Украденная невеста дракона

Она думала об этом три дня. Потом поняла. Единственный способ — подойти близко. Так близко, чтобы он позволил. Так близко, чтобы он доверился. Она должна была стать той, кому он откроется. А потом — ударить.

Это было грязно. Это было подло. Это было не в её правилах. Но у неё не было выбора. Или это, или провести остаток жизни в этой золотой клетке.

Она начала действовать.

На шестнадцатый день она впервые пришла на ужин. Не потому, что он позвал. Потому что решила. Она надела рубашку, которую он оставил. Кожаную. Удобную. И пришла в зал. Он сидел один. Смотрел в тарелку. Когда она вошла, поднял голову. В его глазах вспыхнуло что-то. Удивление. Настороженность. Надежда.

— Ты пришла, — сказал он.

— Я проголодалась, — ответила она. — И устала есть в одиночестве.

Он ничего не сказал. Просто кивнул. Она села. Напротив. Взяла хлеб. Начала есть. Он смотрел. Она — нет. Она смотрела в тарелку. Но чувствовала его взгляд. Горячий. Тяжёлый. Голодный.

— Ты читаешь, — сказал он. — Каждый день.

— Да.

— Нашла что-нибудь?

— Многое.

— Например?

Она подняла глаза. Посмотрела на него. Прямо. Без страха.

— Например, то, что ты — последний, — сказала она. — Что твой род вымер тысячу лет назад. Что ты живёшь здесь один. Всё это время.

Он замер. Его лицо не изменилось. Но что-то в глазах — что-то тёмное, глубокое — дрогнуло. Он отложил вилку. Медленно. Посмотрел на неё. Долго.

— И что это меняет? — спросил он.

— Не знаю, — честно сказала она. — Но это что-то меняет.

Он молчал. Она тоже. Тишина между ними была густой, как мёд. Тяжёлой, как камень. Она не отводила глаз. Он — тоже.

— Я не хочу, чтобы ты видела во мне чудовище, — сказал он наконец. — Но я не могу притворяться человеком. Я — дракон. Я — огонь. Я — смерть. Это моя природа. Я не могу её изменить.

— Я не прошу тебя меняться, — сказала она. — Я прошу тебя не врать.

— Я не вру.

— Тогда скажи мне. Зачем тебе я? Не для долга. Не для мести. Не для силы. Зачем?

Он смотрел на неё. И в его взгляде было что-то, от чего у неё перехватило дыхание. Что-то, что она не хотела видеть. Что-то, что пугало больше огня.

— Потому что ты — первая, кто смотрит на меня и видит не монстра, — сказал он тихо. — Первая, кто не отводит глаз. Первая, кто говорит со мной, как с равным. Я не знаю, что это. Не знаю, как это назвать. Но я хочу, чтобы это осталось. Вот зачем.

Изабелла почувствовала, как что-то внутри неё сжимается. Что-то, что она давно похоронила. Что-то, что она не хотела чувствовать. Она отвела взгляд. Впервые. И он это заметил.

— Ты боишься, — сказал он.

— Нет.

— Боишься. Не меня. Себя. Я вижу.

Она встала. Резко. Стул отъехал с грохотом. Она смотрела на него сверху вниз. И в её глазах был лёд. Тот самый лёд, который она оттачивала годами. Тот самый, который спасал её. Тот самый, который она теперь направляла на него.

— Не смей, — сказала она. — Не смей говорить мне, чего я боюсь. Ты не знаешь меня. Ты не знаешь, через что я прошла. Ты — дракон. Ты жил тысячу лет. А я — человек. Я жила в аду каждый день своей жизни. И я всё ещё стою. Так что не смей говорить мне о страхе.

Она развернулась. Пошла к выходу. Он не окликнул её. Не остановил. Она вышла в коридор. Прислонилась к стене. Закрыла глаза. Дыхание сбилось. Сердце колотилось.

Он был прав. Она боялась. Но не его. Себя. Того, что начинала чувствовать. Того, что не хотела чувствовать. Того, что делало её слабой.

Она вернулась в библиотеку. Села за стол. Открыла трактат. Нашла страницу о сердце. Перечитала. Медленно. Внимательно. Потом закрыла книгу. Отложила.

Она не могла это сделать. Не сейчас. Может, никогда. Но пари есть пари. Она должна попытаться. Даже если это разобьёт её. Даже если это убьёт её. Она должна.

На семнадцатый день она начала.

Она пришла к нему сама. Впервые. Постучала в дверь его покоев. Он открыл. Удивлённый. Растрёпанный. Словно только что встал. Она посмотрела на него. И улыбнулась. Впервые. Настоящей улыбкой.

— Я хочу поговорить, — сказала она. — Не о долге. Не о пари. Просто поговорить.

Он отступил. Пропустил её. Она вошла. Осмотрелась. Его комната была простой. Кровать. Стол. Книги. Никаких сокровищ. Никакой роскоши. Только необходимое. Она села в кресло. Он — напротив. Смотрел на неё. Настороженно. Но с надеждой.

— О чём ты хочешь поговорить? — спросил он.

— О тебе, — сказала она. — Расскажи мне. О своей жизни. О том, что было. До меня.

Он молчал. Долго. Потом начал говорить. Медленно. Сначала — неохотно. Потом — всё более открыто. О войнах. О потерях. О том, как его род умирал. Один за другим. О том, как он остался один. Совсем один. На тысячу лет. Он говорил, и его голос менялся. Становился мягче. Живее. Человечнее.

Изабелла слушала. Смотрела на него. И чувствовала, как её план — её грязный, подлый план — становится всё труднее. Потому что он был не монстром. Не чудовищем. Он был таким же, как она. Сломанным. Одиноким. Ищущим.

Она ненавидела себя за это.

Когда он закончил, она встала. Подошла к нему. Близко. Очень близко. Он смотрел на неё снизу вверх. В его глазах — что-то. Надежда. Страх. Голод. Она наклонилась. Положила ладонь на его щёку. Тёплую. Обжигающую.

— Спасибо, — сказала она. — За то, что рассказал.

Он закрыл глаза. Прижался к её ладони. Как зверь, который впервые в жизни чувствует ласку. Изабелла почувствовала, как что-то внутри неё ломается. Что-то, что она не хотела ломать. Она убрала руку. Отступила. Пошла к двери.

— Изабелла, — позвал он.

Она обернулась.

— Ты что-то задумала, — сказал он. Не вопрос. Утверждение.

Она не ответила. Просто вышла. Закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной. Закрыла глаза. Дыхание сбилось. Сердце колотилось. Она не могла это сделать. Не могла. Но она должна. Ради себя. Ради свободы. Ради всего, что она потеряла.

Она вернулась в свою комнату. Села на пол. Прислонилась к стене. И начала плакать. Снова. Тихо. Беззвучно.

На восемнадцатый день она пошла в библиотеку. Взяла трактат. Нашла страницу. Перечитала. Потом закрыла книгу. Отложила. Посмотрела на свечу. Огонь танцевал. Живой. Тёплый. Опасный.

Она не могла это сделать. Не потому, что не хотела. Потому что не могла. Он был не монстром. Он был человеком. И она не могла убить человека. Даже ради свободы.

Она вернулась в зал. Он сидел там. Один. Смотрел на огонь. Когда она вошла, поднял голову. В его глазах — вопрос. Она подошла. Села напротив. Посмотрела на него.

— Я не могу, — сказала она.

— Что не можешь?

— Убить тебя.

Он смотрел на неё. Долго. Потом улыбнулся. Не зло. Не насмешливо. Просто улыбнулся. Устало. Понимающе.

— Я знаю, — сказал он.

— Ты знал?

— Я видел. Как ты смотришь. Как ты читаешь. Как ты думаешь. Я знал, что ты не сможешь.

— Тогда зачем пари?

— Потому что я хотел, чтобы ты поняла, — сказал он. — Ты не убийца. Ты не жестокая. Ты — ледяная снаружи. Но внутри — огонь. Такой же, как у меня. Только ты его боишься.

Она смотрела на него. И в этот момент что-то внутри неё сломалось. Что-то, что она держала годами. Стена. Лёд. Броня. Всё это рухнуло. Не сразу. Медленно. Трещина за трещиной. Она почувствовала, как по щеке скатилась слеза. Одна. Единственная. Она не вытирала её. Не прятала. Просто смотрела на него.

Он встал. Подошёл. Опустился на колени перед ней. Взял её руки. Своими. Горячими. Обжигающими. Посмотрел в её глаза.

— Пари закончилось, — сказал он. — Ты проиграла. Ты должна мне ужин.

— Я знаю, — прошептала она.

— Но я не буду требовать его, — сказал он. — Я не буду требовать ничего. Ты свободна. Ты можешь уйти. Сегодня. Сейчас. Я не буду тебя держать.

Она смотрела на него. На его руки. На его глаза. На его лицо. И понимала, что не хочет уходить. Не потому, что не может. Потому что не хочет.

— Я не хочу уходить, — сказала она.

Он замер. Его глаза расширились. Что-то в них вспыхнуло. Что-то, чего она не видела раньше. Надежда. Настоящая. Огромная. Опасная.

— Тогда останься, — сказал он. — Не как пленница. Не как гостья. Как… как ты хочешь.

Она молчала. Долго. Потом наклонилась. Коснулась губами его лба. Мягко. Нежно. Впервые. Он закрыл глаза. Дрожь прошла по его телу. Она почувствовала это. Всем собой.

— Я останусь, — сказала она. — Но не потому, что ты просишь. Потому что я хочу.

Он открыл глаза. Посмотрел на неё. И в этом взгляде было всё. Боль. Надежда. Страх. Любовь. Она видела это. И не отводила глаз.

В этот момент между ними что-то изменилось. Что-то, что нельзя было отменить. Что-то, что нельзя было забыть. Трещина стала шире. Лёд треснул. Огонь вспыхнул. И они оба это чувствовали.

Она встала. Протянула ему руку. Он взял. Поднялся. Они стояли. Близко. Очень близко. Смотрели друг на друга. И молчали.

А потом она сказала:

— Ужин. Завтра. Я приготовлю сама.

Он улыбнулся. Широко. Искренне. Как мальчишка.

— Я буду ждать, — сказал он.

Она кивнула. Пошла к двери. У порога обернулась.

— Ардрех.

— Да?

— Спасибо. За то, что не заставил меня стать убийцей.

Он ничего не сказал. Просто смотрел ей вслед. Когда дверь закрылась, он сел в кресло. Закрыл лицо руками. И впервые за тысячу лет — заплакал. Тихо. Беззвучно. От облегчения. От надежды. От того, что она осталась.

А Изабелла шла по коридору. И впервые за долгое время — улыбалась. Не потому, что было хорошо. Потому что было честно. Потому что она не сломалась. Потому что она выбрала. Сама. Впервые в жизни.

Она не знала, что будет дальше. Не знала, чем это закончится. Но она знала одно. Она больше не одна. И это было страшнее, чем всё, что она пережила.

Но она справится. Она всегда справлялась.

Глава 7. Совместный ужин

Изабелла не спала всю ночь.

Она лежала на полу у окна, завернувшись в плащ, и смотрела, как багровый свет лавы пульсирует на потолке. Мысли крутились в голове, как звери в клетке. Она осталась. Сама. Добровольно. Не потому, что не могла уйти. Потому что не хотела. Это слово — «хотела» — было самым страшным. Оно означало, что она потеряла контроль. Что что-то внутри неё — что-то, что она держала в цепях годами — вырвалось на свободу.

Она села. Резко. Сон не шёл. Тело гудело от усталости, но разум был ясен, как никогда. Она встала. Умылась ледяной водой. Посмотрела на себя в зеркало. Бледная. С тёмными кругами под глазами. Но живая. Настоящая.

Она надела рубашку, которую он оставил. Кожаную. Мягкую. И вышла из комнаты.

Кухня находилась в самом низу замка. Глубоко в скале, там, где жар от лавы был невыносимым. Изабелла нашла её по запаху — пряности, дым, что-то мясное. Дверь была приоткрыта. Внутри суетились дракониды. Трое. С янтарными глазами и гладкой кожей. Они готовили. Молча. Сосредоточенно. Когда она вошла, все трое замерли.

— Леди Изабелла, — старший из них, мужчина с седыми волосами и шрамом через лицо, поклонился. — Владыка не предупреждал о вашем визите.

— Он не знает, — сказала она. — Я хочу приготовить ужин. Сама.

Дракониды переглянулись. Шрам на лице старшего дёрнулся.

— Это… необычно, — сказал он осторожно. — Владыка предпочитает, чтобы еду готовили мы. Это наша обязанность. Наша служба.

— Я понимаю, — Изабелла прошла вглубь кухни. Осмотрелась. Столы, разделочные доски, ножи, котлы. Всё было чистым. Упорядоченным. — Но сегодня я хочу сделать это сама. Это не приказ. Это просьба. Вы можете мне помочь? Показать, где что лежит?

Старший смотрел на неё долго. Потом кивнул.

— Меня зовут Тарх, — сказал он. — Я распоряжаюсь кухней. Если вы позволите, я останусь и помогу. Не потому, что не доверяю. Потому что здесь много опасных вещей. Огонь. Кипящее масло. Ножи.

— Хорошо, — Изабелла кивнула. — Тарх. Покажи мне, что есть.

Он показал. Мясо. Овощи. Травы. Специи. Она выбрала простое. Тушёное мясо с кореньями. Хлеб. Вино. Ничего изысканного. Ничего показного. Просто еда. Настоящая.

Она начала готовить. Тарх стоял рядом. Наблюдал. Иногда подсказывал. Иногда просто молчал. Изабелла резала овощи. Медленно. Аккуратно. Она не готовила с детства. С тех пор, как умерла мать. Тогда, в Штольце, у неё были слуги. Потом — обязанности. Потом — лёд. Она забыла, как это — держать нож не для защиты. Как это — создавать, а не разрушать.

Руки помнили. Пальцы двигались сами. Морковь. Лук. Чеснок. Трава. Всё в котёл. Огонь под ним — живой, танцующий — нагревал воду. Запах поднимался. Тёплый. Домашний. Изабелла закрыла глаза. На секунду. Всего на секунду. И почувствовала, как что-то в груди сжалось. Что-то, что она давно не чувствовала. Покой.

— Вы хорошо готовите, — сказал Тарх тихо. — Для леди.

— Я не всегда была леди, — ответила она. — Когда-то я была просто девочкой. Которая любила помогать матери на кухне. Потом мать умерла. И всё изменилось.

Тарх молчал. Потом сказал:

— Владыка тоже изменился. После вас.

Изабелла замерла. Нож остановился в воздухе.

— Что ты имеешь в виду?

— Он перестал смотреть в окно, — сказал Тарх. — Раньше он часами стоял у восточного окна. Смотрел на горы. Молчал. Теперь он смотрит на дверь. Ждёт. Каждую ночь. Мы все это видим.

Изабелла отвернулась. Продолжила резать. Но руки дрожали. Едва заметно. Она надеялась, что Тарх не заметил. Он заметил. Но ничего не сказал.

Когда всё было готово, она отнесла еду в малый зал. Не тот, где они ели обычно. Меньше. Уютнее. Камин. Стол на двоих. Свечи. Она расставила тарелки. Разлила вино. Посмотрела на стол. Просто. Честно. Так, как она хотела.

Потом пошла за ним.

Она нашла его в библиотеке. Он сидел за столом. Перед ним лежала книга. Та самая. Трактат по убийству драконов. Он не читал. Просто смотрел на страницы. Когда она вошла, поднял голову. В его глазах — усталость. И что-то ещё. Что-то, что она не могла назвать.

— Ты пришла, — сказал он.

— Ужин готов, — сказала она. — Идём.

Он встал. Медленно. Пошёл за ней. Молча. Они шли по коридорам. Рядом. Не касаясь. Но близко. Так близко, что она чувствовала его жар. Его запах. Дым. Металл. Что-то ещё. Что-то, что было только его.

В малом зале он остановился. Посмотрел на стол. На две тарелки. На свечи. На вино. Потом на неё.

— Ты сделала это сама? — спросил он.

— Да.

— Почему?

— Потому что хотела, — сказала она. — Садись.

Он сел. Она — напротив. Взяла вилку. Начала есть. Он смотрел. Не притрагивался к еде. Просто смотрел. И в его взгляде было что-то, от чего у неё сжималось сердце. Не голод. Не желание. Что-то другое. Что-то глубже.

— Ешь, — сказала она. — Остынет.

Он взял вилку. Попробовал. Медленно. Прожевал. И закрыл глаза.

— Вкусно, — сказал он тихо. — Очень.

— Это просто мясо с овощами.

— Нет, — он открыл глаза. Посмотрел на неё. — Это не просто. Это… это первый раз, когда кто-то готовил для меня. За тысячу лет. Первый раз.

Изабелла замерла. Вилка остановилась на полпути ко рту. Она смотрела на него. На его лицо. На то, как он смотрит на еду. Как будто это было чудо. Как будто это было сокровище. Как будто это было что-то, чего он никогда не видел.

— Ты никогда… — начала она. — За тысячу лет? Никто?

— Никто, — сказал он. — Драконы не готовят друг для друга. Мы едим. Мы выживаем. Но это… это другое. Это… забота. Тепло. Я не знал, что это так… — он замолчал. Подбирал слово. — Так нужно.

Изабелла отложила вилку. Посмотрела на него. Долго. Потом сказала:

— Я тоже давно ни для кого не готовила. С тех пор, как умерла мать. Я забыла, как это. Заботиться. О ком-то. Кроме себя.

Он смотрел на неё. И в его глазах — золотых, тёплых, живых — что-то дрогнуло. Что-то, что она видела впервые. Уязвимость. Настоящую. Не ту, что он показывал раньше. Не маску. Не игру. Просто он. Голый. Открытый. Настоящий.

— Расскажи мне о ней, — сказал он. — О твоей матери.

Изабелла молчала. Долго. Очень долго. Она не говорила о матери. Ни с кем. Никогда. Это было её. Личное. Святое. Больно. Но сейчас… сейчас она хотела. Впервые. Она хотела, чтобы кто-то знал.

— Она была красивой, — начала Изабелла тихо. — Волосы — как лён. Глаза — серые. Как у меня. Она смеялась… она смеялась так, что весь дом наполнялся светом. Даже в самые тёмные дни. Даже когда отец приходил пьяным. Даже когда зима не кончалась по полгода. Она находила что-то хорошее. В каждом дне. В каждом человеке. В каждой мелочи.

Она замолчала. Смотрела в тарелку. Не видела её. Видела мать. Улыбку. Руки. Как она расчёсывала ей волосы перед сном. Как пела. Как учила. Как любила.

— Она заболела, — продолжила Изабелла. — Зимой. Сильно. Лихорадка. Жар. Отец послал за лекарем. Но лекарь приехал слишком поздно. Или слишком рано. Я не знаю. Я была маленькой. Я сидела у её постели. Держала её за руку. Она смотрела на меня. И улыбалась. Даже тогда. Даже когда ей было больно. Она сказала… она сказала: «Изабелла, не позволяй миру сделать тебя холодной. Оставайся тёплой. Обещай мне».

Изабелла замолчала. В горле стоял ком. Она не плакала. Не позволяла себе. Но голос дрожал. Едва заметно.

— Я не сдержала обещание, — сказала она. — Я стала холодной. Ледяной. Я не позволила себе чувствовать. Потому что чувствовать — это больно. А я не хотела боли. Я хотела выжить.

Она подняла глаза. Посмотрела на него. Он смотрел на неё. И в его глазах была не жалость. Не сочувствие. Понимание. Он знал. Он тоже потерял всех. Он тоже стал холодным. Он тоже выживал.

— Ты сдержала, — сказал он тихо. — Ты здесь. Ты готовишь. Ты говоришь со мной. Ты не холодная. Ты просто… ты прячешься.

Изабелла смотрела на него. И в этот момент что-то внутри неё — что-то, что она держала в самом тёмном углу — вырвалось. Слёзы. Первая. Потом вторая. Она не вытирала их. Не прятала. Просто сидела и смотрела на него. И плакала.