Ненавижу красавчика магической академии

Она метнула в него взгляд, полный вызова. И, повинуясь импульсу, дёрнула рукой, посылая в него крошечную, безобидную искру. Просто чтобы посмотреть, как он дёрнется.

Искры не было.

Руны на стенах вспыхнули ярче, поглощая её жалкую попытку. Воздух между ними даже не нагрелся.

Каэден смотрел на её руку. Потом поднял глаза на её лицо.

— Ваша магия здесь нейтрализована, — ровным голосом сказал он. — Как и моя. Мы просто сидим. Вы не можете меня поджечь. А я не могу вас задушить тенью. Мы в безопасности друг от друга.

— Прекрасно, — Селена откинулась на спинку скамейки и скрестила руки на груди. — Тогда я буду смотреть в стену. И считать трещины.

Она демонстративно уставилась в базальт.

Каэден тоже отвернулся.

Снова тишина. Но теперь она была другой. Не враждебной. Напряжённой. Как натянутая тетива лука.

Селена сидела неподвижно, но внутри неё всё кипело. Она злилась на Маркуса. На Кроу. На Каэдена. На себя. Она сжимала челюсти так, что ныли зубы. Я не Пепельная. Я не монстр. Я просто... я просто не умею это контролировать. Пока.

На противоположной скамейке Каэден закрыл глаза.

В полной темноте, без визуальных помех, его теневое зрение работало острее. Он не видел Селену. Он видел её тень.

В комнате с подавленной магией тени становились гуще, контрастнее. Тень Селены лежала на полу и на стене позади неё. И она дрожала.

Не мелко, от страха. Крупно, рывками. Как дрожит хищник, запертый в слишком тесной клетке. Каэден чувствовал, как от этой тени исходят волны сдерживаемой, клокочущей ярости. Но под яростью... под ней было что-то ещё.

Он приоткрыл глаза. Посмотрел на её профиль. На упрямо сжатые губы. На шрам на брови. На то, как она крепко обнимает себя за плечи, будто пытаясь удержать себя от того, чтобы развалиться на куски.

Она не злая, вдруг подумал Каэден. Мысль была такой чёткой и неожиданной, что он чуть не вздрогнул. Она не монстр и не неисправная бомба. Она раненая. Ей больно. И она нападает первой, потому что думает, что если она не будет кусаться, её затопчут.

Он мгновенно отогнал эту мысль. Сжал её в кулак и выбросил в ментальную мусорную корзину. Нет. Это манипуляция. Она грубая, громкая и опасная. Не смей её жалеть, Морвайн. Жалость — это трещина в броне. А тебе нельзя иметь трещин.

— Вы слишком громко дышите, Вайр, — сказал он в пустоту, не поворачивая головы.

Селена фыркнула.

— А ты слишком громко думаешь, Морвайн. Прямо слышу, как шестерёнки в твоей ледяной башке скрипят.

Каэден чуть заметно усмехнулся. Уголком рта.

— Мои шестерёнки работают идеально. В отличие от вашего парового котла.

Селена повернула голову и посмотрела на него. В её серо-зелёных глазах всё ещё был огонь, но он был уже не чёрным, а обычным, тёплым, рыжим.

— Знаешь, что самое смешное? — тихо сказала она.

— Уверен, вы мне расскажете.

— Мы сидим здесь три часа. И за эти три часа мы сказали друг другу больше гадостей, чем я говорю людям за месяц.

— Это потому что вы, Вайр, в основном общаетесь с помощью кулаков и поджогов. Здесь вы лишены этих инструментов. Приходится использовать слова.

Селена хмыкнула. Она расцепила руки и положила ладони на колени.

— Ладно. Давай так. Ты не будешь называть меня «неисправной бомбой», а я не буду называть тебя «аристократической мордой». Хотя бы сегодня.

Каэден медленно повернул к ней голову. Посмотрел на её ладони. На левой, у основания большого пальца, виднелся свежий, странный ожог с серыми прожилками. Тот самый, который он видел прошлой ночью на крыше.

Он промолчал про ожог.

— Договорились, — тихо сказал он. — На сегодня.

Селена кивнула. И снова уставилась в стену.

Каэден тоже посмотрел на стену.

Они просидели так ещё два часа. Молча. Но это молчание больше не было мёртвым. Оно было живым. Оно дышало.

И когда дверь наконец открылась, выпустив их в коридор, Селена вышла первой, потягиваясь и хрустя шеей.

— Ну что ж, — бросила она через плечо. — Увидимся завтра, Морвайн. Постарайся не соскучиться.

Каэден вышел следом. Он посмотрел ей вслед, на её размашистую, неуклюжую походку, на её рыжие вихры.

— Вряд ли, Вайр, — тихо ответил он в пустой коридор.

Но когда он шёл к своей башне, его пальцы, спрятанные в карманах, невольно сжались и разжались. А на указательном пальце правой руки всё ещё проступало чёрное чернильное пятно. Напоминание о том, что даже в темноте он видел её слишком ясно.

Глава 4. Шрамы не кричат

Корабль назывался «Глухой Стон», и это имя подходило ему идеально.

Магическое судно, вырезанное из цельного куска тёмного дерева, с рунами, вплетёнными в борта, и парусами из тончайшей эфирной ткани, покачивалось на волнах Расколотого моря. Тридцать студентов первого курса, разбитых на группы по четыре человека, стояли на палубе и пытались не выглядеть так, будто их сейчас стошнит.

Экспедиция. Первое задание за пределами Кайрн-Валя. Задание звучало просто: спуститься к нижним слоям Раскола, собрать образцы кристаллизованного Резонанса — минерала, который формировался в местах, где реальность была «тонкой», — и вернуться до заката. Простое, рутинное, безопасное.

Так сказал преподаватель. Так было написано в методичке.

Селена стояла у борта, вцепившись в канат, и смотрела, как остров Кайрн-Валь уменьшается за кормой. Ветер трепал её короткие волосы, солёные брызги кололи щёки. Она пыталась думать о задании. О кристаллах. О том, как будет выглядеть её отчёт, если она напишет его без единой грамматической ошибки.

Но думать о задании было невозможно. Потому что рядом с ней, в полутора метрах, стоял Каэден Морвайн.

Их пара была назначена «по умолчанию». Резонансные группы формировались на основе контактных сессий, и Кроу, с её бесконечной любовью к издевательствам, поставила Селену и Каэдена в одну лодку. Буквально.

— Не наступите мне на ногу, Вайр, — тихо произнёс Каэден, глядя вдаль.

— Я стою в метре от тебя, Морвайн. Физически не могу.

— Вы умудряетесь нарушать законы физики. Уверен, что и расстояние для вас — условность.

Селена открыла рот для достойного ответа, но корабль качнуло, и она схватилась за канат, чтобы не упасть. Каэден даже не пошатнулся. Он стоял на палубе, как вросший в неё, с идеальной осанкой и абсолютно непроницаемым лицом. Его тень лежала у ног — тонкая, чёрная, неподвижная.

Группа спуска, объявил руководитель экспедиции, магистр Терра по имени Олден, — начинает погружение через двадцать минут. Проверьте снаряжение. Защитные амулеты на шее. Резонансные пары работают вместе. Не разделяться. Не отходить от маршрута. Если видите что-то, что не указано в методичке, — не трогаете. Зовёте меня. Ясно?

Студенты закивали.

Селена проверила амулет. Каэден проверил свой. Они не смотрели друг на друга.

Спуск в Расколотое море был похож на погружение в чужой сон.

Магический батискаф, в котором разместились шесть пар, медленно опускался в воду. Стены были прозрачными — из закалённого эфирного стекла, — и Селена видела, как за бортом сгущается темнота. Не обычная, ночная. Другая. Темнота, которая имела вес. Которая смотрела.

Чем глубже они уходили, тем сильнее менялся свет. Наверху, у поверхности, вода была серо-зелёной, живой, с проблесками солнца. На тридцати метрах она стала синей, густой, как чернила. На пятидесяти — чёрной. Абсолютно, безнадёжно чёрной.

Селена прижалась спиной к стенке батискафа. Внутри было тесно. Шесть пар, двенадцать человек, воздух пах потом, металлом и страхом. Каэден стоял в полуметре от неё. В тесноте батискафа полметра казались бесконечностью и одновременно — клеткой.

— Вам нехорошо? — спросил Каэден. Тихо. Почти беззвучно.

Селена повернула голову. Его лицо в тусклом свете бортовых огней было бледным, почти прозрачным. Под глазами залегли тени — не магические, а обычные, от недосыпа.

— С чего ты взял?

— Вы дышите чаще, чем обычно. И сжимаете кулаки.

— Я всегда сжимаю кулаки. Это моя нормальная поза.

Каэден ничего не ответил. Но его взгляд скользнул по её рукам и задержался на левой ладони. Той самой, где серые прожилки ожога уже почти исчезли, оставив лишь слабую, бледную сетку.

Селена сунула руки в карманы.

Батискаф качнулся. За бортом, в чёрной воде, что-то промелькнуло. Не рыба. Не водоросль. Что-то большое, бесформенное, неправильное.

Селена почувствовала, как у неё по спине пробежал холодок. Она посмотрела на Каэдена. Он смотрел в темноту за стеклом. Его глаза были чуть расширены, зрачки поглощали серебристые вкрапления радужки. Он видел. Своей теневой чувствительностью он видел то, что остальные не могли.

— Там что-то есть, — прошептал Каэден.

— Диссонансы в Расколе — обычное дело, — отмахнулась студентка из соседней пары, Аква, с косичками. — Мелкие. Не опаснее бродячих собак.

Каэден не ответил. Его тень у ног дрогнула. Не от страха. От напряжения. Как натянутая струна.

Батискаф коснулся дна. Мягкий толчок. За бортом — ил, обломки старых рун, тускло светящиеся кристаллы Резонанса.

— Выходим, — скомандовал Олден. — Пары не разделять. Собираете кристаллы в контейнеры. Не более пяти минут на точке.

Люк открылся. Вода не хлынула внутрь — её сдерживал эфирный купол, обтягивающий батискаф, как мыльный пузырь. Студенты выходили по двое, ступая в мягкий, вязкий ил.

Селена шагнула наружу. Дно было мягким, податливым. Свет от амулетов на шеях выхватывал из темноты клочки реальности: камень, ил, мёртвые кораллы.

— Кристаллы, — Каэден указал на тусклые наросты, торчащие из скалы в трёх метрах. — Вон там. Идёмте.

Они пошли. Медленно. Селена чувствовала, как вода давит на купол вокруг них, как гудят руны на амулете. Каэден шёл чуть впереди, его тень стелилась по дну, ощупывая пространство.

Они собрали три кристалла. Четвёртый. Пятый.

И тут Каэден остановился.

Резко. Как врезался в невидимую стену.

Его тень, которая до этого спокойно лежала на иле, вдруг вздыбилась. Поднялась, как кобра перед броском. И Каэден побледнел. Не побледнел — посерел. Его губы сжались в тонкую белую линию.

— Назад, — сказал он. Тихо. Но голос был чужим. Не ледяным. Мёртвым.

Селена моргнула.

— Что?

— НАЗАД! — закричал он.

И Селена увидела.

Из-за скалы, в двадцати метрах от них, поднималось нечто. У него не было формы. Не было глаз, пасти, конечностей. Это было просто пятно. Чёрное пятно, которое было чернее окружающей темноты. Оно не плыло — оно отсутствовало. Как дыра в ткани мира. И от него тянулись нити. Тонкие, серые, дрожащие нити, которые тянулись к магам. К их свету. К их Резонансу.

Диссонанс.

Не мелкий. Не «бродячая собака». Огромный. Голодный.

Селена не думала. Рефлекс. Обучение. Атакуй первым. Она вскинула руку и выпустила струю пламени. Оранжевый, горячий, яростный огонь ударил в чёрное пятно.

И погас.

Не отразился. Не взорвался. Просто впитался. Как вода в песок. Диссонанс поглотил её огонь и задрожал от удовольствия. Его нити потянулись ближе.

— Вайр, нет! — крикнул Каэден.

Но Селена уже готовила второй залп. Больше. Сильнее. Съешь это, подумала она. Съешь тварь.

Чёрное пламя сорвалось с её ладоней. Оно ударило в Диссонанс. И Диссонанс замер. А потом — раздался. Вширь. Как будто её огонь не ранил его, а накормил. Нити стали толще. Они потянулись к Селене. К её груди. К тому месту, где жил огонь.

Селена почувствовала, как что-то тянет из неё тепло. Не жар. Суть. Её Резонанс. Её огонь.

— Отойдите!

Каэден был рядом. Он схватил её за плечо и оттолкнул назад. Селена упала в ил, больно ударившись локтем. Каэден стоял между ней и Диссонансом. Его руки дрожали. Пальцы метнулись к запястью. К Глушителю.

— Каэден, нет! — крикнула Селена. — Тебе нельзя!

Он не слушал. Его пальцы нашли замок браслета. Щелчок. Багровый камень мигнул. И погас.

Глушитель упал в ил.

И мир изменился.

Тень Каэдена не просто выросла. Она взорвалась. Из тонкой полоски у ног она превратилась в нечто огромное, бесформенное, заполнившее половину пространства. Чёрные крылья. Чёрные щупальца. Чёрная стена между Селеной и Диссонансом.

Диссонанс отпрянул. Его нити наткнулись на теневой барьер и зашипели. Каэден стоял, раскинув руки, и его тень держала тварь. Не атаковала. Держала. Как щит.

Диссонанс дёрнулся. Ещё раз. Третий. Барьер Каэдена трещал, но не ломался.

А потом тварь развернулась и ушла. Ушла в темноту, в глубину, туда, где свет не доставал. Растворилась.

Каэден стоял ещё секунду. Две. Три. Его тень медленно оседала, сжималась, возвращалась к ногам. Он пошатнулся. Поднял руку. На запястье, там, где был Глушитель, красовалась бледная полоска кожи.

Он повернулся к Селене. Его лицо было серым. В глазах — пустота.

— Вы... — Селена поднялась с ила. Ноги дрожали. — Ты только что меня спас.

Каэден посмотрел на неё. Долго. Потом наклонился, подобрал Глушитель из ила, вытер его рукавом и застегнул обратно на запястье. Багровый камень тускло запульсировал.

— Я спас себя, — сказал он. Голос был ровным. Мёртвым. — Вы стояли на пути.

Селена моргнула.

— ...Спасибо.

— Не за что. Не повторяйте.

Он развернулся и пошёл к батискафу. Не оглядываясь. Его шаги были ровными. Спина прямой. Но Селена видела, как дрожат его пальцы. Как он сжимает и разжимает кулаки, пряча их в карманы.

Она стояла в иле и смотрела ему вслед. И думала: Он снял Глушитель. Он снял его ради меня. Он сказал, что спас себя. Но он лжёт.

И впервые за всё время их знакомства Селена не хотела его ударить.

Ночь на корабле была тихой. Слишком тихой. Расколотое море после заката становилось абсолютно неподвижным — ни волн, ни ветра. Только скрип снастей и далёкий, низкий гул, идущий из глубин.

Селена сидела на корме, свесив ноги за борт. Ветер трепал полы её куртки. В руках — жестяная кружка, давно остывшая. Она не пила. Просто держала. Чтобы руки были заняты. Чтобы не сжимать кулаки.

Перед глазами стояло одно и то же. Чёрное пятно. Нити, тянущиеся к её груди. Каэден, срывающий Глушитель. Его тень, огромная, живая, защищающая.

Шаги за спиной. Мягкие, лёгкие.

— Чай остыл, — Иллари плюхнулась рядом, скрестив ноги. В руках у неё были две кружки. Одна — с дымящимся чаем. Вторая — пустая. — Держи. Я принесла свежий.

Селена взяла кружку. Не отпила.

Они сидели молча. Иллари болтала ногами над водой. Её светлые волосы были заплетены в свободную косу, мантия сменилась на мягкий свитер. Она выглядела домашней. Тёплой. Абсолютно неуместной на этом проклятом корабле посреди проклятого моря.

— Ты думаешь о нём, — сказала Иллари. Не вопрос. Утверждение.

— Я думаю о Диссонансе, — соврала Селена.

— Ты врёшь. Твоя тень сжимается каждый раз, когда ты вспоминаешь его лицо.

Селена повернула голову.

— Ты видишь тени?

— Я Аква. Я вижу отражения. Тени — это отражения света. — Иллари отхлебнула чай. — Сел. Послушай. Я знаю, что ты его ненавидишь. Или думаешь, что ненавидишь. Но... ты знаешь, кто он?

— Пепельный. Сын предателя. Аристократическая морда.

— Сын Эдриана Морвайна, — тихо сказала Иллари. — Которого казнили на площади Веренна. Когда Каэдену было одиннадцать.

Селена молчала.

— Его привели на казнь. Всех детей Пепельных привели. Обязательное присутствие. Чтобы видели. Чтобы запомнили. — Иллари смотрела в воду. Голос был ровным, но пальцы на кружке побелели. — Эдриана не просто убили. Его Резонанс вырвали из тела. Публично. На глазах у толпы. И его сын смотрел. Три часа. Потому что казнь длилась три часа.

Селена почувствовала, как что-то внутри неё сжалось. Не жалость. Не сочувствие. Что-то более глубокое. Более тупое. Как удар в солнечное сплетение.

— Потом его забрали в приют, — продолжала Иллари. — Приют для Пепельных. Ты знаешь, что там делают? Детям? Которые «унаследовали тьму»?

Селена знала. Слышала. В Нижнем Веренне ходили слухи. Белые повязки на глазах. Голодание. «Перевоспитание» болью.

— Три года, — сказала Иллари. — Три года в приюте. Пока Совет не решил, что Пепельные «нуждаются в образовании». И его отправили в Кайрн-Валь. С Глушителем. Который ему надели в одиннадцать и не снимали десять лет.

Селена смотрела в воду. В чёрную, неподвижную воду.

— Он не чудовище, Сел, — тихо сказала Иллари. — Он не монстр. Он просто... замёрзший. Десять лет в клетке. Десять лет, когда тебе говорят, что ты — ошибка. Что ты — сын чудовища. Что твоя сила — это болезнь.

— Мне всё равно, — сказала Селена. Голос был ровным. Почти убедительным.

Иллари посмотрела на неё. Долго. Потом пожала плечами и допила чай.

— Ладно. Если тебе всё равно.

Она встала. Ушла.

Селена осталась одна. Она сидела на корме до рассвета. Не спала. Думала. Не о Каэдене. О себе. О том, как она в четырнадцать лет подожгла дверь в доме пьяного отчима, потому что он поднял руку на мать. О том, как её выгнали из школы за «деструктивное поведение». О том, как она жила в подвале и грелась собственным огнём, потому что не было дров.

Замёрзший, подумала она. Да. Я тоже замёрзшая. Просто я грею себя огнём, а он — темнотой.

Она не спала до утра.

В трюме корабля, среди ящиков с кристаллами и запасных амулетов, было темно и пахло плесенью. Каэден сидел на перевёрнутом ящике, привалившись спиной к борту. Глаза закрыты. Руки лежали на коленях. Глушитель на запястье тускло пульсировал.

Дорен Халл сидел напротив, на мешке с инструментами. В руках он крутил маленький медный болт, перекатывая его между пальцами.

— Ты мог не снимать Глушитель, — сказал Дорен. Голос был тихим, без упрёка. Просто факт.

Каэден не открыл глаз.

— Она бы погибла.

— И что?

Каэден открыл глаза. Посмотрел на Дорена.

— Что значит «и что»?

— Я спрашиваю, — Дорен перекатил болт. — Она бы погибла. И что бы изменилось? Для тебя. Для мира. Ты бы снял Глушитель, показал всем свою силу, подтвердил бы их худшие страхи. И ради кого? Ради девушки, которая называет тебя «аристократической мордой» и пытается поджечь при каждой возможности?

Каэден молчал.

— Каэден. — Дорен перестал крутить болт. — Зачем ты это сделал?

Каэден смотрел в темноту трюма. На свои руки. На чернильные пятна, которые не отмывались. На бледную полоску кожи под Глушителем.

— Не знаю, — сказал он.

— Не знаешь?

— Не знаю. Не спрашивай.

Дорен смотрел на него. Долго. Потом вздохнул. Сунул болт в карман.

— Ладно. Не спрошу.

Он встал. Пошёл к лестнице. На середине остановился. Обернулся.

— Знаешь, что я думаю? Я думаю, что ты снял Глушитель не потому, что она бы погибла. А потому, что ты не мог смотреть, как она умирает. Это разные вещи, Каэден.

Он ушёл.

Каэден остался сидеть в темноте. Один. Он смотрел на свои руки. На чернила. На бледную полоску.

Не мог смотреть, думал он. Да. Не мог. Потому что её тень... её тень кричала. И я не мог этого слышать.

Он закрыл глаза. И впервые за десять лет не стал себя за это ругать.

Утро. Корабль швартовался у причала Кайрн-Валя. Студенты выходили на берег, щурясь от солнца, потягиваясь, жалуясь на качку.

Селена шла в конце группы, рядом с Иллари. Она не выспалась. Под глазами залегли тени, волосы торчали в разные стороны.

На причале их ждали. Не преподаватели. Не студенты.

Маркус Вейл.

Он стоял в центре причала, заложив руки за спину, в идеально выглаженной мантии. Улыбка — широкая, белая, хищная. Рядом с ним — трое приятелей из дуэльной команды.

— О, — Маркус раскинул руки, как гостеприимный хозяин. — Герои возвращаются! Слышал, экспедиция была... насыщенной.

Селена прошла мимо. Не остановилась. Не посмотрела.

Но Маркус не закончил.

— Говорят, Морвайн снял Глушитель. — Голос Маркуса стал громче. Театральнее. Он обращался не к Селене. К толпе. К студентам, которые выходили из батискафа и замирали, услышав имя. — Героизм? Или тёмная натура прорвалась? Может, он натравил на нас Диссонанса, а потом «спас», чтобы получить медаль?

Селена остановилась.

Каэден проходил мимо Маркуса. Не замедлил шага. Не повернул головы. Не ответил. Просто прошёл. Как мимо пустого места.

Но Селена остановилась.

Она развернулась. Медленно. И пошла к Маркусу.

— Заткнись, Вейл, — сказала она. Тихо. Но в тишине причала это прозвучало как удар колокола.

Маркус повернулся к ней. Улыбка стала шире.

— О, огненная девочка заступается за теневого пса? Как трогательно. Может, ты тоже Пепельная, Вайр? Может, вас обоих надо проверить?

Селена сделала шаг вперёд. Ещё один. Она была ниже Маркуса на голову, но в этот момент казалась выше. Её глаза горели. Не оранжевым. Чем-то более тёмным.

— Я сказала, — она ткнула пальцем ему в грудь, — заткнись. Или я заткну тебя сама. И на этот раз не промахнусь.

Маркус посмотрел на её палец. На её лицо. Улыбка чуть померкла. Он сделал шаг назад.

— Ты мне угрожаешь, Вайр?

— Я тебя предупреждаю