Там, где кончается берег

Слова рыцаря оборвал тяжелый, прерывистый шорох гальки со стороны моря.

Из серого марева, шатаясь и спотыкаясь, вышла человеческая фигура. Это был мужчина-азиат, его белая роба была изодрана в клочья, словно он продирался сквозь невидимый колючий кустарник, хотя на его бледном теле не было ни единой царапины или капли крови. Его лицо выражало такую степень эмоционального выгорания, безумия и экзистенциального ужаса, какую Коротков не видел на Земле даже у смертельно больных или приговоренных к расстрелу.

— Акира… — негромко произнес Хартли, мгновенно подобравшись и приподнимаясь на локтях. — Ты вернулся. Сколько же тебя не было? Века два?

Японец остановился, его пустые, остекленевшие глаза скользнули по сидящим, не задерживаясь ни на ком. — Я шел с девятнадцатого века, — его голос прозвучал как шелест сухой соломы на ветру. — Сто земных лет. Двести лет. Тысячу. Там ничего нет. Вообще ничего. Только серая вода, серое небо и твое собственное сознание, которое жрет тебя изнутри. Пространство не кончается, оно издевается. Я перенес самые страшные мучения — мучения абсолютным, звенящим ничем. Мой разум сгнил. Мои воспоминания стерлись. Я забыл имя своей матери и лицо своей жены.

Акира медленно повернулся лицом к темной каменной стене, его худые руки крупно дрожали. — Теперь Ад для меня кажется избавлением и милостью. Там есть хотя бы огонь. Там есть крики грешников. Там есть боль. Там есть хоть что-то живое, осязаемое, кроме этой проклятой, удушающей тишины Чистилища.

Никто не стал его останавливать — ни рыцарь, ни шулер, ни крестьянин. Под молчаливыми, тяжелыми взглядами Короткова и остальных японец Акира медленным, но абсолютно твердым шагом направился к ближайшему черному проему в стене. Он переступил невидимую черту ворот и мгновенно, беззвучно растворился в абсолютной, непроницаемой темноте, оставив Чистилище навсегда.

Коротков смотрел вслед ушедшему в бездну, и внутри него, советского ученого и атеиста, медленно, в страшных муках рождалось новое мировоззрение: Чистилище — это не место физического наказания. Это гигантское зеркало, в котором человеческая душа обречена вечно созерцать собственную, ничем не прикрытую пустоту.

Глава 4. Община "Непредрешённости"

Они сидели вчетвером — средневековый крестоносец, американский ковбой-шулер, китайский крестьянин и советский математик. В Чистилище по-прежнему царил нерушимый, мертвенный полдень, похожий на застывшую в янтаре вечность. Время не двигалось, но сознание Короткова продолжало фиксировать события, выстраивая их в странную, условную хронологию. Уход японца Акиры оставил в воздухе тяжелое, невидимое облако безысходности, которое, казалось, давило на плечи сильнее земной гравитации.

— Вот так они и уходят, — нарушил молчание Хартли, лениво перебирая невидимые карты своими тонкими пальцами. — Один за другим. Те, у кого внутри слишком много пороха и слишком мало терпения. Знаешь, математик, на Диком Западе я видел парней, которые сходили с ума от золотой лихорадки. Но здешняя лихорадка пустоты — штука куда более злая.

— Он просто не имел веры, — глухо отозвался Антуан Шабо, не отрывая взгляда от ртутной воды. — Без щита веры человеческий разум на этом берегу уподобляется крепости без стен. Рано или поздно пустота берет её осадой.

— Вера тут ни при чем, — хмуро ответил Коротков, обхватив руками колени. — Это чистая психология изоляции. Человек — существо социальное и деятельное. Полное отсутствие раздражителей, сенсорная депривация — любой мозг в таких условиях начнет пожирать сам себя. Дело не в грехах, а в физиологии сознания.

Тишину их спора прервал новый звук — мягкий, ритмичный шорох шагов по сухой гальке. Со стороны востока шла женщина.

Она двигалась на удивление уверенно, совсем не так, как большинство потерянных, спотыкающихся душ на этом побережье. Ее ярко-рыжие волосы, не знавшие законов земной гравитации и ветра, неподвижным, застывшим пламенем обрамляли бледное, строгое лицо. Белая роба сидела на ней как безупречно скроенное пуританское платье.

Женщина остановилась прямо перед их группой. Ее взгляд, внимательный, холодный и пронзительный, остановился на Короткове и Чжэне.

— Приветствую вас, заблудшие братья, — произнесла она, и в ее беззвучном голосе послышался фанатичный, звенящий металл. — Меня зовут Сара Клойс. Я пришла из Салема, из самого конца семнадцатого века земного безумия и судов над ведьмами. Я иду на запад, чтобы нести весть тем, кто еще способен слышать и не окончательно превратился в соляной столп.

— О, мисс Сара, — Хартли шутливо приподнял руку, имитируя приветствие шляпой. — Какими судьбами в нашем тихом казино? Опять будете звать честных грешников в свое каменное гнездо на востоке?

— Я зову их в общину «Непредрешенности», шулер, — отрезала Сара, даже не взглянув на американца. Она полностью сосредоточилась на Короткове. — Вы сидите здесь и ждете знамений, которых никогда не будет. Вы пытаетесь измерить ногами море, которое бесконечно, или трусливо шагаете в пасть дьявола, как тот несчастный азиат, что только что прошел мимо меня. Но есть третий путь. На востоке мы создали место, где души объединились. Мы приносим благословенное разнообразие и спасение в эту мертвую вечность. Мы строим то, что освободит нас. Вы двое — я вижу это по вашим робам — новоприбывшие. Ваша память еще хранит тепло земной жизни, ваши умы еще не выжжены веками бездействия. Пойдемте со мной. В общине вы найдете цель.

Китаец Чжэн медленно поднялся с камней. В его узких глазах, уставших от созерцания ртутной воды, вспыхнул робкий, почти детский огонек надежды. На своей родине он всю жизнь был частью коллектива, коммуны, подчинялся железной логике общего труда и партийных директив. Пустота и абсолютное одиночество Чистилища пугали его больше всего на свете.

— Я пойду с тобой, женщина, — тихо сказал Чжэн, отряхивая робу. — Без работы и людей душа человека засыхает, как забытый на солнце рис. Мне нужно дело. Мне нужны те, кто думает так же, как я.

Сара удовлетворенно кивнула и перевела взгляд на Короткова: — А ты, человек из века машин и формул? Что выберешь ты? Будешь сидеть здесь, пока галька под твоими ногами не сотрется в пыль?

Коротков тоже поднялся, медленно одернув белую ткань. Рациональный ум советского ученого отчаянно протестовал против любых религиозных или квазирелигиозных общин — в СССР он наслушался лекций по научному атеизму и прекрасно знал, как действуют сектанты, баптисты и свидетели Иеговы. Но с другой стороны, оставаться здесь, рядом с циничным Хартли и погруженным в средневековый анабиоз Шабо, означало подписать себе приговор. Опыт с морем наглядно показал, что в одиночку этот мир не одолеть.

— Хорошо, гражданка Клойс, — сухо и официально произнес Коротков, по привычке поправляя несуществующие очки на переносице. — Я составлю вам компанию и посмотрю на вашу общину. В конце концов, социологический эксперимент и наблюдение за формированием социальных связей в условиях загробного мира — это хоть какое-то разнообразие. Посмотрим, что за утопию вы там построили.

Хартли лишь покачал сферической колодой карт в воздухе, а Шабо даже не повернул головы. Для них, проживших здесь века, любые перемещения новичков казались лишь временной суетой бабочек-однодневок перед лицом застывшего бесконечного времени.

Они двинулись вдоль темной каменной стены на восток. Пространство здесь ничем не отличалось от прежнего, но через некоторое расстояние, которое Коротков уже принципиально не пытался измерять шагами, из серого марева впереди показалась еще одна фигура, идущая им навстречу. Это была молодая девушка, хрупкая, с тонкими, изящными чертами лица и темными волосами, собранными в аккуратный, строгий пучок.

Коротков остановился как вкопанный, едва не споткнувшись о крупный булыжник. Его дыхание, которое он теперь имитировал лишь по многолетней земной привычке, со свистом перехватило. Внутренности сжались в тугой, ледяной узел.

— Лёля?.. — едва слышно прошептал он, чувствуя, как мир вокруг него зашатался. — Господи… Лёля, это ты?

Перед ним стояла Елена. Те же огромные, чуть навыкате, грустные глаза, та же капризная линия губ, тот же легкий, сводящий его с ума поворот головы, ради которого он в Калуге пошел на должностное преступление, растрату и, в конечном счете, под колеса грузовика. Сердце, казалось, готово было разорвать грудную клетку, если бы оно продолжало биться.

Девушка остановилась и удивленно, с легким испугом посмотрела на него. — Вы ошибаетесь, сударь, — мягко, певуче произнесла она, и ее безупречный выговор нес в себе характерные, давно забытые интонации петроградской интеллигенции. — Я не Лёля. Меня зовут Елена, это верно. Елена Митина. Я скончалась от скоротечной чахотки в Санкт-Петербурге в тысяча девятьсот двенадцатом году. Мы не могли быть знакомы.

Коротков сделал шаг назад, хватаясь обеими руками за голову. Новая, сокрушительная волна скепсиса, ужаса и отчаяния захлестнула его сознание. «Это точно бред! Это стопроцентная агония! — закричал его внутренний голос. — Мой умирающий в калужской больнице мозг просто компилирует остатки воспоминаний, подсовывая мне образы! Эта чертова аномалия Чистилища подстраивается под мои мысли! Сначала авария, теперь она… Это не загробный мир, это предсмертные судороги Виктора Короткова!»

Сара Клойс шагнула между ними и строго, осуждающе посмотрела на взволнованного математика: — Успокой свой мятежный разум, брат Виктор. В Чистилище многие души кажутся похожими друг на друга, ибо все мы слеплены из одной земной памяти и одной глины. Или, быть может, это великая милость Господня явила тебе это лицо как утешение и знак? Елена идет с нами. Она тоже не нашла покоя среди одиночек и ищет ответы в нашей общине.

Елена Митина робко, сочувственно улыбнулась Короткову. В ее чистом взгляде не было той хищной, требовательной и эгоистичной страсти, которую излучала его земная любовница Лёля, но в нем крылось нечто куда более глубокое — тихое, понимающее и спасительное сострадание.

Коротков медленно опустил руки от головы, выравнивая дыхание. Реально это было или это была лишь проекция его угасающего мозга, но образ Лёли, пусть даже под именем Елены Митиной из тринадцатого года, пробудил в нем первое сильное, настоящее человеческое чувство с момента катастрофы. Ледяное отчаяние и сухая математическая логика отступили, уступая место чему-то живому.

— Простите меня, Елена, — тихо и искренне сказал он, заглядывая в ее глаза. — Вы абсолютно правы. Я обознался. Мое прошлое еще слишком сильно держит меня за горло. Но я искренне рад, что вы пойдете с нами.

— Ничего страшного, Виктор, — так же тихо ответила девушка, делая шаг к нему. — Здесь у всех нас осталась незавершенная земная повесть. Пойдемте. Вместе идти не так страшно.

Они двинулись дальше вчетвером, оставляя позади бесконечное побережье потерянных одиноких душ. Они направлялись туда, на восток, где люди пытались построить свой собственный суррогат смысла посреди великой и пугающей пустоты вечности.

Глава 5. Вавилонские мудрецы

Они шли вперед, и монотонный пейзаж побережья казался застывшим кадром старой киноленты. Однако внутри этой мертвой статики происходило нечто удивительное для Виктора Михайловича: он разговаривал с Еленой Митиной.

Слушая ее неторопливый, певучий рассказ о жизни в предреволюционном Петербурге — о туманных вечерах на Васильевском острове, о хрусте колес конных экипажей по первому пушистому снегу, о гимназических балах и спорах вокруг стихов Блока, — Коротков ловил себя на мысли, что впервые за всё время пребывания в этом сером мире он не думает о растраченных деньгах, об аварии или о бесконечности моря. Голос Елены, лишенный земных интонаций кокетства и капризов, нес в себе редкую, чистую симпатию. В душе старого математика, очерствевшей от формул и позднего бытового греха, пробуждалось сильное, глубокое чувство, кардинально отличавшееся от прежнего удушающего отчаяния.

— Вы так красиво говорите о зиме, Елена, — негромко произнес Коротков, глядя под ноги на серую гальку. — А я ловлю себя на мысли, что почти забыл, как пахнет морозный воздух. Здесь ведь нет запахов. И холода нет. Есть только… геометрия пространства.

— Это потому, Виктор, что мы пытаемся помнить умом, а нужно помнить сердцем, — мягко ответила девушка, чуть повернув к нему голову. — Ум на этом берегу быстро опускает руки. Он видит, что привычные законы не работают, и начинает сходить с ума. А сердце помнит не законы, оно помнит чувства.

Их разговор был прерван наткнувшейся на них странной парой. Посреди серой гальки, прямо у подножия циклопической стены, сидели двое мужчин в грязных белых робах. Вокруг них не было никаких приборов, бумаг или карандашей, но они вели себя так, словно находились в самом разгаре сложнейшего, судьбоносного лабораторного эксперимента. Один из них то и дело вскакивал, размахивал руками и что-то беззвучно артикулировал, а второй, насупившись, чертил пальцем круги на песке.

— Говорите! Ну же, быстрее, произнесите любое многосложное слово! — воскликнул первый из них, заметив приближающуюся группу и буквально подбегая к Короткову. Его глаза горели фанатичным, полубезумным блеском. — Произнесите «синхрофазотрон», «электрификация» или хотя бы «достопочтенный»! Нам нужны новые фонетические маркеры!

— Перестаньте, Стэпл — это бессмысленно, — раздраженно осадил его второй, плотный мужчина с высоким лбом и глубокими залысинами. — Ваша лингвистика буксует там, где нарушены фундаментальные законы термодинамики. Мы имеем дело с физическим феноменом, а не с филологическим.

Сара Клойс строго нахмурилась и сделала шаг вперед: — Артур, Матеуш, вы снова терзаете новоприбывших своими мертвыми земными мыслями? Вам мало веков, проведенных за этими бесплодными спорами?

Коротков шагнул вперед, инстинктивно заслоняя собой Елену от безумного взгляда лингвиста. — Я Виктор Михайлович Коротков, старший научный сотрудник Института математики Академии Наук. А вы, как я вижу, коллеги? Земные ученые?

Мужчины мгновенно оживились, словно хищники, почуявшие добычу. Лингвист Стэплтон, преподававший при жизни в Оксфорде начала двадцатого века, мертвой хваткой вцепился в рукав робы Короткова.

— Коллега! Какое счастье! Математик! — затараторил он. — Поймите, мы бьемся над величайшей загадкой. Мы общаемся здесь без звуковых волн! Вы ведь заметили? Ваша гортань неподвижна, мои барабанные перепонки не колеблются, но мы идеально, до мельчайших оттенков понимаем друг друга. Я заставляю людей из разных эпох — римлян, средневековых крестьян, американских индейцев — произносить специфические, узкие термины их времени. И знаете что? Нет никакого перевода в голове! Это прямое перетекание смыслов. Я утверждаю, что это пространство — чистый праязык, довавилонское информационное плато, где человеческое сознание обнажено и избавлено от условностей знаков и звуков!

— Ерунда, Артур, чистейшая гуманитарная чушь, — раздраженно отмахнулся физик Добинский, известный польский ученый тридцатых годов, поднимаясь на ноги и отряхивая робу. — Язык — это лишь следствие, надстройка. Посмотрите на море, Коротков! Вы ведь математик, вы должны мыслить системно. Эта жидкость не имеет плотности, она не испаряется под этим вечным зенитом, она не подчиняется законам гравитации и приливов. Я утверждаю, что это Чистилище — вовсе не мистическое пространство из религиозных книжек. Это колоссальная, стабильная пространственно-временная аномалия! Некий изолированный «кусок» довавилонского физического мира, макроскопический изолят, куда затягивает остаточную электромагнитную энергию человеческого сознания после биологической смерти. А невозможность дойти до начала моря или уйти вглубь суши объясняется просто: геометрия этой аномалии такова, что пространство здесь замкнуто и сворачивается само в себя при любой попытке линейного перемещения.

Коротков, чей разум годами оперировал строгими, выверенными математическими моделями, слушал их с растущим раздражением. Земной материализм ученых, пытающихся с помощью примитивного опыта без инструментов объяснить посмертную метафизику, выглядел в этом месте жалко и нелепо.

— Вы совершаете фундаментальную ошибку, господа, — сухо и твердо отрезал Коротков, убирая руку Стэплтона со своего рукава. — Ваша теория пространственно-временного сдвига и электромагнитного изолята рассыпается при первой же попытке строгого анализа. Если бы это была чисто физическая аномалия, пусть даже с измененной топологией, перемещение в ней не могло бы полностью отключить биологические функции человеческого организма. У нас бы по-прежнему выделялись ферменты, клеткам требовался бы кислород, происходил бы распад тканей. Мы бы чувствовали если не голод, то хотя бы механический износ суставов.

Добинский прищурился, скрестив руки на грудной клетке: — И как же вы, марксистский выкормыш из советской Академии, объясните это? Неужели поверите в ангелов с трубами?

— Ни в коем случае, — холодно парировал Коротков. — Но я вижу факты. Общий поток течения времени на Земле продолжается — мы с Чжэном зафиксировали приход людей из более поздних лет, вектор времени направлен строго вперед. Но здесь времени нет — есть лишь фиксация событий нашим сознанием. Вы пытаетесь измерить бесконечность линейкой, которой у вас к тому же нет. Ваши «исследования», Добинский, ваши «фонетические маркеры», Стэплтон — это не наука. Это лишь ваша личная трусливая попытка спрятаться от очевидного факта: земной материализм здесь мертв. Вы создали себе иллюзию лаборатории, потому что признать существование души для вас страшнее, чем сидеть в вечной аномалии.

Добинский гневно всплеснул руками, его лицо покраснело от возмущения, а Стэплтон брезгливо отвернулся, бормоча что-то о невежестве современных ученых.

— Вы просто закостенелый догматик, Коротков! — в сердцах крикнул польский физик, снова опускаясь на колени к своим кругам на гальке. — Мы продолжали наши опыты до вас и будем продолжать после! Мы найдем физический выход из этого тупика, найдем формулу этого пространства!

— Ищите, — тихо сказал Коротков, чувствуя укол искренней жалости. — Только помните, что формулу бесконечности нельзя написать на песке.

Он повернулся к ним спиной. Ученые отказывались слушать любые доводы, добровольно заперев себя в клетке псевдонаучного фанатизма, превратив свое Чистилище в бесконечный, бесплодный симпозиум.

— Пойдемте, — тихо сказала Елена Митина, мягко коснувшись его пальцев своей прохладной ладонью. — Им не нужны ответы, Виктор. Им нужен их собственный, безопасный лабиринт из терминов. Они защищаются от вечности параграфами.

Группа двинулась дальше на восток, оставляя позади двух безумных мудрецов. Коротков шел, чувствуя, как внутри него крепнет понимание: разум человека — это самая упрямая вещь во Вселенной, способная отрицать даже очевидность собственного посмертия, лишь бы не менять привычные земные привычки. А впереди, сквозь серую дымку, уже начали отчетливо проступать очертания чего-то огромного, хаотичного и по-настоящему пугающего.

Глава 6. Каменные ворота Митрополита Спиридона

Серый туман впереди начал сгущаться, приобретая очертания исполинских, хаотичных конструкций. Вскоре Коротков и его спутники вышли к месту, которое внешне напоминало первобытную, безумную стройку.

Сотни людей в одинаковых белых робах молча и монотонно перетаскивали с места на место огромные, тяжелые валуны. Они катили их по гальке, надрывались, поднимали и водружали один на другой. Вдоль побережья уже высились десятки колоссальных каменных арок — ворот, собранных из дикого камня. Они стояли прямо на песке, ведя из ниоткуда в никуда, и выглядели бессмысленным памятником человеческому упрямству. Коротков и Чжэн остановились, завороженно наблюдая за этой сизифовой работой. Души не чувствовали усталости, их мышцы не сводило от боли, но на их лицах застыло выражение глухого, механического подчинения.

— Зачем они это делают? — в недоумении спросил Коротков. — Какой смысл перекатывать камни в месте, где нет созидания?

— Они строят свое спасение, брат Виктор, — благоговейно прошептала Сара Клойс.

К прибывшим медленно направился человек, чья белая роба казалась чуть длиннее и опрятнее, чем у остальных. Это был старец с окладистой седой бородой, глубокими, мудрыми и одновременно пугающе фанатичными глазами. В его осаноке угадывалось величие человека, привыкшего повелевать умами.

— Приветствую вас, чада мои, — произнес он глубоким, бархатным голосом, в котором звенела непоколебимая уверенность. — Я Митрополит Спиридон. При жизни Господь сподобил меня нести крест пастыря в Греции, где я и принял мученическую смерть от рук немецких оккупантов в годы великой войны. Теперь я руковожу этой паствой.

— Вы построили всё это, чтобы спастись? — Коротков указал рукой на груды валунов. — Но от чего? И куда ведут эти ворота?

Спиридон строго посмотрел на математика, и его брови сошлись у переносицы. — Ты рассуждаешь как мирской человек, ослепленный гордыней разума. Слушай меня внимательно: православная догматика не знает никакого Чистилища! Чистилище — это католическая ересь, выдумка человеческая. Есть лишь Рай и Ад. А место, где мы находимся — это не Чистилище. Это дьявольская ловушка, гигантский морок, созданный князем тьмы, чтобы уловить наши души в сети бездействия и сомнений. Вся эта пустота, вечный день, отсутствие чувств — иллюзия, призванная заставить нас забыть о Боге. За той стеной, — он указал на гладкую черную циклопическую стену Чистилища, — действительно Ад. Но мы не должны мириться с этой ловушкой.

Спиридон обвел рукой строящиеся арки: — Эта деятельность необходима. Во-первых, труд очищает душу и спасает её от тлетворного уныния этой пустоты. Во-вторых, когда эти великие ворота будут завершены, и когда каждый член нашей общины искренне уверует, что мы способны вырваться — Господь увидит нашу верность и сокрушит стены этого дьявольского узилища. Мы выйдем отсюда свободными! Задумайтесь о своей жизни, вновь прибывшие. Неужели вы думаете, что своими грехами заслужили право просто сидеть и ждать?

Старец сделал паузу и жестом подозвал человека, сидевшего неподалеку на куче щебня. Тот поднялся с развязной, наглой грацией. Это был плотно сбитый мужчина с грубыми, звериными чертами лица. На его губах играла издевательская, хищная усмешка.

— В доказательство того, что это место — не Божий суд, а абсурдная ошибка и ловушка, посмотрите на него, — Спиридон с отвращением указал на мужчину. — Это Дадли Мулнер. При жизни на своей далекой австралийской земле он был безжалостным убийцей, насильником и садистом. Он гордится своими злодеяниями и не раскаивается в них даже сейчас. По всем законам Божественной справедливости его место — на самом дне преисподней. Но он здесь, среди нас, в этой «ловушке». Разве праведный Господь мог допустить такую ошибку? Нет! Это дело рук лукавого.

Мулнер хохотнул, сплюнув на гальку: — Святой отец прав, ученый. Я был сущим дьяволом, и мне нравилось пускать кровь. И я плевать хотел на их Бога. Но я проснулся тут, в этой белой тряпке, и мне чертовски скучно.

Коротков сделал шаг назад. Рациональный ум математика мгновенно просчитал структуру происходящего. Перед ним была классическая тоталитарная секта, взращенная на почве религиозного страха перед непостижимым.

— Вы безумны, Митрополит, — твердо и громко произнес Коротков, глядя Спиридону прямо в глаза. — Ваша теория — лишь способ сбежать от реальности, которую вы не можете объяснить своими книгами. Эти ворота из валунов… они так и останутся воротами из валунов. Вы просто строите тюрьму внутри тюрьмы, чтобы занять людей, которые боятся посмотреть в лицо истинной свободе Чистилища. Вы подменяете вечность бессмысленной каторгой.

Спиридон нахмурился, его взгляд стал ледяным, но ответить он не успел.

Китаец Дэмин Чжэн вдруг упал на колени перед Митрополитом. Его лицо дрожало от подступивших слез, которых не могло пролить его бесплотное тело. На него проповедь о коллективном труде, о вине и о понятной, осязаемой цели произвела сокрушительное впечатление. — Я останусь здесь… — прошептал Чжэн, хватаясь за край робы Спиридона. — Дома мы всегда трудились вместе ради великой цели. В этой пустоте я схожу с ума. Дайте мне камень. Я хочу таскать камни. Я хочу верить.

Спиридон удовлетворенно кивнул и положил руку на голову китайца: — Иди, сын мой. Твой труд зачтется.