Бюро темных дел. Ночи синего ужаса

– Как вы можете жалеть это ничтожество?! – возмутилась девушка. – Если бы я не вмешалась, он бы уже избил вас до полусмерти!

Не переставая гладить мужа, женщина подняла на Аглаэ запавшие глаза, в которых читалось беспросветное отчаяние, а вместе с тем – непонимание и боязливая неуверенность.

– Он же мой муж, – выдохнула она в конце концов, как будто эти четыре слова оправдывали все лишения и страдания в ее жизни, а затем, не в силах выносить неодобрительный взгляд девушки, отвернулась.

Но Аглаэ не собиралась сдаваться. У нее от гнева проступили вены на висках и побелели крылья носа. Уперев руки в бока, не спуская глаз с несчастной старьевщицы, она выпалила:

– Не муж, а изверг! Ничтожество, которого спиртное превращает в домашнего тирана! Боже! Когда женщины, наконец, поймут, что покорно сносить побои – значит быть пособницей собственных мучителей?!

Валантен и сам оторопел от столь бурной реакции подруги. Он никогда еще не видел, чтобы Аглаэ так быстро теряла контроль над собой. Заметив, что толпа вокруг начинает подавать признаки пока еще сдерживаемой враждебности, он взял девушку за плечо и заставил отойти на пару шагов от старьевщиков.

– Аглаэ, что с тобой? Криком ты ее не вразумишь. Ну все, пойдем отсюда. Пора заканчивать этот спектакль.

Прежде чем удалиться, он вложил две серебряные монеты в ладонь стоявшей на коленях женщины и посоветовал ей отвезти мужа в «Отель-Дьё», чтобы ему перевязали сломанную руку. Затем, встав лицом к лицу с зеваками, которые сомкнули ряды, инспектор показал полицейский жетон, чтобы им с Аглаэ дали пройти. Девушка все еще была на взводе, но покорно позволила ему увести себя. Валантен заговорил лишь после того, как взвинченная потасовкой толпа осталась позади:

– Что за муха тебя укусила? Мне еще не доводилось видеть тебя в таком состоянии. Я могу понять, что ты сочла необходимым вмешаться и не дать тому негодяю поколотить жену. Тут без вопросов. Но потом ведь ты на нее сама чуть было не набросилась с кулаками! Если бы ты видела себя со стороны, наверняка удивилась бы не меньше, чем я. Ты была в бешенстве, я не преувеличиваю!

Аглаэ шла рядом с ним, нервно кусая губы.

– Мне очень жаль, – наконец пробормотала она. – Но я просто не смогла сдержаться – ненавижу этих покорных теток, которые безропотно сносят выкрутасы своих мужей-пропойц. Они, как рабыни, смиренно целуют руку хозяина, в которой тот держит кнут!

– А есть ли у них выбор? Большинство таких женщин останутся без средств к существованию, если уйдут от мужей, которым закон дает всю власть над ними.

– Выбор всегда есть, можешь не сомневаться! И кстати, твои слова доказывают, что пора менять законы! Правосудие должно всегда защищать слабых. – Лицо Аглаэ посуровело, когда она это произносила.

Такие речи Валантена не слишком удивили – ему было известно о чаяниях Аглаэ по поводу эмансипации женщин и о том, что эти чаяния сблизили ее с феминистическими кругами, средоточием которых стало движение сенсимонистов[26]. Однако он догадывался, что причина нервного тика, пробегавшего сейчас по лицу девушки, крылась в чем-то другом. Ярость, с которой Аглаэ накинулась на забитую незнакомку, была для нее не характерна. Если она отреагировала с такой горячностью, значит, ее та сцена задела за живое. В этом было что-то личное, определенно. Но что? Валантен не мог ответить на свой вопрос. И подумал вдруг с досадой, что почти ничего не знает о прошлом Аглаэ. Подруга охотно рассказывала ему о своих победах и разочарованиях после переезда в Париж, где она с самого начала рассчитывала на артистическую карьеру, но отвечала уклончиво, если речь заходила о предшествовавшем тому периоде ее жизни и ранних годах, а о своей семье и вовсе никогда не упоминала. Валантен лишь понял из ее скупых слов, что она родилась в Шартре, однако он никогда не пытался выведать больше, поскольку боялся вызвать в ней ответное любопытство к его собственному детству, а ему не хотелось будить болезненные воспоминания.

Занятый этими беспокойными мыслями, он не заметил человека, который уже некоторое время шел за ними по пятам. Это был мужчина лет пятидесяти пяти, с седыми кустистыми бровями, угрюмым взглядом и обветренным, изрытым оспинами лицом. На нем были картуз, какие носит рабочий люд, и широкая блуза, штопаная-перештопанная, вся в заплатах. Будь Валантен повнимательнее, он наверняка увидел бы этого гражданина еще на улице Иерусалима, когда выходил с Аглаэ из Префектуры полиции несколькими часами раньше. Щербатый от оспы немолодой работяга подпирал там фонарный столб, а потом все это время следовал за ними и терпеливо ждал на набережной, пока они осматривали трупы в морге. Однако, занятый размышлениями об Аглаэ, инспектор как будто бы потерял свое хваленое полицейское чутье – он не обратил на таинственного преследователя ни малейшего внимания…

Молодым людям потребовалось всего несколько минут, чтобы добраться до расположенного чуть дальше на набережной дома Аглаэ. Из-за неприятной сцены, которая только что разыгралась на мостовой, совесть не позволила Валантену так быстро расстаться с подругой, тем более что та еще явно не оправилась от всплеска эмоций. Сейчас казалось, что девушка замкнулась в себе, как будто ей нужно было внутренне сосредоточиться, чтобы совладать с бушевавшей внутри бурей. В итоге Валантен, против своего обыкновения, предложил проводить ее до двери квартиры, на что Аглаэ неохотно согласилась.

Когда они друг за другом поднимались по узкой лестнице в неловком молчании, где-то на верхних этажах раздался бодрый топот, заставивший обоих одновременно поднять головы. Через мгновение из-за поворота прямо на них вылетел мчавшийся вниз по ступенькам стройный молодой человек в рединготе-герите[27] из серого сукна. В последний миг он успел затормозить, ухватившись обеими руками за перила, а узнав Аглаэ, сдернул шляпу, чтобы поприветствовать девушку, – и по плечам рассыпались длинные черные волосы.

– Мадемуазель Марсо! Какая приятная встреча! А я-то стучу в вашу дверь, стучу – никто не отвечает! Давеча мы с вами говорили о «Новой Элоизе»[28], вот мне и подумалось – надо бы дать вам ее почитать. А поскольку вас не оказалось дома, пришлось бежать к консьержке, чтобы книгу у нее оставить.

Высокий голос и изящная фигура молодого человека несколько сбили с толку Валантена, но в еще большее смятение его привела реакция Аглаэ, которая внезапно одарила этого женоподобного хлыща самой что ни на есть приветливой улыбкой.

– Благодарю вас, Жорж, – прощебетала она, принимая у означенного хлыща из рук томик в прелестном переплете из зеленого сафьяна. – Прочту с величайшим удовольствием!

– Вот увидите, это не просто роман о любовной страсти, но и апология возврата к природе, к более естественной жизни, свободной от давно устаревших моральных принципов. Да и язык у Руссо настолько изысканный, что это скорее волшебная музыка, а не язык, будто не читаешь, а слушаешь божественного Моцарта. Его сочинения совершенно завораживают!

Тут уж Валантен почувствовал укол ревности. Что это за Жорж такой, позволяющий себе строить глазки Аглаэ? И почему она до сих пор ни разу не упоминала об этом пижоне, чьи ужимки романтического воздыхателя могли бы вызвать раздражение, если бы его женственная повадка не превращала всю сцену в гротеск?

Плутовка Аглаэ, конечно же, не могла не догадаться, о чем сейчас думает ее спутник, потому что именно этот момент она выбрала для того, чтобы их наконец познакомить.

– Инспектор Валантен Верн из Префектуры полиции, – очаровательно взмахнула рукой бывшая актриса, указывая на него. – Валантен, позволь тебе представить Жорж Санд, мою соседку по лестничной клетке и по совместительству личного библиотекаря, чьи обязанности она взялась исполнять по доброте душевной. Смею тебя заверить, у библиотекаря этого отменный вкус.

Полицейский чуть не поперхнулся воздухом, осознав свою ошибку. Черные миндалевидные глаза, бледное лицо с тонкими чертами, малый рост, не превышающий, должно быть, четырех пье и нескольких дюймов…[29] Нужно было сразу догадаться, что перед ним женщина.

– Соседка?.. Надо же! Должен признаться, поначалу я…

– Охотно соглашусь, что моя манера одеваться может ввести в заблуждение, – перебила инспектора миниатюрная дама с веселой улыбкой. – Но для прогулок по Парижу это весьма практичное решение. И потом, мужской наряд меня молодит – в нем я выгляжу студентом-первогодком, вы не находите? В таком виде я могу исходить весь Париж вдоль и поперек, и никому в голову не придет докучать мне приставаниями или сделать замечание, что я вышла в город без сопровождающего, и отправить к домашнему очагу.

– Мадам – журналист и писатель, – пояснила Аглаэ. – Она издала свой первый роман «Роза и Бланш», написанный в соавторстве, и в конце прошлого года он имел большой успех. Жорж Санд[30] – это литературный псевдоним. На самом деле ее зовут Аврора Дюдеван.

– Ну уж не выдавайте сразу все мои секретики, – упрекнула девушку означенная особа, бросив лукавый взгляд на Валантена. – В присутствии полицейского, наделенного к тому же красотой молодого греческого бога, мне бы хотелось сохранить хоть капельку загадочности… Однако прошу меня простить, я должна вас обоих покинуть. Нужно срочно отнести статью главному редактору «Фигаро».[31] – С этими словами молодая женщина исчезла за поворотом лестницы так же стремительно, как и появилась.

Аглаэ и Валантен, оставшись одни, обменялись улыбками. Неловкость, сопровождавшая их после стычки со старьевщиками возле затора, испарилась как по волшебству.

– Весьма занятная личность, не правда ли? – прокомментировала Аглаэ. – Признайся, что на мгновение тебе захотелось вызвать ее на дуэль.

– Что за странная блажь – одеваться мужчиной! – покачал головой Валантен. – Я думал, этот позер собирается тебя соблазнить чужими речами. – И он передразнил писклявым голосом ту, кого на миг и правда принял за настоящего соперника: – «Язык у Руссо настолько изысканный, что это скорее волшебная музыка, будто не читаешь, а слушаешь Моцарта!» Да уж, признаюсь, мне в тот момент и правда дико захотелось заткнуть этому нахалу рот его же собственной шляпой!

– Батюшки святы, да ты ревнивец! – рассмеялась Аглаэ.

– Еще чего не хватало! – попытался возмутиться Валантен. – Ревнивец, я? Ничуть не бывало! Просто мне не понравилось, что ты попусту тратишь время на какого-то пижона, возомнившего тебя легкой добычей. Но раз уж наш поклонник Руссо оказался женщиной, можно вздохнуть спокойно!

– Я бы на твоем месте не расслаблялась, – подначила его Аглаэ. – Не уверена, что в добропорядочном обществе Жорж сочли бы особой, с которой уместно водить знакомство. Помимо того что она любит носить мужскую одежду, у нее есть супруг где-то в Берри и двое малолетних деток, при этом она живет в своей парижской квартире с одним журналистом, на семь лет младше ее, и без зазрения совести появляется с ним под ручку в модных кафе и партерах столичных театров.

– Что ж, бьюсь об заклад, что ты, с твоим-то обостренным чувством социального равенства, не находишь тут ни малейшего повода для упрека. И почему меня это не удивляет?..

* * *

Через полчаса Валантен расстался с подругой, чье хорошее настроение полностью восстановилось после встречи с Жорж Санд. Не успел он переступить порог, выходя из доходного дома, где Аглаэ снимала квартиру, у него за спиной в вестибюль проник обманным образом некий человек, которому удалось шмыгнуть внутрь как раз перед тем, как за инспектором закрылась тяжелая входная дверь. Это был тот самый незнакомец с щербатым от оспы лицом, незаметно следовавший за парой от улицы Иерусалима. Заметив консьержку, тотчас вышедшую из своей будки, он сдернул картуз в знак приветствия, изобразил любезную улыбку и подступил к ней:

– День добрый, матушка! Я тут привез заказанный туалетный столик, он у меня там, в двуколке. Доставка для некой Марсо, Аглаэ. Она ведь здесь живет?

Сторожиха, навострившаяся оценивать визитеров с первого взгляда, тотчас отнесла плохо одетого гражданина к разряду мелких сошек, с которыми можно не церемониться.

– Пятый этаж, налево, – проворчала она, с оскорбленным видом рассматривая перепачканные в грязи башмаки того, кто представился доставщиком. – Только когда выгрузите свой товар и вернетесь сюда с ним, не забудьте хорошенько почистить обувь у входа в дом, на соломенном коврике. Имейте в виду: я проверю, прежде чем пустить вас на лестницу.

Мужчина кивнул и проворно повернулся к выходу. Улыбка на его неприятном лице сделалась злорадно-довольной, а в голове закружилась недобрая мысль: «Я знал, что рано или поздно сумею тебя найти! Уж теперь ты свое получишь, паршивка!»

Глава 6. О мухах и волках

– Никогда не забуду тот единственный раз, когда я видел императора со слезами на глазах. Это было в Фонтенбло, в апреле тысяча восемьсот четырнадцатого, в день его первого отречения. Стригунок[32] вышел во двор замка попрощаться с гренадерами старой гвардии. Некоторые ветераны, не единожды без страха смотревшие в лицо смерти, рыдали тогда, как несмышленыши. Воистину, картина была волнительная до дрожи.

На последнем этаже Префектуры полиции, под самой крышей, в кабинете, отведенном сыщикам из Бюро темных дел, Тафик, бывший мамелюк Наполеона, делился с новыми коллегами самыми дорогими воспоминаниями о военных кампаниях. Но если Аглаэ слушала о его славном боевом прошлом с большим удовольствием, то Подвох делал вид, будто не обращает на Тафика ни малейшего внимания. И он не просто насвистывал себе под нос, считая мух на потолке, а упражнялся в ловкости – вертел между пальцами правой руки серебряную монету, лихо подбрасывая ее и перехватывая в воздухе. На самом же деле раскаявшийся жулик не упускал ни единого слова из рассказа Тафика и страшно злился оттого, что коллега восхваляет Наполеона.

– А вот меня куда больше волнуют другие слезы, – не выдержав наконец, процедил Подвох сквозь зубы. – Слезы тех матерей, чьи сыновья сложили головы на полях сражений империи. И те реки крови, которые были пролиты ради удовлетворения безмерных амбиций одного-единственного человека.

Великан грозного вида насмешливо уставился на невеличку, дерзнувшего критиковать его кумира. Эту жалкую мошку Тафик мог бы прихлопнуть ладонью, но предпочел иронично хмыкнуть:

– Может, ты считаешь, что нынешний режим получше будет? И то правда, Луи-Филипп – правитель как раз по твоей мерке. Супротив покойного императора он карлик, которому внешнюю политику диктуют державы бывшей коалиции.

При этих словах Подвох побагровел. Он встал на цыпочки, вытянувшись, словно таким образом мог увеличить свой малый рост, и смерил великана вызывающим взглядом:

– Это ты на меня, что ли, намекаешь, когда короля с карликом сравниваешь? Между прочим, чихать я хотел на Луи-Филиппа, так же как на твоего Бонапарта. Я республиканец, заруби себе на носу! Власть должна принадлежать народу, и никому больше!

Тафик, подкрутив усы, снова взглянул на него с усмешкой:

– Народу? Это что за зверь такой – народ? Никогда не встречал. Люди сражаются за сильных вождей, которые ведут их за собой, а не за химеры, рожденные воображением каких-то там философов.

– Ты говоришь о людях, которых не было при Вальми и при Жемаппе[33]. Впрочем, чужестранцу, да еще и бывшему наемнику, эти названия, должно быть, ни о чем не говорят. Именно такие невежды, как ты, и приводят на трон тиранов.

Намек на иностранное происхождение не так задел Тафика, как то, что его назвали «невеждой». В юности он получил прекрасное образование в Тифлисе[34] и не мог стерпеть, что люди менее культурные позволяют себе относиться к нему свысока. Вслед за агрессивно настроенным Подвохом, он тоже раскипятился.

– Это Наполеона ты называешь тираном, коротышка? – уточнил великан, заиграв мускулами на руках, и пару раз ударил кулаком в открытую левую ладонь.

– Именно! – не убоявшись, отозвался Подвох. – А громилы вроде тебя мне рот не заткнут. Когда они сами покорно укладываются мордой в грязь, кто угодно пройдет у них по головам.

– Э, а ну-ка, повтори, что ты сказал!

– Ты не помешаешь мне свободно и в полный голос говорить то, что я думаю! Смерть тиранам, да здравствует Республика!

Поначалу Аглаэ забавляло это состязание двух бойцовских петухов, которые, растопырив шпоры, наскакивали друг на друга, защищая каждый свой курятник. Но теперь словесная перепалка так разгорелась, что пора было их охолонуть.

– Довольно, господа! – авторитетно вмешалась она. – В этом Бюро у нас только два вождя, которым мы служим – истина и правосудие. И служить им как должно мы сможем, только если каждый из нас оставит свои политические пристрастия за дверью. – Ее голос смягчился, и девушка одарила обоих очаровательной улыбкой: – Право же, забудьте напрасные споры и пожмите друг другу руки как добрые товарищи.

Двое мужчин еще несколько секунд буравили друг друга взглядами, как фарфоровые собачки, затем Тафик первым перевел дух. Его угрюмое лицо просветлело, и он сделал три шага к Подвоху, протягивая ему руку. После недолгих колебаний Подвох все же согласился пожать раскрытую ладонь.

– Вот и славно! – подытожила Аглаэ. – К обоим вернулся здравый смысл. Зачем ссориться по пустякам? В такой маленькой бригаде, как наша, всем нужно держаться вместе и знать, что можно положиться на коллег в любой ситуации. Тут нет места раздорам.

Про себя она подумала, что Валантен поступил опрометчиво, собрав в одной команде двух задир с такими разными взглядами. Их вынужденное сосуществование в столь небольшом подразделении может обернуться большими неприятностями, если остальные потеряют бдительность.

Начальник означенной команды под названием Бюро темных дел выбрал именно этот момент, чтобы появиться на пороге. Все утро Валантен провел в собственном кабинете, анализируя скудные сведения, собранные накануне, и пытаясь составить план действий. Войдя в помещение для сотрудников, он каким-то шестым чувством сумел уловить остатки напряжения в царившей там атмосфере и бросил вопросительный взгляд на Аглаэ, но та успокоила его беззаботным пожатием плеч – мол, все уже в порядке, – так что Валантен сразу выкинул тревожную мысль из головы и поспешил поделиться с подчиненными итогом своих размышлений.

– Дело, которое нам передал префект, во многих отношениях представляется темным, – начал он, нахмурившись. – Пока что мы имеем три изувеченных трупа и ни одного внятного мотива для убийств. К примеру, никого из зарезанных не ограбили. В наши беспокойные времена, да еще на фоне этой чертовой эпидемии холеры, из-за которой у всех нервы взвинчены, народ мгновенно всполошится, если узнает, что по улицам разгуливает душегуб, убивая налево и направо без причины. Так что необходимо как можно скорее обезвредить преступника.

– А есть уверенность, что действовал один и тот же преступник? – спросил Подвох.

– У меня почти не осталось в этом сомнений после осмотра тел. Сейчас я жду подтверждения от судебного врача. Он обещал прислать официальное заключение не позднее завтрашнего дня.

– Между жертвами есть какая-то связь?

– Мы установили личность только первых двух. Оба жили скромно и незаметно в квартале Сен-Мерри. Один – студент-филолог, другой – торговец газетами. О третьей жертве пока ничего не известно, но, судя по рукам, он был рабочим или ремесленником, а поскольку его нашли в каюте бани Меннетье рядом с Порт-о-Бле, вполне может оказаться, что он жил где-то поблизости от первых двух убитых… Ах да, еще кое-что. И это, пожалуй, самое странное обстоятельство. Все трое были больны холерой на последней стадии. Иными словами, они все равно умерли бы не сегодня завтра.

– Действительно, очень странно, – задумчиво протянул Тафик.

– И согласитесь, маловероятно, что это простое совпадение. Я не верю, что преступник убивал случайным образом. Он тщательно выбирал жертвы. Возможно, среди своих знакомых.

На этот раз Валантена прервала Аглаэ, удивленная его уверенностью:

– Почему ты так решил?

– Потому что он пошел на большой риск, когда убивал в третий раз, вот что привело меня к такому выводу. Подумайте сами. Первые два преступления совершить было легче легкого. В безлюдном тупике он напал на пожилого мужчину, а затем убил студента, прикованного болезнью к постели. Но зарезать незнакомца прямо на борту плавучей бани, когда остальные каюты еще заполнены купальщиками, – это совсем другое дело. Если бы жертва закричала, сразу сбежались бы люди, и убийца оказался бы в ловушке. Так что у него был не только серьезный мотив напасть именно на этого человека, а не на кого-то другого, но и решимость, а также завидное хладнокровие.

– Весьма обоснованный вывод, патрон, – одобрил Подвох. – Так что же мы теперь будем делать?

– Как я уже сказал, терять время нельзя, поэтому разделим задачи. Ты, Подвох, отправляйся в участок седьмого округа и проверь заявления о розыске пропавших за последнее время. Если у третьей жертвы была семья, возможно, кто-то из родственников уже дал о себе знать. После этого пройдись по кабакам правого берега, от Ратуши до Королевской площади, и навостри уши. Три покойника за десять дней – местной публике есть что обсудить. Может, услышишь что-нибудь интересное в досужих разговорах. Ты, Тафик, обойди на той же территории всех прачек и портних. Нужно найти ту, которая помечает свою работу полумесяцем. Она наверняка поможет нам установить личность третьей жертвы. Чем больше мы выясним об этом любителе банных процедур, тем больше будем знать и о его убийце.

– Эй, так не пойдет! – возмутилась Аглаэ. – Это же я подсказала идею с меткой на рубашке третьей жертвы! Почему ты не поручил это задание мне?

Валантен снисходительно улыбнулся. Зная горячий нрав подруги, он и не ожидал от нее другой реакции.

– Не беспокойся, я о тебе не забыл. Мне нужно, чтобы ты наведалась на плавучую баню Меннетье и расспросила женщин, которые нашли тело. С представительницей своего пола они, скорее всего, будут более откровенны. В любом случае я уверен, что ты сумеешь выведать у них побольше, чем инспекторы из бригады «Сюрте».

– А сам ты чем займешься?

Молодой полицейский ответил не сразу. Он молчал несколько секунд, устремив взгляд в пустоту, – казалось, его мысли унеслись куда-то далеко от этого кабинета. Когда же инспектор вышел из задумчивости, его ответ прозвучал весьма загадочно:

– Я? Отправлюсь в логово к Циклопу.

* * *

Спустя час Валантен уже шагал по зловонной клоаке на правом берегу Бьевра[35], в квартале Сен-Марсо, мимо большого полуразрушенного здания красильной мастерской. Этот лабиринт из темных глухих закоулков всегда вызывал в его памяти знаменитый Двор Чудес – воровское царство при Старом режиме. И не только потому, что новое местечко пользовалось не менее дурной славой, – помимо прочего, оно тоже было похоже на уединенный островок в центре большого города. Попасть на заветный участок площадью в несколько арпанов[36] можно было разными путями, но о большинстве из них – о задних дворах, крытых галереях, подземных ходах – знали только посвященные… Публика его населяла далеко не блистательная – нищие, старьевщики, штопальщицы, торговки травяными отварами, сборщики мочи[37]. Замызганные кособокие лачуги, составлявшие здесь большую часть жилья, торчали из уличной грязи, как будто их породила и выдавила на поверхность сама земля. Воздух был отравлен едким запахом красителей и парами аммиака из-за скопления кожевенных и дубильных цехов. После смерти Викария Валантен ни разу не бывал в этой опасной для жизни и здоровья дыре, зато в те времена, когда он еще вел охоту на монстра, наведывался сюда почти каждую неделю, наряду с островом Сите и старыми бедняцкими кварталами правого берега Сены, это было одно из вероятных мест, где Викарий мог бы обустроить себе логово.

* * *

Сейчас, шагая по убогому лабиринту, молодой полицейский, одетый как аристократ, погрузился в раздумья, и, как часто – слишком часто – бывало, прежний мучитель снова проник в его мысли. Долгое время Валантен был уверен, что смерть Викария станет для него спасением, освободит от призраков прошлого. Но теперь он начинал понимать, что ошибался. Последние слова заклятого врага не давали ему покоя: «Ты стал тем, кем стал, только благодаря мне. Это я создал тебя по своему образу и подобию. Одиночество, в котором ты находишь счастье и усладу, неприятие окружающих, суровая решимость во взгляде, твердая рука, сжимающая оружие, – всем этим ты обязан мне». Трудно было это признать, но монстр сказал правду. Он пометил свою жертву каленым железом, и это клеймо удерживало Валантена в стороне от других людей, не позволяло ему ответить на любовь Аглаэ. И чтобы нести свою тяжкую ношу дальше в одиночестве, чтобы не рухнуть под этим грузом, у него не было выбора, кроме как без устали, изо всех сил сражаться со злом во всех его проявлениях, забывая о себе в этой бесконечной борьбе, из которой, как теперь было ясно, ему уже никогда не выйти невредимым.