Тригада

Я жив, пока держу язык за зубами. Не глупый — знаю, что в лучшем случае над моими доводами посмеются, а в худшем найдут в канаве с перерезанным горлом.

Полотно украсило мою детскую комнату, в которую я вернулся спустя двадцать лет. Маман не осудила меня, но ее фирменная фриттата потеряла в соли. То ли так проявлялось ее недовольство беспутным сынишкой, то ли я потерял вкус к жизни.

Железная леди, моя матушка. Жизнь закалила нас обоих, нагибала до предела, пока мы не воспряли духом так, что все ахнули. И снова упадок. Из аристократичного периода мамуля переняла только бокал шампанского по утрам — правда, «Клико» сменилось на «Киркланд». Но бывало и хуже.

В разы хуже.

* * *

— Ты, шлюха, с кем ты трахалась, пока муж на войне? — судя по звукам, отец наотмашь ударил мать по лицу. — Отвечай!

От шлепка я проснулся. Окончательно — от ее нечеловеческого воя.

Нет. Я и не засыпал — лежал в кровати и прикидывался, что сплю. Когда отец возвращался домой, мама укладывала меня, накрывала по самые плечи и целовала в висок, приговаривая: «не открывай глаза». Что бы ни случилось. Иначе придет Дуэнде, маленький гном, испугает до смерти.

— Дуэнде, уходи! — шепнул я. — Мне надо выручить маму!

Дуэнде не отвечал.

— Тогда помоги мне!

— Я никому… я ни с кем… — рыдала матушка. — Милый, пожалуйста, не надо, ты делаешь мне больно… А-а!

— Буду ломать тебе по пальцу за каждую ложь! Поняла, с-сука? — раздался хруст, и меня оглушил мамин вопль. — Говори только правду!

Она горько заплакала.

— Все, я смотрю! — не выдержал я.

Набрался решимости и выпучился во все глаза. Первые секунды рвано дышал, вглядываясь во тьму. Сердце колотилось — будто пташка, попавшая в силок. Ничего.

Мамуля и правда лгунья. Нет никакого Дуэнде.

Зато есть настоящий монстр. Он там, за приоткрытой дверью. Я босиком прокрался к щели и высунул нос.

Папа стоял спиной к моей комнате, мать — перед ним на коленях. Они притихли; только что-то постоянно цокало — словно капли по железяке. Отец молчал, но предупредительно держал руку на голове матери. Ее черные волосы змеенышами вились между его пальцев.

Цок-цок-цок. Она давилась.

Ноги приросли к полу. Я заметил, что у отца приспущены штаны, белела задница. Он странно запрокидывал голову, дышал, как после пробежки. Влажное чмоканье заполнило мой мир, убив всю сказку напрочь.

Крадучись, я вернулся в постель, лег под одеяло и трясся до утра.

Дуэнде напугал меня.

* * *

Эпизод из детства приснился — фрагмент, заметенный под пыльный ковер воспоминаний. Да ладно, скажете: многие дети подлавливали родителей на сексе. Не все живут в хоромах, верно?

Соглашусь.

Но не у всех этих детей мать сосала отцу, который только что сломал ей два пальца. Как-то не романтично. И какую мужскую модель он мне навязывал?

Впрочем, женщины тоже неприятно удивляли. Взять хоть бхаватку с оливковой кожей — не уродина, а одевается дурно. Белый халат и противогаз. А потом парализует и насильно обращает в гада. Вот так свидание. Верните мои деньги.

Я грезил наяву. Глаза открыты, а я разглядывал инструменты, которые возникали в «латексных» руках, затмевая LED-светило. Глазные яблоки жгло огнем. Я ничего не ощущал, но каждую гребаную секунду тревожился: вот сейчас чувствительность вернется — и я свихнусь от боли.

В отражении лампы частично видел себя. Смотрел в собственные «гонсалевские глазки» с покрасневшими белками, вслушивался в происходящее. Инструменты заходили в черепную коробку с чавкающим звуком. Цок-чвяк.

Какой противный звук. Как у насильного минета отцу-тирану.

ПУТАНА

— Кофе будешь?

— М-м.

— Как знаешь. — Билл прихлебнул из бумажного стаканчика. — Сегодня у головного офиса какая-то акция, прислали бесплатные напитки с пончиками.

Комплиментарным кофе я сегодня напился, а сладкое не ем. Держу себя в форме. Я бы поддержал разговор с Биллом, но я не лучший собеседник. Он научился понимать: короткое «м-м» — «нет», протяжное — «да». На этом все.

Билл — хороший мужик, не напирает. С остальными охранниками ходит в боулинг или в стрип-клуб — с теми, кто жен не боится. Я самоустранялся. Поначалу звали и меня, а потом поняли, что бесполезно. Перестали.

Я до сих пор не мог поверить, что меня взяли на работу. И не абы куда — в центральное отделение Паксбанка. Рискнул — и вот, как вышло. Нельзя позволять себе костенеть.

Взглянул на экраны, потом на наручные часы. До конца смены оставался час.

В дверь постучали и сразу вошли. Двое «пиджаков» — мужчина и женщина. Представились:

— Мы из внутренней безопасности Паксбанка. Мистер Грей и миссис Наварр. Внеплановая проверка.

Женщина потребовала журнал доступа, мужчина — ключи. Мы с Биллом проверили документы и отправили запрос в управление — нам ответили не сразу, но проверку подтвердили, когда служащие уже по-хозяйски обшаривали нашу документацию.

Мистер Грей захлопнул журнал и подошел ко мне.

— Мистер О'Хейли останется на посту, а вы пойдете с нами.

«Это не по протоколу. Минимум двое охранников — по одному не шастаем, строго-настрого.»

Приказ есть приказ. Я дорого платил за офицерские выкрики, но такова солдатская доля.

— Угу.

— Вот и договорились. Нам необходимо проверить систему безопасности архива.

Я вышел из служебной, Билл остался контролировать периметр. Мы спустились в архив вдоль голых стен в стальной облицовке. Три силуэта выгнулись в кривом отражении: я смотрел вперед — на габаритную дверь, впивающуюся штырями в укрепленные стены.

Я запустил ревизоров в архив. Они провели сверку системы защиты, заполнили протокол и дали мне на подпись.

Дело изначально пахло керосином. Будь я поумнее, проворнее, думай я своей отбитой сапогами головой — заметил бы: ровно в тот сраный момент отключилась основная система видеонаблюдения. Индикатор камеры в архиве потух. Билл обязан был заблокировать все двери и вызвать подкрепление. Но он в панике связался со мной по рации:

— У нас тут что-то с камерами! Ничего не понимаю!

Я выпустил проверяющих, закрыл архив. Они расспрашивали, что случилось, но я молчал как рыба.

Первый звоночек: дверь на охранном посту приоткрыта.

Второй: Билла нет на месте. Он впоследствии оправдается, что пошел проверить электрощиток.

— Б-билл?.. — позвал я, заходя.

Третий звоночек — меня огрели прикладом по затылку. Прежде чем закрыть глаза, я увидел группу вооруженных людей в масках, хлопающих бледного как смерть Билла по плечу.

Пробудился я от звона собственных наручников. Осмотрелся, дернулся, натягивая цепи. Курносая валимистанка в штатском зачитала мне протокол и спросила:

— Вы понимаете свои права?

Я сказал:

— Я н-не в-вин…

— Права. Вы понимаете? Дайте четкий ответ.

— Д-да… А-аы… — Сука. Адвокат. Ад-во-кат. — Аы… дво… к-кат.

— Разумеется. Вы получите городского юриста, но прежде я бы хотела пообщаться с вами. Вы можете не отвечать. — Следовательница развернула ко мне планшет на подставке. Я увидел стоп-кадр с камер видеонаблюдения в архиве. — Помимо показаний мистера О'Хейли, мы получили в свое распоряжение занимательные кадры.

Мой тревожный взгляд остановился на видео. Она включила запись с камеры наблюдения: я иду по коридору и открываю архив. В правом верхнем углу значились дата и время. Те самые, когда я провожал проверяющих.

Но их на кадрах не было. Запись и вовсе обрывалась посередине.

Я вспомнил наши пластичные силуэты в обшивке стен. Что же получается? Я поперся в архив один, отчего-то уверенный, что со мной двое «пиджаков». Что-то подсыпали в кофе? Смонтировали видео?

Кое-как я объяснил, что к нам нагрянула проверка. Черт, заговорил. Не стоило открывать рот без защиты, но поздно. К тому же во мне сохранялась уверенность в собственной правоте. Спросите Билла, сказал я. Билл, говорю, остался на посту, пока я показывал сотрудникам внутренней службы состояние архива.

— Вы трахаете мне мозги. — Валимистанка фыркнула. — У мистера О'Хейли иная версия: вы подорвались, будто с ума сошли, и поперлись с невидимыми друзьями на экскурсию в архив.

— Н-но…

— Вывели из строя камеры. Вот этой штуковиной. — Валимистанка со стуком швырнула на стол устройство размером со спичечный коробок. — На нем отпечатки ваших пальцев.

Я посмотрел на свои ладони, как на чужие. Кто-то, пока я находился без сознания, дал подержать улику. Вот гады.

Гады…

Меня осенило:

— Г-гады, — выдавил я.

Жестами — насколько позволяла длина цепей — объяснил, что мне внушили существование двух сотрудников. Также обрисовал, что отправил сообщение в штаб и проверку подтвердили.

— Не отправлял ты ничего, — возразила следовательница. Она наклонилась над столом, без толики жалости заглядывая мне в лицо. — А что до гадов — я скорее поверю, что Город расколется обратно на Ландарию и Валимистан и мы поработим вас, хреновы демократические шавки. Знаешь, почему такой мусор, как ты, допрашиваю я? Потому что у меня нет к тебе национальной симпатии, ублюдок.

Я с выдохом успокоился. Беспредел налицо — следовало взять себя в руки. Ничего. Закон еще восторжествует.

— А… Адвокат, — четче повторил я.

Следовательница смерила меня пронзительным взглядом и смахнула вещдоки со стола:

— Будет тебе адвокат.

* * *

— Логика у обвинения железная. — Адвокат с трехдневной щетиной поставил на железный стол кейс и сел напротив, не свежо дыхнув мне в лицо. — У вас диагностировано ПТСР, вы видите галлюцинации…

Я опустил взгляд. Оранжевые штаны мне жали, как и казенная обувь.

— С-сейчас...

— Знаю, давно не было приступов, но обвинению важнее записанный в карточке анамнез, а не ваши слова. Без обиняков.

Я поднял ладони. Что вы, какие обиды. Нет у меня больше такого чувства — в унитаз слили и все, за что я воевал, и меня в придачу к остальному дерьму.

— Ш-ш-ш…

— Какие шансы? Вещдоки против вас, ваш напарник пострадал, а вы подкуплены…

Видимо, шок отразился на морде — юрист выкатил аргумент:

— Да, они нашли ваши деньги. — Он показал мне распечатку пополнения моего счета — очередная липа. — Преступники сознались, что подкупили охранника: тот вырубил сигнализацию и камеры, а затем отвлек напарника. Ситуация — бесперспективняк.

Я бы и за час не выговорил последнее слово.

Помотал головой. Ложь. Подкинули бабло, навели тень на плетень… Билл запутался и предал меня. Гад наслал иллюзию или отравил с помощью кофе. Подставили. Плевать, что говорят — я ведь знаю, что не сошел с ума.

— Мой вам совет, — заключил, вставая, правозащитник, — чистосердечное признание подкупит присяжных. Расскажите о нелегкой доле ветерана войны, о маленькой пенсии, о том, как все херово и несправедливо. Вы знаете, на что давить.

— Я н-не…

— Не виновен. Знаю. Все вы так говорите. — Адвокат усмехнулся. — Со мной вы можете быть откровенны. Я вас не осуждаю — нужда, она, знаете ли, способна даже из ангела все дерьмо вытрясти.

Он попрощался и собрался уходить, а ко мне двинулись надзиратели — сопроводить обратно в камеру. Я окликнул адвоката и попросил о помощи. У мистера Купера, брюзгливого соседа, были ключи от моего дома. Хоть он и недолюбливал Джекса, особенно его охриплый лай, в помощи не отказал бы. Пару раз в день заходить и кормить пса — посильная задачка. Я как-то следил за его черепахой, и мы поладили. С черепахой, не с соседом. Но у последнего превосходная память на собственные долги.

— Как скажете, меня не затруднит. — Адвокат бросил это на ходу, и меня вывели из комнаты для встреч.

Вернулся в камеру. В изоляторе я сидел с молчаливым воришкой лет двадцати — вечно ковырялся в зубах и цыкал; бритым валимистанцем Рахилом, подозреваемым в убийстве с отягчающими; и с каким-то Уличным Псом по кличке Сиват. Сивату, татуированному с головы до пят, ни до кого дела не было. Меня называли просто Мундиром. Спасибо, что не Мудилой. Грозный у Пса был видок — как у итишского божества: даже в белках чернела краска. Воришка при нем забывал и про зубы, и про все остальное.

Рахил ненавидел меня. Грозился «зарезать как свинопса», как только нас переведут в тюрьму. В СИЗО его сдерживала робкая надежда на помилование — он рецидивист, убийство могло зайти последним гвоздем в крышку его гроба.

Режим вышколил мое расписание. Тюремный график напоминал армейский, и я быстро втянулся. Единственную боль приносили мысли о Джексе. На расстоянии чувствовалась его тоска. Бедный мальчик. Мне нельзя в тюрьму — старый пес должен умереть мирно, на моих руках, а не от сбитого соседом рациона питания.

Образ Джекса придавал сил бороться с системой.

Слушание назначили на пятое сентября — оставалось ровно три недели. Я делал надрезы на столе для пикника во время коротких прогулок, чтобы мотивировать себя.

Оставив ровную насечку, подставил лицо ветру. Пахнуло водорослями — где-то в восемнадцати милях от тюрьмы плескался океан. Рукой подать.

— Эй, Мундир, отойдем? — на меня выдохнули куревом.

Рахил. Глядя ему в глаза, я не решался что-либо сказать — не хотел давать еще одного повода для жестоких стебов.

— Зенки свои закатай, — добавил он. — Не собираюсь тебя лупить. Пока что.

Бегло оценил обстановку: надзиратели, контролирующие площадку, и те, что с винтовками на башнях, внимания на нас не обращали. Я поднялся и молча пошел следом.

В углу, где нас удачно скрывал столб прожектора, меня вжали в бетонную стену. Из закоулка вышли еще трое валимистанцев грозного вида. Поодаль шатался наш сосед-вор. Рахил покровительствовал ему, но взамен на шефство парня таскали за собой и черт-те как издевались. Они хотели замести и меня — но свою честь я не продам.

Я не шевелился.

— Сегодня отдашь мне десерт с ужина, — заявил Рахил.

Понял. Он пытался сделать из меня раба. Тюремные понятия.

— М-м, — неопределенно промычал я.

Валимистанцы участливо переглянулись. Смуглая шея Рахила стала кирпичной:

— Это как понимать? Да или нет?

— М-м…

— Слышь, шелуха, ничего не попутал? — тот заводился: братва начинала посмеиваться. Он стукнул кулаком в стену, обдав потоком воздуха ухо. — К десерту прибавляются носки.

У меня приподнялась бровь. Честно не понял, что к чему.

— Жрать его носки будешь, Рахил? — хрюкнул один из мужиков, и даже вор покашлял в кулак, давя смешок.

— Нет! Этот штопаный петух будет мне стирать их!

Братва рассмеялась. Я тоже улыбнулся, но эту слабость быстро «исцелили» болевым спазмом. Рахил ударил меня в живот раза три, смахнул пот со своей бритой башки и, схватив за затылок, прошипел на ухо:

— Юморист, да? Давай-ка я тебя научу дисциплине, если твоя армия не справилась…

Я мог разбить его голову как арбуз. Ботинком. Мне доводилось делать это — ломать челюсти берцами. Я бы вышиб желание меня подстегивать даже мягкими казенными кроссовками. Но нельзя. Нельзя.

Образ пожилого пса, спящего на коврике в прихожей, заставил разжать кулаки и послушно принимать удары. Фантомный запах псины и дешевого корма, пропитавший засаленный дом, коснулся разбитого в кровь носа. Валимистанцы — мои главные враги — пинали меня по бокам, яйцам, ребрам, а я терпел, чтобы восстановить справедливость перед бессовестным судом.

Я хотел, чтобы меня оставили в покое. Глупая была затея — пытаться влиться в общество. Я не создан для этого.

— А ну культяпки подобрали и шуруйте, пока я вас на валимистанскую мозаику не разобрал!

Кровь застилала глаза: я пытался оттереть ее, чтобы хоть что-то увидеть. Завязалась потасовка. Кто-то вступился за меня и раскидал ссыкливую братву ссыкливого Рахила. Они напали толпой. А кто-то в одиночку размазал их по стенке.

Сворой собак они грызлись — даже задели меня, и я откатился в сторону. Мимо протопали, бранясь на тарабарщине. Когда пыль улеглась, я поднялся, цепляясь за татуированную руку Сивата.

— Давай, Мундир, подымайся… — сокамерник озирался: не засек ли кто мордобой. — Нехер посреди дня разлеживаться. Сегодня на смене Поехавший. Этот шизик мне палец на ноге сломал — типа случайно створкой прищемил, показалось ему, что сбежать пытаюсь.

— С-спасибо, — почти не заикаясь, сказал я.

— Мы за одну страну воевали. — Сиват вытер кровь с разбитой брови. — Третья экспедиционная.

Он показал наколку на предплечье: среди голых баб теснилась синяя, выцветшая — волна, накрывающая винтовку, и надпись на ленте: КМПЛ. Корпус морской пехоты Ландарии.

По правилам мне бы представиться в ответ, но я не торопился выкладывать главную слабость. Мало ли, что этому Сивату нужно. Вдруг он не только патриот, но и вымогатель. Мне нечего ему предложить — ничьей сучкой я не буду.

Но Сиват чихал на военный этикет:

— Иди в медсанчасть. Поваляйся там, пока не устаканится. Думаю, ишаки, — так уничижительно называли валимистанцев, — не угомонятся.

— М-м?

— Будет замес, короче. Я ж тебя выгородил. Ландарец за ландарца — красная линия для махача на расовой почве. И это в СИЗО! Да при строгаче тише сидят, клянусь сиськами богини.

Я отказался прятаться в медблоке. Раз уж я — первая домино, падать буду со всеми.

Перед отбоем легли по койкам. Сиват — сверху; я не видел его, только слышал голос:

— Тебя за пособничество грабителям замели?

Я посопел.

— Да знаю, что не виновен. — Он замолчал на пару минут, потом свесился вниз и резко спросил: — Погоди, а ты не на Паксмана работал?

— Н-на н-него.

— Нихера ж себе совпадение! Он любимчика босса содержит. Не в испорченном смысле — просто Гарм нашему Хозяину как сын. Остальные из банды этого парнишку по дуге обходят. Да и правильно — он больной. Паксман нанял Уличных Псов для расплаты по замуте с оружейным трафиком, и Гарм у банкира в коллекторах ходил. — Черные глаза мыльно блеснули. — Босс рыжего Пса как от сердца отрывал, но тот с приветом — ему самое то, бабки из честного народа выбивать. Да и долг Хозяина почти уплачен. Надеюсь, выйду и застану Гарма свободным от лапищ Паксмана.

Его рассказ слился для меня в единую линию. Так я и уснул, не зная, чем закончилось дело для Гарма. Ночью воспаленный разум задело осколками — адские вопли, кто-то выдирает себе глаза, кто-то сигает с крыши, а за мной гоняется гад, вынуждая повеситься.

Он размахивает простыней, как лассо:

«В тюрьме тебе не выжить».

Говорит:

«Надевай галстук, сынок».

Через два дня конфликт с валимистанцами вспыхнул, и Сивата закололи. Я так и не узнал, за что его упекли.

Меня рядом не было. После завтрака начальник тюрьмы вызвал меня к себе. Тяжеловесный кабинет — дубовая мебель, полотна в металлических рамках, видавший виды диван — и тучный мужчина, промокавший потную шею платком.

— Заключенный А-триста-один! — Начальник махнул надзирателям, чтобы вышли за дверь. — Присаживайся, я тебя ждал.

Я неуверенно шагнул на тертый ковер, присел на стул, расставил ноги и уставился на служащего в ожидании.

— Ну и осанка — сразу видно, воевал! — Он неловко посмеялся: заметно нервничал. — Не буду ходить вокруг да около. Видишь ли, произошла судебная ошибка. В деле появились новые улики, и обвинения с тебя сняты. Да, такое случается. Не поверишь — у меня был случай…

* * *

Зачем я живу?

На гражданке я как пятое колесо телеге. На военке — списанный в тираж. Не нужен нигде и никому, кроме Джекса.

С этими мыслями я свернул со своей лужайки и направился к дому соседа. Шурша шинами, уехало такси. Хотел сначала поблагодарить за то, что Джекса выгуливал, и заплатить за труды. Мне выплатили моральную компенсацию за липовую отсидку — в конверте, ну да черт с ним.

Смутило, что сосед давно не проверял почту: ящик переполнился письмами и буклетами. С неясным предчувствием постучался — никто не вышел. Тогда я вложил побольше силы в стук. Отозвалась миссис Стивенсон с соседнего участка — в тот момент она поливала растения из шланга:

— О, ты вернулся, мой мальчик! Счастье какое! — Она широко улыбнулась малиновыми губами.

— А м-мистер… К-купер? — коряво спросил я.

— Ой, ты же не знаешь! — всплеснула руками соседка, окатив забор струей воды. — Мистера Купера недели две назад госпитализировали. Что-то с поджелудочной, я не вдавалась в подробности…

Я не дослушал — побежал к своему дому. Две недели. Джекс, он же…

Взял секунду для выдоха, перебрал ключи, открыл нужным дверь.

Меня едва не сбило с ног удушливым трупным смрадом. Пес ждал меня на коврике в прихожей.

Не дождался.

МАНЬЯК

Меня завели в комнату и сказали поиграть, пока мама решает вопрос.

Я сидел в углу и качался. Вперед-назад. Время от времени заходили огромные люди: они шевелили губами, спрашивали, долго ли я собираюсь торчать здесь, как загнанный кролик, и что со мной не так. Но их голоса сливались в плотный гул. Я не мог разобрать слова. Слишком шумно.

Мама сломала наше главное правило, когда привела меня в новый дом. Здесь все было неправильным. Грохот бильярдных шаров бил прямо по барабанным перепонкам. Вонь немытых тел, кислой рвоты и табачного дыма душила. Сердце работало на пределе. Ребра сдавливало.

Весь вечер я выкладывал в ровную шеренгу мертвых мух с подоконника. Их было тридцать четыре. Мама не вернулась ни на следующий, ни через день. Тело перестало подавать сигналы. Я смотрел в одну точку и качался, чтобы задать себе хоть какой-то ритм. Тик-тик, тик-тик. Я никак не мог сделать «так». «Так» — это завершение ритма, а мой цикл оборвался. Мама — недостающий элемент. Я знал: если досчитать до тысячи, она обязательно придет. Триста сорок один. Триста сорок два.

Громкие мужчины приносили еду. Кетчуп на кусках пиццы пах ржавым железом, банка содовой открывалась с таким звуком, будто металл скребет по мозгу, а бургеры казались склизкими комьями грязи. Мой желудок отказывался принимать пищу. Пьяные взрослые смотрели на меня как на сломанную игрушку в чулане — тянули пальцы с черной каймой под ногтями, пытались ткнуть, но тут же отдергивали руку.

Я смотрел на стык плинтуса, лишь бы не видеть их лиц, и качался. У нас с мамой абсолютно одинаковая родинка на животе. Один и тот же размер, один и тот же цвет. Мы связаны. Она должна прийти и замкнуть цепь.

Я мысленно отсчитывал секунды. Девятьсот девяносто восемь. Девятьсот девяносто девять. Если я досчитаю до тысячи, а она не появится, череп просто лопнет от шума. Мне придется разбежаться и со всей силы удариться головой о стену.

Тысяча.

— А ну убрались отсюда, псы паршивые! — заорал только что вошедший. — Это вам зоопарк, что ли? Пошли вон!

— Есть, босс.

— И выпроводите шлюх, ради всего сущего. В доме сопляк, мать вашу!

— Поняли, приберемся.

Громкие люди исчезли. Новый человек вычистил мое пространство от хаоса, но тут же стал его переменной. От этого внутри все болезненно сжалось — новая вводная, непредсказуемая угроза. Тот, кто мне помог, был ростом почти с меня, но с большой тяжелой головой. Карлик с тонкими линиями усиков и плешивой шевелюрой не стал подходить близко. Он оставил между нами почтительное расстояние и спросил:

— Чем тебя кормила Хлоя?

Я не остановил маятник, но процессор в голове запустил обработку вопроса. Набравшись решимости, ответил в пол, не глядя в его сторону:

— Я ел мак-энд-чиз.

— А чем запивал?

— Простой водой.

— Ловлю на слове.

Он ушел где-то на час, а вернулся с тарелкой макарон с сыром и стаканом воды со льдом. Впервые принесенная пища не воспринималась как токсичная масса. Она пахла понятными углеводами и плавленым сыром. Биологическая потребность перекрыла системный сбой. Я сам не заметил, как остановил маятник и потянулся к еде.