовую, где также можно принимать гостей. Столовая встретила меня оглушительной роскошью. Слуги суетливо перемещались по комнате, расставляя приборы и сервируя стол; кто-то выносил из кухни еду, кто-то разливал напитки.

Если моя спальня была «девичьим нежным зефиром», то здесь правил суровый патриархальный капитал. Стены, затянутые темно-зеленым штофом, казались почти черными, а тяжелые дубовые панели по низу блестели от воска так, что в них отражались мои лиловые балетки.

Над огромным столом, накрытым белоснежной скатертью, висела монструозная люстра. Мама (я всё еще не могла заставить себя называть её так без дрожи) прошла к своему месту во главе стола.

– Садись, дорогая, – она кивнула на стул, который тут же бесшумно отодвинул пожилой мужчина в безупречном фраке.

Дворецкий. Настоящий. С таким лицом, будто он лично принимал капитуляцию Наполеона I. Он замер за моей спиной, и я почувствовала себя неловко. На столе в серебряных судочках дымился омлет с ароматной ветчиной и холодной спаржей, в корзинке лежали свежие круассаны, а в воздухе плыл густой запах свежесваренного дорогого кофе. Да-а, это вам не оверпрайснутый в бумажном стаканчике кофе из Старбакса.

Из коридора послышались тяжёлые шаги и мужские голоса. Сердце ухнуло в пятки.

– А вот и наш прилежный юрист, – улыбнулась моя мама. – Проходи, Мишель. Мы как раз только начинаем, и ты садись, Деде.

В столовую вошли двое мужчин. Один из них – Бард – мой брат. Я чуть не подавилась слюной, потому что второй мужчина был мне также хорошо знаком. Миша. Мой «Медвежонок». Но вместо растянутой футболки Slipknot и редких кроссовок из Штатов на нем был строгий черный сюртук, застегнутый на все пуговицы, и ослепительно белый, накрахмаленный до хруста воротничок, который подпирал его подбородок, заставляя держать голову неестественно прямо. Но самое страшное… бакенбарды.

Две аккуратно подстриженные полоски густых светлых волос тянулись вдоль его челюсти, делая его похожим на молодого Александра II или на очень серьезного кота. Но когда он увидел меня, его серьезный вид изменился, он улыбнулся, а глаза заблестели.

– Доброе утро, мадам, – он коротко и изящно поклонился. – Доброе утро, принцесса Мопен, – коснувшись рукой жилета, он поклонился второй раз. На лице проскользнула ехидная усмешка. Он подошёл ко мне поближе и поцеловал в макушку. – Как вы себя чувствуете?

Его голос стал глубже, исчезла привычная картавость и хрипотца от кальяна. Ткань сюртука на локтях была чуть залоснившейся – верный признак того, что парень много пишет и экономит на обновках, но при этом держит марку. «Принцесса Мопен? Почему он назвал так меня? Если честно, я не помню личностей из истории Европы XIX века с такой фамилией. Что бы это могло значить?»

Лакей, разливающий по фарфоровым чашечкам кофе, замер. Дворецкий приподнял бровь. Мама вопросительно посмотрела на Мишеля, затем на меня. Я полагаю, они тоже не поняли, почему Медвежонок так меня назвал.

– Медвежонок, я в порядке, – вдохнула я, вцепившись в край скатерти так, что побелели костяшки. – Ты… ты… что это у тебя на лице? Ты похож на… на очень важного петуха с кризисом самоидентификации.

Мама нахмурилась. Мишель на секунду дрогнул. В глубине его серых глаз на мгновение вспыхнуло что-то испуганное, но он тут же взял себя в руки.

– Мои фаворизы? – он коснулся бакенбард своими длинными пальцами.

– Учеба и путешествия отнимают у него столько времени, что месье Мишель порой забывает о визите к цирюльнику, – подхватил диалог Андре, присаживаясь рядом со мной.

– Эжени, твою месть за шутку про Жюли я засчитаю. Прости меня, я не смог удержаться, чтобы не пошутить, но я рад, что с тобой все хорошо, – дополнил Медвежонок, как бы согласившись с утверждением Барда.

Мишель сел напротив меня. Лакей тут же подставил ему тарелку с говяжьими почками в винном соусе. “Жюли? Интересно”.

Я смотрела на него и думала: мой лучший друг выглядит как герой романа Бальзака, моя мертвая мать намазывает мне бриошь сливочным маслом, а рядом сидит еще один близкий друг, который теперь считается братом. Да ещё так ловко управляет столовыми приборами. Откуда у этого парня столько хороших манер? Господи, я же не ходила на пары по этикету. Ну я и балда…

– Ме-две..жонок, что? – вдруг тихо, почти одними губами произнесла мама. – Моя милая Эжени, я понимаю, что вы с Мишелем дружите с детства, но, пожалуйста, не переходи черту с русскими обзывательствами. Я хоть и давно уехала из Российской Империи, но еще помню язык, этому же я тебя учила. И не говори мне, что тебе стало обидно от его сравнения с мадемуазель Д’Обиньи. С учётом того, что вы вчера с Андре натворили, это ещё цветочки и ягодки. Подожди немного, вот когда вернется отец… Ах да, – она все продолжала, – Мишель, к тебе тоже это относится. После сегодняшнего дня никаких тесных контактов, пожалуйста, Эжени – незамужняя госпожа.

Мир на секунду вернулся на свои места.Точно, как я могла забыть. Медвежонок в этой эпохе хоть и мой друг, но рос в другой среде, поэтому называть его как раньше с моей стороны невежливо и слишком палевно. Пока мы дома – все в порядке, но на людях я должна быть осторожнее.

– Матушка, вы не заступитесь перед отцом за нас?

Я посмотрела на брата. В его выражении лица еще теплилась надежда на то, что, как минимум ему, все сойдет с рук.

– Всему свое время, Деде, – матушка повернулась к Мишелю. – А как вы себя чувствуете, месье Л’Урс? Вам вчера не досталось?

– Спасибо, мадам, со мной все в порядке. Я безмерно рад тому, что Эжени не сильно пострадала. Все могло закончиться намного хуже. С месье Димитри лучше не связываться в будущем, – с толикой опасности высказался Мишель, поглядывая на меня. – Я пришел не с пустыми руками, вы должны это видеть. Хотя я допускаю, что месье Вальдемар уже ознакомился с утренней газетой и отсутствует дома?

– Вы правильно мыслите. Он ранним утром уже ознакомился с текстом «Парижского сплетника» и вышел решать проблему, которую устроили вы вчера в Пале-Рояле. Но я газету не видела, неужели все так плохо? – поинтересовалась мама у гостя.

Мы с братом сидели молча, опустив глаза. Андре пытался закончить с омлетом и ветчиной в своей тарелке, а я все никак не могла собраться с мыслями. Страх и тревога в моей душе усиливались с каждым мгновением, озвученным матушкой.

Мишель кивнул лакею, тот метнулся в прихожую и принес большой лист жёлто-коричневой бумаги, похожий на формат А3. Затем он дождался, пока моя мама отложит еду, и преподнес ей газету. Мама нахмурила брови, провела указательным пальцем вдоль нижней губы:

– Хм, хм, – глубоко вздохнула она. Лист бумаги в ее руках начал мелко дрожать, а губы – белеть.

– Да, мадам Ларис, кажется, вашу семью ждут перемены, большие перемены, – подметил Мишель.

– Вы правы, месье Л’Урс, – произнесла она и после обратилась к нам: – Эжени и Андре, я не буду за вас заступаться перед отцом, а также как-то оспаривать его решение. В данной ситуации я смирюсь с любым наказанием и последствиями, которые выпадут на ваши плечи.

– Матушка! – воскликнул брат, подняв голову. – Все настолько серьезно? Что там пишут газетчики? Передайте, пожалуйста, мне газету, я ознакомлюсь с текстом.

– Да, в этот раз ваши шалости нанесли серьезный удар по репутации нашей семьи. Все серьезно отразится на работе вашего отца. Будет вам отличный урок на будущее, вам пора взрослеть, – отрезала мама, аккуратно попивая из хрупкой фарфоровой чашечки кофе. – Эжени, дорогая, Андре, лучик мой, что бы ни произошло, мы с отцом любим вас безмерно и желаем только хорошего для тебя и брата. Всегда помните об этом.

Мы переглянулись с братом. Мой правый глаз начал дёргаться от нервов. Бард приуныл, как и я, в его взгляде читался ужас. Я почувствовала сильнейшую связь между нами, когда он схватил меня за руку под столом. Его ладонь была мокрой от пота.

«Все будет хорошо, мы справимся вместе». Мы молчали. Мамин звон серебряной ложечки о фарфор в гробовой тишине казался мне выстрелом. Мы с братом ждали своего приговора.

– Дорогие мои друзья, дети семьи Д’Истомэн, вы всегда можете рассчитывать на мою помощь. В случившемся есть и моя вина, я тоже принимал участие в поединках против свиты месье Димитри, – прервав томное молчание и закончив завтрак, Мишель Л’Урс промокнул губы и вытер руки о белое полотенце, которое лежало на его коленях. Затем встал, поклонился и, отойдя от стола, договорил: – К сожалению, мне нужно уйти, есть дела в университете. Загляну к вам повторно позже, когда решу свои вопросы и, надеюсь, к тому времени вернётся глава вашего семейства.

Он подошёл ко мне, нежно поцеловал в макушку (несмотря на то, что мама просила так не делать) и направился к выходу. Застряв в дверях, Мишель оглянулся. Его короткий взгляд намекал мне: «Держись, я что-нибудь придумаю». Ушел. Все тот же Медвежонок, которого я знала в Нижнем Новгороде. Даже походка и привычки все те же.

– Раз все закончили трапезу, прошу вас, дети мои, пройти в кабинет отца. Я попрошу вас дождаться его там и хорошенько подумать о вашем поведении и о том, что вы ему скажете в свое оправдание. Не врите, но и не подставляйте Мишеля. Я думаю, вам ни к чему, чтобы он тоже пострадал. Мы и так многим обязаны его семье, – дала нам напутствие мать и удалилась.

Мы снова переглянулись с Андре.

– Братец, пойдем? – в моем голосе чувствовались неуверенность и замешательство. Я ведь не знала, куда идти.

– Да, принцесса, подожди меня здесь, я возьму пару книг из своей комнаты.

Когда брат вышел, я попросила слугу подать мне газету. Матушка оставила её на краю стола, словно заряженный пистолет. Развернув пожелтевший лист, я увидела, что первая полоса обо мне. Заголовок кричал о «новой Мопен» и поцелуе, который потряс основы приличия.