Тригада

В дверь постучали и сразу вошли. Двое «пиджаков» — мужчина и женщина. Представились:

— Мы из внутренней безопасности Паксбанка. Мистер Грей и миссис Наварр. Внеплановая проверка.

Женщина потребовала журнал доступа, мужчина — ключи. Мы с Биллом проверили документы иотправили запрос в управление — нам ответили не сразу, но проверку подтвердили, когда служащие уже по-хозяйски обшаривали нашу документацию.

Мистер Грей захлопнул журнал и подошел ко мне.

— Мистер О'Хейли останется на посту, а вы пойдете с нами.

«Это не по протоколу. Минимум двое охранников — по одному не шастаем, строго-настрого.»

Приказ есть приказ. Я дорого платил за офицерские выкрики, но такова солдатская доля.

— Угу.

— Вот и договорились. Нам необходимо проверить систему безопасности архива.

Я вышел из служебной, Билл остался контролировать периметр. Мы спустились в архив вдоль голых стен в стальной облицовке. Три силуэта выгнулись в кривом отражении: я смотрел вперед — на габаритную дверь, впивающуюся штырями в укрепленные стены.

Я запустил ревизоров в архив. Они провели сверку системы защиты, заполнили протокол и дали мне на подпись.

Дело изначально пахло керосином. Будь я поумнее, проворнее, думай я своей отбитой сапогами головой — заметил бы: ровно в тот сраный момент отключилась основная система видеонаблюдения. Индикатор камеры в архиве потух. Билл обязан был заблокировать все двери и вызвать подкрепление. Но он в панике связался со мной по рации:

— У нас тут что-то с камерами! Ничего не понимаю!

Я выпустил проверяющих, закрыл архив. Они расспрашивали, что случилось, но я молчал как рыба.

Первый звоночек: дверь на охранном посту приоткрыта.

Второй: Билла нет на месте. Он впоследствии оправдается, что пошел проверить электрощиток.

— Б-билл?.. — позвал я, заходя.

Третий звоночек — меня огрели прикладом по затылку. Прежде чем закрыть глаза, я увидел группу вооруженных людей в масках, хлопающих бледного как смерть Билла по плечу.

Пробудился я от звона собственных наручников. Осмотрелся, дернулся, натягивая цепи. Курносая валимистанка в штатском зачитала мне протокол и спросила:

— Вы понимаете свои права?

Я сказал:

— Я н-не в-вин…

— Права. Вы понимаете? Дайте четкий ответ.

— Д-да… А-аы… — Сука. Адвокат. Ад-во-кат. — Аы… дво… к-кат.

— Разумеется. Вы получите городского юриста, но прежде я бы хотела пообщаться с вами. Вы можете не отвечать. — Следовательница развернула ко мне планшет на подставке. Я увидел стоп-кадр с камер видеонаблюдения в архиве. — Помимо показаний мистера О'Хейли, мы получили в свое распоряжение занимательные кадры.

Мой тревожный взгляд остановился на видео. Она включила запись с камеры наблюдения: я иду по коридору и открываю архив. В правом верхнем углу значились дата и время. Те самые, когда я провожал проверяющих.

Но их на кадрах не было. Запись и вовсе обрывалась посередине.

Я вспомнил наши пластичные силуэты в обшивке стен. Что же получается? Я поперся в архив один, отчего-то уверенный, что со мной двое «пиджаков». Что-то подсыпали в кофе? Смонтировали видео?

Кое-как я объяснил, что к нам нагрянула проверка. Черт, заговорил. Не стоило открывать рот без защиты, но поздно. К тому же во мне сохранялась уверенность в собственной правоте. Спросите Билла, сказал я. Билл, говорю, остался на посту, пока я показывал сотрудникам внутренней службы состояние архива.

— Вы трахаете мне мозги. — Валимистанка фыркнула. — У мистера О'Хейли иная версия: вы подорвались, будто с ума сошли, и поперлись с невидимыми друзьями на экскурсию в архив.

— Н-но…

— Вывели из строя камеры. Вот этой штуковиной. — Валимистанка со стуком швырнула на стол устройство размером со спичечный коробок. — На нем отпечатки ваших пальцев.

Я посмотрел на свои ладони, как на чужие. Кто-то, пока я находился без сознания, дал подержать улику. Вот гады.

Гады…

Меня осенило:

— Г-гады, — выдавил я.

Жестами — насколько позволяла длина цепей — объяснил, что мне внушили существование двух сотрудников. Также обрисовал, что отправил сообщение в штаб и проверку подтвердили.

— Не отправлял ты ничего, — возразила следовательница. Она наклонилась над столом, без толики жалости заглядывая мне в лицо. — А что до гадов — я скорее поверю, что Город расколется обратно на Ландарию и Валимистан и мы поработим вас, хреновы демократические шавки. Знаешь, почему такой мусор, как ты, допрашиваю я? Потому что у меня нет к тебе национальной симпатии, ублюдок.

Я с выдохом успокоился. Беспредел налицо — следовало взять себя в руки. Ничего. Закон еще восторжествует.

— А… Адвокат, — четче повторил я.

Следовательница смерила меня пронзительным взглядом и смахнула вещдоки со стола:

— Будет тебе адвокат.

* * *

— Логика у обвинения железная. — Адвокат с трехдневной щетиной поставил на железный стол кейс и сел напротив, не свежо дыхнув мне в лицо. — У вас диагностировано ПТСР, вы видите галлюцинации…

Я опустил взгляд. Оранжевые штаны мне жали, как и казенная обувь.

— С-сейчас...

— Знаю, давно не было приступов, но обвинению важнее записанный в карточке анамнез, а не ваши слова. Без обиняков.

Я поднял ладони. Что вы, какие обиды. Нет у меня больше такого чувства — в унитаз слили и все, за что я воевал, и меня в придачу к остальному дерьму.

— Ш-ш-ш…

— Какие шансы? Вещдоки против вас, ваш напарник пострадал, а вы подкуплены…

Видимо, шок отразился на морде — юрист выкатил аргумент:

— Да, они нашли ваши деньги. — Он показал мне распечатку пополнения моего счета — очередная липа. — Преступники сознались, что подкупили охранника: тот вырубил сигнализацию и камеры, а затем отвлек напарника. Ситуация — бесперспективняк.

Я бы и за час не выговорил последнее слово.

Помотал головой. Ложь. Подкинули бабло, навели тень на плетень… Билл запутался и предал меня. Гад наслал иллюзию или отравил с помощью кофе. Подставили. Плевать, что говорят — я ведь знаю, что не сошел с ума.

— Мой вам совет, — заключил, вставая, правозащитник, — чистосердечное признание подкупит присяжных. Расскажите о нелегкой доле ветерана войны, о маленькой пенсии, о том, как все херово и несправедливо. Вы знаете, на что давить.

— Я н-не…

— Не виновен. Знаю. Все вы так говорите. — Адвокат усмехнулся. — Со мной вы можете быть откровенны. Я вас не осуждаю — нужда, она, знаете ли, способна даже из ангела все дерьмо вытрясти.

Он попрощался и собрался уходить, а ко мне двинулись надзиратели — сопроводить обратно в камеру. Я окликнул адвоката и попросил о помощи. У мистера Купера, брюзгливого соседа, были ключи от моего дома. Хоть он и недолюбливал Джекса, особенно его охриплый лай, в помощи не отказал бы. Пару раз в день заходить и кормить пса — посильная задачка. Я как-то следил за его черепахой, и мы поладили. С черепахой, не с соседом. Но у последнего превосходная память на собственные долги.

— Как скажете, меня не затруднит. — Адвокат бросил это на ходу, и меня вывели из комнаты для встреч.

Вернулся в камеру. В изоляторе я сидел с молчаливым воришкой лет двадцати — вечно ковырялся в зубах и цыкал; бритым валимистанцем Рахилом, подозреваемым в убийстве с отягчающими; и с каким-то Уличным Псом по кличке Сиват. Сивату, татуированному с головы до пят, ни до кого дела не было. Меня называли просто Мундиром. Спасибо, что не Мудилой. Грозный у Пса был видок — как у итишского божества: даже в белках чернела краска. Воришка при нем забывал и про зубы, и про все остальное.

Рахил ненавидел меня. Грозился «зарезать как свинопса», как только нас переведут в тюрьму. В СИЗО его сдерживала робкая надежда на помилование — он рецидивист, убийство могло зайти последним гвоздем в крышку его гроба.

Режим вышколил мое расписание. Тюремный график напоминал армейский, и я быстро втянулся. Единственную боль приносили мысли о Джексе. На расстоянии чувствовалась его тоска. Бедный мальчик. Мне нельзя в тюрьму — старый пес должен умереть мирно, на моих руках, а не от сбитого соседом рациона питания.

Образ Джекса придавал сил бороться с системой.

Слушание назначили на пятое сентября — оставалось ровно три недели. Я делал надрезы на столе для пикника во время коротких прогулок, чтобы мотивировать себя.

Оставив ровную насечку, подставил лицо ветру. Пахнуло водорослями — где-то в восемнадцати милях от тюрьмы плескался океан. Рукой подать.

— Эй, Мундир, отойдем? — на меня выдохнули куревом.

Рахил. Глядя ему в глаза, я не решался что-либо сказать — не хотел давать еще одного повода для жестоких стебов.

— Зенки свои закатай, — добавил он. — Не собираюсь тебя лупить. Пока что.

Бегло оценил обстановку: надзиратели, контролирующие площадку, и те, что с винтовками на башнях, внимания на нас не обращали. Я поднялся и молча пошел следом.

В углу, где нас удачно скрывал столб прожектора, меня вжали в бетонную стену. Из закоулка вышли еще трое валимистанцев грозного вида. Поодаль шатался наш сосед-вор. Рахил покровительствовал ему, но взамен на шефство парня таскали за собой и черт-те как издевались. Они хотели замести и меня — но свою честь я не продам.

Я не шевелился.

— Сегодня отдашь мне десерт с ужина, — заявил Рахил.

Понял. Он пытался сделать из меня раба. Тюремные понятия.

— М-м, — неопределенно промычал я.

Валимистанцы участливо переглянулись. Смуглая шея Рахила стала кирпичной:

— Это как понимать? Да или нет?

— М-м…

— Слышь, шелуха, ничего не попутал? — тот заводился: братва начинала посмеиваться. Он стукнул кулаком в стену, обдав потоком воздуха ухо. — К десерту прибавляются носки.

У меня приподнялась бровь. Честно не понял, что к чему.

— Жрать его носки будешь, Рахил? — хрюкнул один из мужиков, и даже вор покашлял в кулак, давя смешок.

— Нет! Этот штопаный петух будет мне стирать их!

Братва рассмеялась. Я тоже улыбнулся, но эту слабость быстро «исцелили» болевым спазмом. Рахил ударил меня в живот раза три, смахнул пот со своей бритой башки и, схватив за затылок, прошипел на ухо:

— Юморист, да? Давай-ка я тебя научу дисциплине, если твоя армия не справилась…

Я мог разбить его голову как арбуз. Ботинком. Мне доводилось делать это — ломать челюсти берцами. Я бы вышиб желание меня подстегивать даже мягкими казенными кроссовками. Но нельзя. Нельзя.

Образ пожилого пса, спящего на коврике в прихожей, заставил разжать кулаки и послушно принимать удары. Фантомный запах псины и дешевого корма, пропитавший засаленный дом, коснулся разбитого в кровь носа. Валимистанцы — мои главные враги — пинали меня по бокам, яйцам, ребрам, а я терпел, чтобы восстановить справедливость перед бессовестным судом.

Я хотел, чтобы меня оставили в покое. Глупая была затея — пытаться влиться в общество. Я не создан для этого.

— А ну культяпки подобрали и шуруйте, пока я вас на валимистанскую мозаику не разобрал!

Кровь застилала глаза: я пытался оттереть ее, чтобы хоть что-то увидеть. Завязалась потасовка. Кто-то вступился за меня и раскидал ссыкливую братву ссыкливого Рахила. Они напали толпой. А кто-то в одиночку размазал их по стенке.

Сворой собак они грызлись — даже задели меня, и я откатился в сторону. Мимо протопали, бранясь на тарабарщине. Когда пыль улеглась, я поднялся, цепляясь за татуированную руку Сивата.

— Давай, Мундир, подымайся… — сокамерник озирался: не засек ли кто мордобой. — Нехер посреди дня разлеживаться. Сегодня на смене Поехавший. Этот шизик мне палец на ноге сломал — типа случайно створкой прищемил, показалось ему, что сбежать пытаюсь.

— С-спасибо, — почти не заикаясь, сказал я.

— Мы за одну страну воевали. — Сиват вытер кровь с разбитой брови. — Третья экспедиционная.

Он показал наколку на предплечье: среди голых баб теснилась синяя, выцветшая — волна, накрывающая винтовку, и надпись на ленте: КМПЛ. Корпус морской пехоты Ландарии.

По правилам мне бы представиться в ответ, но я не торопился выкладывать главную слабость. Мало ли, что этому Сивату нужно. Вдруг он не только патриот, но и вымогатель. Мне нечего ему предложить — ничьей сучкой я не буду.

Но Сиват чихал на военный этикет:

— Иди в медсанчасть. Поваляйся там, пока не устаканится. Думаю, ишаки, — так уничижительно называли валимистанцев, — не угомонятся.

— М-м?

— Будет замес, короче. Я ж тебя выгородил. Ландарец за ландарца — красная линия для махача на расовой почве. И это в СИЗО! Да при строгаче тише сидят, клянусь сиськами богини.

Я отказался прятаться в медблоке. Раз уж я — первая домино, падать буду со всеми.

Перед отбоем легли по койкам. Сиват — сверху; я не видел его, только слышал голос:

— Тебя за пособничество грабителям замели?

Я посопел.

— Да знаю, что не виновен. — Он замолчал на пару минут, потом свесился вниз и резко спросил: — Погоди, а ты не на Паксмана работал?

— Н-на н-него.

— Нихера ж себе совпадение! Он любимчика босса содержит. Не в испорченном смысле — просто Гарм нашему Хозяину как сын. Остальные из банды этого парнишку по дуге обходят. Да и правильно — он больной. Паксман нанял Уличных Псов для расплаты по замуте с оружейным трафиком, и Гарм у банкира в коллекторах ходил. — Черные глаза мыльно блеснули. — Босс рыжего Пса как от сердца отрывал, но тот с приветом — ему самое то, бабки из честного народа выбивать. Да и долг Хозяина почти уплачен. Надеюсь, выйду и застану Гарма свободным от лапищ Паксмана.

Его рассказ слился для меня в единую линию. Так я и уснул, не зная, чем закончилось дело для Гарма. Ночью воспаленный разум задело осколками — адские вопли, кто-то выдирает себе глаза, кто-то сигает с крыши, а за мной гоняется гад, вынуждая повеситься.

Он размахивает простыней, как лассо:

«В тюрьме тебе не выжить».

Говорит:

«Надевай галстук, сынок».

Через два дня конфликт с валимистанцами вспыхнул, и Сивата закололи. Я так и не узнал, за что его упекли.

Меня рядом не было. После завтрака начальник тюрьмы вызвал меня к себе. Тяжеловесный кабинет — дубовая мебель, полотна в металлических рамках, видавший виды диван — и тучный мужчина, промокавший потную шею платком.

— Заключенный А-триста-один! — Начальник махнул надзирателям, чтобы вышли за дверь. — Присаживайся, я тебя ждал.

Я неуверенно шагнул на тертый ковер, присел на стул, расставил ноги и уставился на служащего в ожидании.

— Ну и осанка — сразу видно, воевал! — Он неловко посмеялся: заметно нервничал. — Не буду ходить вокруг да около. Видишь ли, произошла судебная ошибка. В деле появились новые улики, и обвинения с тебя сняты. Да, такое случается. Не поверишь — у меня был случай…

* * *

Зачем я живу?

На гражданке я как пятое колесо телеге. На военке — списанный в тираж. Не нужен нигде и никому, кроме Джекса.

С этими мыслями я свернул со своей лужайки и направился к дому соседа. Шурша шинами, уехало такси. Хотел сначала поблагодарить за то, что Джекса выгуливал, и заплатить за труды. Мне выплатили моральную компенсацию за липовую отсидку — в конверте, ну да черт с ним.

Смутило, что сосед давно не проверял почту: ящик переполнился письмами и буклетами. С неясным предчувствием постучался — никто не вышел. Тогда я вложил побольше силы в стук. Отозвалась миссис Стивенсон с соседнего участка — в тот момент она поливала растения из шланга:

— О, ты вернулся, мой мальчик! Счастье какое! — Она широко улыбнулась малиновыми губами.

— А м-мистер… К-купер? — коряво спросил я.

— Ой, ты же не знаешь! — всплеснула руками соседка, окатив забор струей воды. — Мистера Купера недели две назад госпитализировали. Что-то с поджелудочной, я не вдавалась в подробности…

Я не дослушал — побежал к своему дому. Две недели. Джекс, он же…

Взял секунду для выдоха, перебрал ключи, открыл нужным дверь.

Меня едва не сбило с ног удушливым трупным смрадом. Пес ждал меня на коврике в прихожей.

Не дождался.

МАНЬЯК

Меня завели в комнату и сказали поиграть, пока мама решает вопрос.

Я сидел в углу и качался. Вперед-назад. Время от времени заходили огромные люди: они шевелили губами, спрашивали, долго ли я собираюсь торчать здесь, как загнанный кролик, и что со мной не так. Но их голоса сливались в плотный гул. Я не мог разобрать слова. Слишком шумно.

Мама сломала наше главное правило, когда привела меня в новый дом. Здесь все было неправильным. Грохот бильярдных шаров бил прямо по барабанным перепонкам. Вонь немытых тел, кислой рвоты и табачного дыма душила. Сердце работало на пределе. Ребра сдавливало.

Весь вечер я выкладывал в ровную шеренгу мертвых мух с подоконника. Их было тридцать четыре. Мама не вернулась ни на следующий, ни через день. Тело перестало подавать сигналы. Я смотрел в одну точку и качался, чтобы задать себе хоть какой-то ритм. Тик-тик, тик-тик. Я никак не мог сделать «так». «Так» — это завершение ритма, а мой цикл оборвался. Мама — недостающий элемент. Я знал: если досчитать до тысячи, она обязательно придет. Триста сорок один. Триста сорок два.

Громкие мужчины приносили еду. Кетчуп на кусках пиццы пах ржавым железом, банка содовой открывалась с таким звуком, будто металл скребет по мозгу, а бургеры казались склизкими комьями грязи. Мой желудок отказывался принимать пищу. Пьяные взрослые смотрели на меня как на сломанную игрушку в чулане — тянули пальцы с черной каймой под ногтями, пытались ткнуть, но тут же отдергивали руку.

Я смотрел на стык плинтуса, лишь бы не видеть их лиц, и качался. У нас с мамой абсолютно одинаковая родинка на животе. Один и тот же размер, один и тот же цвет. Мы связаны. Она должна прийти и замкнуть цепь.

Я мысленно отсчитывал секунды. Девятьсот девяносто восемь. Девятьсот девяносто девять. Если я досчитаю до тысячи, а она не появится, череп просто лопнет от шума. Мне придется разбежаться и со всей силы удариться головой о стену.

Тысяча.

— А ну убрались отсюда, псы паршивые! — заорал только что вошедший. — Это вам зоопарк, что ли? Пошли вон!

— Есть, босс.

— И выпроводите шлюх, ради всего сущего. В доме сопляк, мать вашу!

— Поняли, приберемся.

Громкие люди исчезли. Новый человек вычистил мое пространство от хаоса, но тут же стал его переменной. От этого внутри все болезненно сжалось — новая вводная, непредсказуемая угроза. Тот, кто мне помог, был ростом почти с меня, но с большой тяжелой головой. Карлик с тонкими линиями усиков и плешивой шевелюрой не стал подходить близко. Он оставил между нами почтительное расстояние и спросил:

— Чем тебя кормила Хлоя?

Я не остановил маятник, но процессор в голове запустил обработку вопроса. Набравшись решимости, ответил в пол, не глядя в его сторону:

— Я ел мак-энд-чиз.

— А чем запивал?

— Простой водой.

— Ловлю на слове.

Он ушел где-то на час, а вернулся с тарелкой макарон с сыром и стаканом воды со льдом. Впервые принесенная пища не воспринималась как токсичная масса. Она пахла понятными углеводами и плавленым сыром. Биологическая потребность перекрыла системный сбой. Я сам не заметил, как остановил маятник и потянулся к еде.

— Ты проголодался, да, пацан? — карлик поставил поднос на столик и отошел. — Тебе надо сесть, чтобы поесть.

Ощутил пустоту в желудке и сухость во рту. Я вспомнил, что почти не пил и совсем не ел, а нужду справлял в горшок в дальнем углу. Заметил, что от меня несет потом, и ужаснулся. Я потерял контроль и свою дисциплину.

Нужно восстановить базовые функции. По широкой дуге, бросая косые взгляды, я прокрался мимо карлика и сел за стол. Но едва пальцы коснулись вилки, я отшвырнул прибор, словно меня ударило током. Схватился за запястье, уставившись на скрюченную кисть как на чужую.

Холодно. Холодно. Гладко. Опасно.

— Что-то не так? — карлик подошел ближе. — Зачем швыряешься вилкой?

— Она не… — панически дыша, выдавил я. — Непредсказуемая.

— Что?

— Текстура неожиданная. Я не знаю эту вещь. Я беру в руки только предметы из дома. Мама знает правило.

— Ясно. Так тебя тревожит, если ты хватаешься за что-то новое?

Я кивнул, неотрывно глядя на хромированный блеск прибора, лежавшего на полу. Даже голод не пересиливал страх.

— Подожди здесь. — Карлик вышел за дверь.

Через некоторое время он вернулся и положил рядом с тарелкой пару красных кожаных перчаток.

— Твоя мать оставила их как-то, когда заходила к нам. Дорогие.

Мама? Значит, они из дома. Это слово сработало как код доступа. Я взял пару и понюхал их — пахло новенькой кожей. Натянув перчатки, посмотрел на свои руки. Мои пальцы вытянулись, ладони стали непомерно большими. Плотная ткань пролегла между мной и миром, создав надежный барьер. Я сжал и разжал кулаки. Мне это подошло.

Карлик, по прозвищу Хозяин, босс банды Уличных Псов, улыбнулся, блеснув золотыми коронками. Он приходил строго по расписанию каждый день всю неделю, пока я не усвоил новые алгоритмы и не вышел из комнаты самостоятельно. Впоследствии Псы повсюду таскали меня с собой: я сидел в машине, соблюдал правила и не нарушал их периметр, когда они брали на дело.

Мать так и не объявилась. Она была моим базовым алгоритмом, гарантом стабильности и единственной женщиной, которая знала, как со мной обращаться. Хлоя наверняка скучала по мне, где бы ни находилась, пусть мне и не до конца ясен концепт скуки по кому-то, а не от чего-то.

Когда материны перчатки начали жать, зафиксировал факт: я вскормлен бандитами. Они давали мне еду и понятные инструкции. Я функционировал как их инструмент — вопросов не задавал, брался за любую работу. Справедливый обмен.

Но не все решения Хозяина я признавал рациональными. Он занял приличную сумму через теневую схему Паксбанка, чтобы отладить трафик оружия с анклавами Росского Союза. Генри Паксман, глава банка, не гнушающийся преступными связями, сделал скидку на процент. Взамен на сброс цены Хозяин обязался выписать Пса на трехлетнее служение Паксману.

Генри требовался исполнитель, которого чужая паника не собьет с задачи. Он решил, что я идеально подхожу.

Хозяин не сразу согласился на мою кандидатуру. Он знал, что Паксман ненадежен, а я — самый точный инструмент в его банде. Отдать меня в коллекторскую службу — все равно что забивать микроскопом гвозди. Мне, в сущности, было плевать, где работать, я просто ненавидел перемены. Но расклад прозрачен: Хозяин загнан в угол. Сплоховать перед спонсором нельзя, а отдавать еще более ценный актив невыгодно. Три года — это всего тысяча девяносто пять суток. Конечная величина. Хозяину нужны деньги, а я идеально подхожу под оффер. Я вызвался сам.

Хозяин приставил ко мне старого Пса Фенрира. Ожог на пол-лица поставил крест на его социальных связях и сдвинул на нижний уровень пищевой цепи. Получив увечье, Фенрир загасил в себе амбиции, как сломанный механизм, который больше не пытается работать на полных оборотах. Отсутствие внешних раздражителей и служение мизерным целям. Очень удобный, предсказуемый напарник.

Я легко встроился в систему Паксмана. Он не любит выскочек, а у меня нет опции «рисоваться» или доказывать свое превосходство. Думаю, Паксман знал, что я отлично функционирую в жестких рамках, и почему-то побаивался, что однажды я взбунтуюсь, но он ошибался в расчетах. Бунт мне несвойственен, я следую правилам.

Так было всегда.

Только мои правила замыкаются не на Паксмане, а на Хозяине. Как только названному отцу поступит угроза, я просто ее устраню.

— Задумались о чем-то? — спросил Фенрир, растворяя ложечкой сахар в чае. Рядом лежал круассан «Джойдэй» с вишневой начинкой. — Хотите?

Я отказался.

— Правильно, дрянь та еще. — Фенрир вскрыл упаковку зубами и откусил от выпечки. — Их завозят каждый понедельник, а кроме меня никто не жрет. Вот этот конкретный круассан я вижу третий день подряд. Если б не вакуумная упаковка, засох бы.

— Это не вакуум, — поспорил я.

— Что?

— В упаковке — воздух. Инертный газ, если точнее. Так что это не вакуум. Индивидуальная пачка, чтобы повысить узнаваемость бренда. — Я припал поясницей к столешнице и подул на кофе. — «Джойдэй» поставляет Паксбанку свою продукцию в качестве рекламы. Пичкает пальмовым маслом офисных клерков, чтобы холестериновые бляшки закупоривали просвет их сосудов. А затем они подыхают от инфаркта миокарда, и освобождается место для нового клерка. Обычный конвейер.

Фенрир изогнул бровь:

— Что же в этом плохого? Все естественно.

— Ты про смерть или про маркетинг?

— И про то, и про это. — Фенрир откусил от круассана. — «Джойдэй» расширяется, чтобы обеспечить больше рабочих мест для бедствующих вдов. Знаешь, сколько их после войны развелось? Как собак нерезаных. Они запаковывают круассаны в эти «не-вакуумные» упаковки, — он сделал кавычки пальцами, — чтобы такие, как я, давились ими, даже если невмоготу, а такие, как вы, меня поучали.