Ненавижу красавчика магической академии

Эрика Сандлер

Ненавижу красавчика магической академии

Глава 1. Камень не ошибается

Корабль пах солёной гнилью и чужим страхом.

Селена Вайр стояла на корме, вцепившись в леер побелевшими пальцами, и смотрела, как из серой пелены Расколотого моря вырастает остров. Кайрн-Валь. Парящая скала, обросшая башнями, как старый пень — поганками. Даже отсюда, с расстояния в пол-лиги, она видела, как над островом дрожит воздух — не от жары, а от звука. От гула сотен резонансов, сплетённых в один непрерывный аккорд.

Четыре года. Четыре года она рвалась сюда. Трижды проваливала вступительный экзамен — не по слабости дара, а по упрямству комиссии. «Дочь прачки из Нижнего Веренна, — писали в отказе. — Резонанс нестабилен. Рекомендовано повторное обращение через два года». Через два года. Будто у неё были эти два года. Будто у неё были деньги, чтобы ждать.

На четвёртый раз Селена не стала ждать. Вошла в экзаменационный зал, положила ладонь на диагностический кристалл и почувствовала, как внутри поднимается волна — горячая, тёмная, неправильная. Кристалл треснул. Парта вспыхнула. Занавески занялись. Экзаменатор, магистр с седой бородой и перстнем Чистого Резонанса, заорал что-то про «неконтролируемый выброс» и «немедленную изоляцию». А Селена стояла посреди огня и думала: ну вот, теперь они точно меня запомнят.

Запомнили. Зачислили «по исключительности дара». Формулировка, от которой несло жалостью, как от мокрой псины.

Корабль качнуло. Селена перехватила леер другой рукой. Ветер рвал полы её куртки — единственной приличной вещи в дорожном мешке. Форма академии лежала на дне, аккуратно сложенная, выглаженная чужими руками: Иллари Вейн, с которой Селена познакомилась три дня назад в портовом трактире, настояла. «Ты не можешь явиться на церемонию в этом, — сказала она, брезгливо трогая рукав куртки. — Это преступление против моды и здравомыслия». Селена хотела ответить, что здравомыслие — привилегия тех, у кого есть второй комплект одежды. Но промолчала.

— Эй! Огненная!

Селена обернулась. По палубе к ней шла Иллари — в белоснежном плаще, с распущенными светлыми волосами, которые ветер превращал в нечто средневеково-драматичное. В руках — две жестяные кружки.

— Чай, — Иллари сунула одну кружку Селене в грудь. — Не благодари. Он отвратительный, но горячий. А мы обе выглядим так, будто нас сейчас стошнит.

— Меня не стошнит.

— Тебя укачало ещё в порту. Ты позеленела.

— Я побледнела. Это другое.

— Нет, милая. Зелёный. Как морская капуста. — Иллари отхлебнула, поморщилась. — Боги, какая гадость. Пей.

Селена отпила. Действительно гадость. Горячая, горькая, с привкусом ржавчины. Но руки перестали дрожать.

— Три дня пути, — пробормотала она, глядя на приближающийся остров. — Три дня в жестяной коробке с тремя сотнями первокурсников. И мы ещё даже не начали.

— Мы уже начали. — Иллари встала рядом, облокотилась на леер. Её плечо коснулось плеча Селены — тёплое, уверенное, пахнущее лавандой и дорогим мылом. — Слушай. Я уже решила. Ты будешь моей лучшей подругой.

Селена повернула голову.

— Что?

— Ты. Моя. Лучшая. Подруга. — Иллари загибала пальцы. — Я решила это в трактире, когда ты опрокинула кружку эля на бороду тому купцу и сказала: «Простите, у меня руки не для кружек, а для мордобоя». И он действительно извинился.

— Он извинился, потому что я подожгла ему бороду.

— Детали. — Иллари махнула рукой. — Суть в том, что ты — единственный человек на этом корабле, который не смотрит на меня как на «дочку Вейнов». Ты смотришь как на надоедливую соседку по каюте. Это освежает.

Селена открыла рот. Закрыла. Посмотрела на Иллари — на её безупречный плащ, на тонкие пальцы с наманикюренными ногтями, на лицо, в котором не было ни одной заботы, кроме выбора между двумя сортами чая. И подумала: какого чёрта.

— Ладно, — сказала она. — Но если ты ещё раз назовёшь меня «огненная», я подпалю тебе подол.

— Договорились. — Иллари просияла. — А теперь допивай эту гадость и пойдём. Через час причал. И мне нужно переодеться. У меня три варианта мантии, и я не могу решить, какая говорит «я здесь случайно», а какая — «я здесь, чтобы всех порвать».

— А какая говорит «я дочь аристократа, но притворяюсь нормальной»?

— Все три, — Иллари хихикнула и потащила Селену за рукав. — Идём.

Зал Эха был именно таким, как его описывали в проспекте академии, и одновременно — совершенно другим.

Проспект врал. Врал скромно, сдержанно, как врут все официальные документы. Он писал: «Зал Эха — главная аудитория Кайрн-Валя, вмещающая до восьмисот слушателей. Акустика зала позволяет услышать шёпот с любого расстояния».

Проспект не писал, что зал дышит. Что каменные стены покрыты рунами, которые пульсируют в такт чьему-то невидимому сердцу. Что воздух здесь густой, как мёд, и каждый вдох отдаётся лёгким звоном в ушах. Что потолок — не потолок, а бездна, уходящая вверх на сотни метров, и в этой бездне плавают огоньки — сотни, тысячи крошечных огоньков, каждый размером с монету, каждый разного цвета.

Селена стояла в толпе первокурсников — триста человек, триста мантий, триста пар глаз, расширенных от страха или восторга, — и чувствовала, как её собственный огонь откликается на гул зала. В груди пульсировало. Горячо. Не больно, но настойчиво. Как будто кто-то стучал изнутри: я здесь, я здесь, я здесь.

— Не вертись, — шепнула Иллари слева. Она была в мантии цвета глубокой воды — «вариант номер два, компромисс между скромностью и агрессией». — Ты светишься.

— Я не свечусь.

— У тебя волосы дыбом. Буквально. Кончики тлеют.

Селена пригладила рыжие вихры ладонью. Пальцы обожгло. Она сунула руки в карманы.

На возвышении в центре зала стоял Камертон Основания.

Три метра чёрного кристалла, гранёного, как алмаз, и такого же холодного на вид. Но Селена чувствовала его тепло — даже отсюда, из середины толпы. Кристалл гудел. Низко, на грани слышимости. Не звук — вибрация. В костях. В зубах. В том месте за грудиной, где живёт огонь.

Рядом с Камертоном стояла женщина.

Ректор Амаранта Кроу выглядела так, будто её собрали из трёх разных людей и забыли согласовать детали. Молодое лицо — гладкое, без единой морщины, с резкими скулами и тонким носом. Старые глаза — серые, выцветшие, видевшие слишком много. Волосы цвета грозового неба собраны в небрежный узел, из которого торчат карандаши и — Селена не поверила своим глазам — сушёный василёк. Мантия нараспашку, под ней — жилет с тридцатью карманами. В зубах — трубка, из которой вился дымок, пахнущий озоном и мокрой землёй.

Кроу затянулась. Выпустила кольцо дыма. Кольцо пролетело через зал, увеличиваясь, и лопнуло над головами студентов крошечной молнией. Кто-то вскрикнул. Кроу усмехнулась.

— А, — сказала она в тишину. Голос — хриплый, негромкий, но зал донёс его до каждого угла без искажений. — Вы. Триста штук. Свежие. Испуганные. Пахнете потом и амбициями. Прекрасно.

Она затянулась ещё раз.

— Меня зовут Амаранта Кроу. Я ректор этого заведения уже... — пауза, взгляд в потолок, — ...не важно, сколько. Достаточно, чтобы помнить, как вы все входите, и не помнить, как выходите. Шутка. — Не шутка. Улыбка не коснулась глаз. — Правило первое: не умирайте. Правило второе: если умираете — делайте это не в моей библиотеке. Книги потом пахнут. Правило третье: Камертон не обсуждается. Не оспаривается. Не понимается. Он просто есть. И он решает, с кем вы будете работать этот год.

Кроу указала трубкой на кристалл.

— Подходите. По одному. Кладёте ладонь. Слушаете. Не думаете. Думать будете потом. Сейчас — слушаете.

Первый студент — здоровый парень с квадратной челюстью — подошёл к Камертону. Положил руку. Кристалл вспыхнул зелёным. Вентус. Зал загудел. Парень отошёл, сияя. Второй — девушка, маленькая, дрожащая. Ладонь на кристалл. Синяя вспышка. Аква. Третий. Четвёртый. Пятый.

Селена считала. Не специально. Просто руки не находили себе места, и считать было легче, чем стоять.

— Вайр, Селена, — прозвучало из списка.

Она вышла. Триста глаз. Триста мантий. Три сотни шёпотков: «та самая, что подожгла зал», «дочь прачки», «смотри, у неё форма мятая». Селена подняла подбородок. Подошла к Камертону.

Кристалл был тёплым. Не горячим — тёплым. Как кожа живого существа. Селена положила ладонь.

Мир вспыхнул.

Не перед глазами — внутри. Красный. Густой, тягучий, живой красный. Как кровь, если бы кровь была раскалённой. Как закат, если бы закат можно было потрогать. Огонь в груди откликнулся — рванулся навстречу, как пёс, увидевший хозяина. И Селена услышала. Не ушами. Костями. Мозгом. Тем местом, где живёт пламя.

Звук. Низкий, чистый, бесконечный. Нота, которая не заканчивается. Её нота.

Кристалл полыхнул алым. Зал ахнул. Селена отдёрнула руку. Ладонь горела — не болью, а памятью. Как будто огонь оставил отпечаток. Она сжала кулак. Отошла. Не оглянулась.

Иллари поймала её взгляд из толпы. Подняла большой палец. Селена не ответила. Сердце колотилось где-то в горле.

Список шёл дальше. Имена, вспышки, ахи. Аква, Терра, Вентус, Игнис. Аква, Аква, Терра. Игнис. Вентус.

А потом зал затих.

Не постепенно. Не нарастающе. Мгновенно. Как будто кто-то вырвал звук из воздуха.

Селена обернулась.

К Камертону шёл парень. Высокий, худощавый, в чёрной мантии, застёгнутой до самого горла. Волосы — тёмные, длинные, собранные в низкий хвост. Кожа бледная, почти прозрачная, с синеватым отливом, как у того, кто давно не видел солнца. Лицо — не красивое и не уродливое. Острое. Как лезвие. Как зимний вечер. Как слово, которое не хочется произносить.

Но не лицо заставило зал замолчать.

Браслет на левом запястье. Чёрный металл. Багровый камень, тускло пульсирующий. Глушитель. Знак Пепельного. Знак Умбры. Знак того, кого мир решил простить, но не забыть.

Шёпот пополз по залу, как трещина по льду. «Морвайн», «сын Эдриана», «Пепельный», «как он посмел», «здесь? среди нас?». Селена видела, как несколько студентов отступили на полшага. Как кто-то скрестил руки на груди. Как Маркус Вейл — она запомнила его имя из списка, Чистый Резонанс, Игнис, — усмехнулся. Громко. Демонстративно.

Парень не повернул головы. Шёл ровно. Спина прямая. Подбородок чуть поднят. Не высокомерно — защитно. Как человек, привыкший, что на него смотрят, и решивший, что лучше пусть смотрят на спину, чем на лицо.

Он подошёл к Камертону. Остановился. Секунда. Две. Зал не дышал.

Положил ладонь.

Кристалл не вспыхнул. Он загудел. Низко. Болезненно. Как стон. Как звук, который издаёт металл, когда его гнут слишком сильно. Багровый камень в Глушителе вспыхнул в ответ — и погас. Парень побледнел ещё сильнее. Его пальцы на кристалле побелели. Костяшки проступили сквозь кожу. Селена видела это с расстояния в двадцать шагов. Видела, как дрогнула его челюсть. Как он сглотнул.

Вспышка была тёмной. Не чёрной — тёмной. Как тень, отброшенная на белый свет. Как пауза между двумя нотами. Зал выдохнул. Кто-то хихикнул. Кто-то сказал: «Ну конечно».

Парень убрал руку. Отошёл. Встал в стороне от всех. Один. Руки по швам. Лицо — ничего. Абсолютное, выверенное, отточенное ничего.

Селена смотрела на него. Не могла отвести глаз. Не из жалости. Не из любопытства. Из чего-то другого. Из того же, что заставило её четыре года подряд возвращаться к экзаменационной двери. Из упрямства. Из узнавания.

Он тоже борется, подумала она. Просто его война тише моей.

Парень — Каэден Морвайн, вспомнила она — не смотрел в зал. Смотрел в пол. Или сквозь пол. Селена не могла понять.

А потом Кроу взяла список.

— Резонансные пары, — сказала ректор. Без вступления. Без паузы на драму. Просто: пары. — Камертон решил. Я зачитываю. Не обсуждаем. Не оспариваем. Не понимаем.

Список. Имя, имя. Имя, имя. Аква и Терра. Вентус и Игнис. Аква и Аква. Рутина. Студенты переглядывались, кивали, пожимали руки. Кто-то морщился. Кто-то улыбался. Обычное дело.

Селена перестала слушать на двадцать третьей паре. Смотрела на свои ботинки. Думала о том, что завтра первая лекция и у неё нет ни одного учебника, потому что стипендия придёт только через неделю, а в книжной лавке цены как в ювелирной. Думала о том, что Иллари уже трижды предлагала «просто одолжить», и трижды Селена отвечала «нет», и трижды чувствовала себя идиоткой.

— ...Холт и Вейн, — донеслось откуда-то издалека.

— ...Грей и Оррис.

— ...Вайр и Морвайн.

Тишина.

Не та тишина, что была при появлении Каэдена. Та была настороженной. Эта была мёртвой. Как будто зал забыл, как дышать.

Селена подняла голову.

Что?

Она обернулась. Искала глазами. Нашла. Каэден Морвайн стоял в трёх метрах от неё — ближе, чем она думала. Бледный. Застёгнутый на все пуговицы, до самого кадыка. Браслет на запястье. Тёмные глаза. Тёмные волосы. Тёмный силуэт на фоне трёхсот разноцветных мантий.

Их взгляды встретились.

У Селены в голове прозвучало одно-единственное: «Аристократическая морда». Не злобно. Не осознанно. Просто — автоматически. Как рефлекс. Как чих. Белый воротник, прямая спина, взгляд свысока (хотя он не смотрел свысока, он смотрел ровно, но Селене казалось). Аристократическая морда. Из тех, что рождаются в шелках и считают, что мир им должен. Из тех, что говорят «вы» вместо «ты», чтобы не пачкать рот. Из тех, что не должны стоять здесь, с браслетом на руке и страхом в тени.

Но он стоял. И браслет был. И страх был.

А в голове Каэдена Морвайна — в той её части, что работала не словами, а ощущениями, — вспыхнуло другое. Его теневое зрение, то самое, что Глушитель не мог подавить, ударило в глаза. Её тень — тень Селены Вайр — кричала. Не горела. Не мерцала. Кричала. Оранжево-красным, раскалённым, оглушительным. Как если бы кто-то включил кузнечный горн в комнате, где он пытался спать. Виски заломило. Зубы свело.

Её огонь кричит так, что у меня трещат виски, подумал Каэден. И добавил, по привычке, холодно, точно: Неконтролируемый. Опасный. Громкий.

Где-то в зале Маркус Вейл расхохотался. Громко, открыто, без стеснения.

— Игнис и Умбра! — крикнул он, не обращаясь ни к кому конкретно. — Камень, ты пьян! Или это шутка? Огонь и тень? Они же аннигилируют!

Смешки. Нервные, неуверенные, но смешки. Триста человек смотрели на Селену и Каэдена, как на цирковых зверей, которых выпустили в одну клетку.

Селена сжала кулаки. Ногти впились в ладони. Она не обернулась на Маркуса. Не посмотрела на толпу. Смотрела только на Каэдена. А он — на неё.

В его лице не было ничего. Ни злости. Ни насмешки. Ни страха. Только — усталость. Глубокая, старая, костяная усталость человека, который слишком долго держал что-то тяжёлое и уже не чувствует веса, но и не может положить.

Селена разжала кулаки.

Каэден отвернулся первым. Не резко. Не демонстративно. Просто — повернулся. Как закрывают книгу на неинтересной странице. И пошёл к выходу. Спина прямая. Шаг ровный. Тень за ним — длинная, тонкая, дрожащая.

Селена смотрела ему вслед. Потом отвернулась сама. В другую сторону. К Иллари, которая стояла с открытым ртом и глазами размером с блюдца.

— Ну, — сказала Иллари. — Это... интересно.

Селена не ответила. Смотрела в пол. В груди гудело. Не от Камертона. От него. От того, как он стоял. Как молчал. Как не защитился, когда зал смеялся. Как будто ему было не в первый раз.

Камень не ошибается, подумала Селена. Вспомнила слова Кроу. Не оспаривается. Не понимается.

Она подняла глаза на Камертон Основания. Кристалл молчал. Тёмный. Спокойный. Будто ничего не произошло.

Камень не ошибается, подумала Селена снова.

Но он определённо издевается.

У выхода она обернулась. В последний раз. Каэден Морвайн был уже в дверях. Не оглянулся. Но его тень — Селена видела, краем глаза, боковым зрением, тем самым, которым чувствуют жар печи, — его тень замерла. На секунду. В дверном проёме. Как будто ждала.

А потом — ушла. И дверь закрылась.

Селена сунула руки в карманы. Нашла там смятый билет на корабль. Обрывок нитки. Кусочек угля, оставшийся после утренней тренировки.

Ладно, подумала она. Ладно. Один год. Три часа в день в какой-то камере. Я пережила четыре отказа. Переживу и аристократическую морду с браслетом.

Она не знала, что в тридцати метрах от неё, за закрытой дверью, Каэден Морвайн прислонился спиной к стене. Закрыл глаза. Прижал ладонь к Глушителю. И думал ровно одно:

Огонь. Мне дали в пару огонь. И он кричит так, что я не смогу уснуть ни одной ночи.

А потом оттолкнулся от стены. Выпрямил спину. Застегнул верхнюю пуговицу, которая расстегнулась. И пошёл по коридору. Ровно. Тихо. Один.

Как всегда.

Глава 2. Огонь не просит разрешения

Первая неделя в Кайрн-Вале пахла озоном, старой пылью, серой и чужим страхом.

Академия оказалась не просто школой — она была живым, дышащим организмом, который жевал своих студентов, переваривал их амбиции и выплёвывывал либо магов, либо пепел. Селена поняла это уже ко второму дню, когда обнаружила, что её матрас в общежитии Башни Игнис буквально подстраивается под температуру тела, а стены в коридорах шепчутся, если пройти мимо них слишком быстро.

— Теория Резонанса, — монотонно бубнила Иллари, сидя напротив Селены в Зале Эха и старательно выводя руны в тетради с золотым тиснением. — Это не просто звук, Сел. Это геометрия души. Смотри: если представить магию как волну, то Игнис — это пик, а Аква — это впадина. Когда они встречаются...

— Они аннигилируют, — буркнула Селена, подпирая голову кулаком и пытаясь не уснуть. — Как я и этот учебник. Иллари, я не понимаю ни слова. «Частота колебаний эфирного поля». У меня нет эфирного поля. У меня есть только желание поджечь эту доску.

— Не смей, — Иллари шлёпнула её по руке линейкой. — Профессор Вентус заметит. И он поставит тебе «неуд», а потом заставит слушать, как звучит прорастающая пшеница. Ты сойдёшь с ума.

Селена вздохнула и посмотрела на доску. Мел сам собой чертил сложные схемы, повинуясь взмахам руки преподавателя — сухого, как пергамент, старика с глазами цвета выцветшего неба. Для Селены магия никогда не была геометрией. Магия была голодом. Она жила где-то под рёбрами, свёрнутая клубком, и просила еды. Когда Селена злилась, клубок разворачивался и обжигал горло. Когда она боялась — он становился холодным и тяжёлым, как свинец. Но называть это «частотой колебаний»? Это было всё равно что называть ураган «небольшим движением воздушных масс».

Её спас гонг, возвещающий конец лекции и начало боевой практики.

Мастерская пиромантов в Башне Игнис находилась глубоко под землёй, в пещерах, где стены были оплавлены до состояния чёрного стекла. Воздух здесь всегда был сухим и горячим, пах плавящимся воском и медью.

Магистр Бран Холт, известный среди студентов как «Огненный Кнут» (хотя в глаза ему этого говорить не советовали), стоял в центре арены. Он был огромным, с шрамами, пересекающими лицо так, будто его собрали из кусков, и носил кожаный фартук поверх голого торса.

— Сегодня мы работаем с микро-контролем, — прорычал Холт, бросая на каменный пол перед каждым студентом по тонкой восковой свече. — Ваша задача — зажечь фитиль. Не свечу. Не расплавить воск. Только фитиль. Если воск потечёт — вы не контролируете свой Резонанс. Вы — не маг, вы — поджигатель. Начали.

Селена посмотрела на свою свечу. Тонкая, белая, жалкая.

Она вытянула руку. Сосредоточилась. Представила искру. Маленькую, послушную, как дрессированная мышь. Просто искра, твердила она себе. Только фитиль. Не ешь всё остальное.

Она почувствовала, как внутри щёлкнул невидимый курок. Тепло хлынуло по венам, собралось в ладони и сорвалось с кончиков пальцев.

ВЖЖУХ.

Вспышка была не оранжевой. Она была ослепительно-белой, с чёрной сердцевиной. Свеча не просто загорелась — она исчезла. Восковой puddle на камне вскипел и испарился за долю секунды. Но этого огню Селены показалось мало. Пламя, не найдя больше пищи, жадно лизнуло каменную парту. Камень, выдерживавший жар вулканов, вдруг пошёл трещинами и начал крошиться в серый пепел.

Селена в ужасе дёрнула рукой назад, обрывая поток. Огонь погас. От парты осталось только выжженное пятно и горстка пыли.

Вокруг стояла тишина. Студенты смотрели на неё кто с испугом, кто с насмешкой.

Селена сжала кулаки, пряча дрожащие пальцы. Снова. Опять эта тварь внутри меня жрёт больше, чем нужно.

Тяжёлые шаги. Бран Холт остановился напротив. Посмотрел на пепел. Посмотрел на Селену.

— Мисс Вайр, — его голос был тихим, что было страшнее его крика. — Что это было?

— Сбой контроля, магистр, — Селена подняла подбородок, готовясь к разносу. — Я... пережала поток.

Холт наклонился, провёл мозолистым пальцем по пеплу, растёр его.

— Пережала... — он хмыкнул, и в его глазах блеснул странный, хищный интерес. — Огонь, который не греет, мисс Вайр, а пожирает. Он не просто горит. Он ест материю. Впечатляюще. Очень... голодно.

Он выпрямился.

— Отрабатывать контроль. До ужина. Если к закату вы не научитесь зажигать спичку, не сжигая при этом казарму, я лично утоплю вас в Расколотом море. Ясно?

— Так точно, магистр.

Селена выдохнула. Но облегчения не было. Голодно. Холт сказал это так, будто описывал не магию, а болезнь.

Вечером, когда Селена, вымотанная до предела, брела через внутренний двор к столовой, она увидела его.

Каэден Морвайн стоял в дальнем углу двора, под сводами галереи Башни Умбра. Он был один. Профессор Дрейк, высокий мужчина в тёмном балахоне, стоял в паре шагов от него, скрестив руки на груди.

Селена остановилась в тени арки. Она не хотела подглядывать. Честно. Но ноги сами собой вросли в булыжник.

Каэден пытался плести теневую нить. Это было базовое упражнение первого курса — создать из собственной тени тонкий, прочный жгут, способный выдержать вес книги. Селена видела, как он сосредоточен: брови сведены, бледное лицо напряжено, тонкие пальцы с чернильными пятнами вычерчивают в воздухе сложные пассы. Тень у его ног зашевелилась, потянулась вверх, начала свиваться...

И тут багровый камень на его запястье пульснул.

Глушитель.

Теневая нить дрогнула, истончилась и рассыпалась в серый, жалкий дым. Каэден пошатнулся, словно получил физический удар. Он опустил руки. Его грудь часто вздымалась. Дрейк что-то тихо сказал. Каэден покачал головой — упрямо, зло — и снова поднял руки. Снова пассы. Снова тень тянется. Снова багровая вспышка браслета. И снова — серый дым.

Он задыхался. Селена видела это даже отсюда. Глушитель не просто подавлял магию — он душил её. Он перекрывал поток в самом источнике, заставляя мага тратить силы впустую, биться головой в закрытую дверь.

Селена ждала, что внутри неё поднимется злорадство. Ну что, аристократическая морда? Не так ты и силён без своих книжек?

Но злорадства не было. Вместо него в груди кольнуло что-то острое, неприятное, похожее на жалость. А жалость Селена ненавидела больше всего на свете. Жалость была для слабых.

Она резко развернулась и пошла прочь, стуча каблуками громче, чем было нужно, чтобы заглушить странный, липкий дискомфорт. Мне плевать, твердила она себе. Пусть задыхается. Он Пепельный. Он из тех, кто привёл мир к Расколу. Ему ещё повезло, что ему вообще разрешают дышать.

Но образ его побелевших пальцев и серого, бессильного дыма стоял перед глазами до самой столовой.

Контактные комнаты в Кайрн-Вале выглядели как камеры для допросов, только с лучшей акустикой. Три метра на три. Стены из серого базальта, испещрённые рунами подавления, которые тускло светились синим. Ни окон. Ни мебели. Только два круга на полу, начертанных мелом, на расстоянии вытянутой руки друг от друга.

Селена стояла в своём круге, скрестив руки на груди. Каэден стоял в своём, заложив руки за спину. Между ними висела тишина, густая и враждебная, как туман над болотом.