Там, где кончается берег

Уходя, Коротков, Митина и Мулнер, который больше не мог терпеть этих ненормальных, наблюдали за тем, как члены общины с яростными криками изгоняют через ворота в Ад индусского врача-шарлатана, обещавшего обучить людей искусству сна в Чистилище. Сектанты грубо толкнули несчастного в проем каменной арки, и тот с диким воплем мгновенно растворился в непроницаемой черноте стены.

Глава 7. Вечные стены разума

Коротков смотрел на сгорбленную спину китайца Чжэна, который уже катил свой первый валун к строящейся арке, и в его памяти вдруг отчетливо, до боли вспыхнул транспарант из красного кумача. Этот транспарант висел на фасаде Института математики в Москве, прямо над парадным входом, и Коротков видел его каждый день на протяжении последних пятнадцати лет.

«Учение Маркса всесильно, потому что оно верно», — гласили золотые буквы, выведенные аккуратным трафаретом под портретом вождя. В прошлой, земной жизни Виктор Михайлович никогда не задумывался над этим лозунгом, воспринимая его как неизбежный и пресный элемент советского пейзажа, вроде асфальта, очередей или телефонных будок.

И только здесь, на безнадежном каменистом берегу Чистилища, Коротков вдруг осознал весь страшный, извращенный смысл этой фразы.

Учение марксизма о коллективном сознании, о базисе и надстройке, о человеке как о «винтике» трудового процесса действительно оказалось всесильным. Но не потому, что оно отражало истинное устройство Вселенной — Вселенная Чистилища как раз плевала на земной материализм. Оно было всесильным, потому что человеческий разум, даже лишившись биологического тела, оставался неизменным. Люди вроде Чжэна или сектантов Спиридона физически не могли существовать без идеологического загона, без коллективного ярма и понятной структуры. Они сами делали земные учения «верными», добровольно воспроизводя классовое общество, иерархию и каторжную трудовую повинность даже в загробной вечности. Маркс и Ленин оказались правы не в физике мира, а в диагнозе человеческой слабости: раб подсознательно мечтает не о чистой свободе, а о понятной работе и твердой руке хозяина.

Коротков грустно констатировал про себя, что люди, даже лишившись земных тел, времени и физических потребностей, все равно продолжают строить тюрьмы в собственной голове. Они добровольно возводят стены, ищут виноватых, изгоняют несогласных и цепляются за иллюзию структуры — всё что угодно, лишь бы не оставаться один на один с пугающей, абсолютной свободой Чистилища и необходимостью сделать главный, самостоятельный выбор своей вечной жизни.

Удары валунов друг о друга и фанатичное пение общины «Непредрешенности» окончательно стихли позади, поглощенные плотным, глухим воздухом побережья. Серое ртутное море по левую руку по-прежнему стояло застывшим зеркалом. Колоссальная стена справа тянулась в бесконечность, отмечая их путь черными провалами пустых ворот.

Они шли втроем. Впереди уверенно шагал Дадли Мулнер, насвистывая какой-то грязный австралийский мотивчик. Коротков шел чуть позади, бережно держа за руку Елену Митину.

Ее ладонь не была теплой — в этом мире вообще не существовало температур, — но это прикосновение дарило Виктору Михайловичу странную, спасительную плотность. Математик ловил себя на мысли, что его прежняя жизнь в Москве 1977 года, растраченные четыре тысячи рублей, Академия Наук, Лёля, ради которой он перешагнул черту закона, и даже роковой грузовик в Калуге — всё это превратилось в далекие, блеклые формулы. Настоящей была только эта девушка из 1912 года, идущая рядом с ним сквозь вечный полдень.

— Куда мы идем, Виктор? — тихо спросила Елена, поворачивая к нему свое бледное, утонченное лицо. — На восток? Но ведь берег бесконечен. Рано или поздно мы наткнемся на другую общину или на таких же одиночек, как сеньор Антуан.

Коротков остановился и посмотрел на свинцовую гладь воды.

— Наука Стэплтона и Добинского мертва, Елена. Но в одном они были правы — линейная логика здесь бессильна. Пространство не имеет значения. Японец Акира шел сто лет вдоль берега и сошел с ума от пустоты. Китаец Чжэн испугался свободы и стал рабом Спиридона. Но свобода — это не пустота. Это отсутствие навязанных стен.

— Эй, философы! — Мулнер обернулся, ухмыляясь своей хищной, звериной улыбкой. — Вы как хотите, а я, пожалуй, пришел. Мне надоело топтать эту чертову гальку. На Земле я брал от жизни всё и ни перед кем не отчитывался. А здесь я даже не могу получить хорошую зуботычину.

Австралийский убийца остановился напротив очередного черного проема в каменной стене. Оттуда, из непроглядной глубины Ада, не доносилось ни звука, но Мулнер смотрел туда с явным азартом.

— Спиридон думал, что я ошибка системы, — хмыкнул Дадли. — А я думаю, что система просто дала мне перекур. Там, за стеной, меня наверняка ждут черти с раскаленными сковородками. Что ж, по крайней мере, там будет весело. Бывайте, умники.

Мулнер небрежно салютовал двумя пальцами и, не колеблясь ни секунды, шагнул в темноту ворот. Черная бездна поглотила его мгновенно, без всплеска, без эха. Словно человека и не было.

Коротков и Митина остались одни на бескрайнем сером берегу.

Виктор Михайлович медленно подошел к самой кромке ртутной воды и посмотрел вниз. Гладкая, мертвая поверхность моря впервые за все время не просто стояла безликой массой, а глухо отразила их силуэты. Но в этом отражении они были одеты не в безликие белые робы. Коротков увидел себя в своем старом драповом пальто, а Елену — в изящном петербургском платье, и между их пальцами не было ворованного, грязного золота Академии Наук. Там было только чистое, не скованное земным страхом тепло. Отражение качнулось и растаяло, снова сменившись свинцовой гладью.

Елена повернулась к нему. Ее огромные грустные глаза смотрели прямо в его душу — глубоко, беззащитно и одновременно с пугающей силой. Она указала тонкой рукой на темную стену, где только что исчез Мулнер, а затем на бесконечный, пустой горизонт.

— Он ушел в свои персональные мучения, Виктор, — тихо произнесла она, и ее голос прозвучал отчетливее прежнего. — А Спиридон остался строить свою персональную тюрьму. Все они притащили сюда свои земные цепи. Скажи мне, математик… Всесильно ли твое собственное учение? Что теперь верно для твоей души?

Коротков посмотрел на циклопическую стену Чистилища, утыканную черными пастями ворот — вечный памятник человеческому страху. Затем перевел взгляд на Елену. Логика, формулы, марксистские догмы и материализм, которыми его пичкали сорок пять лет, окончательно рассыпались в прах. Осталась только голая, звенящая истина.

— Мое прежнее учение было мертвым, Лёля… Елена, — ответил Коротков, и от звука его голоса по застывшему ртутному морю впервые пробежала легкая, живая рябь. — Земные вожди врали. Всесильно лишь то учение, которое способно разрушить стены внутри нас самих. Ад — это не чернота в стене. И Рай — это не остров за океаном. Ад и Рай — это то, что мы сотворили со своим разумом. Они все остались в Аду, даже не перешагнув порог ворот, потому что испугались чистой свободы.

Он сделал шаг вперед и впервые за всю вечность крепко, до хруста зажал ее ладонь в своей.