Там, где кончается берег

Эмиль Рагимов

Там, где кончается берег

Глава 1 Калужский экспресс

«Учение Маркса всесильно, потому что оно верно». В.И. Ленин.

Вагонные стыки глухо, надсадно постукивали где-то глубоко под грязным полом, и этот монотонный, тяжелый ритм настойчиво, с каждым ударом колеса, вколачивал в голову Виктора Михайловича одну и ту же липкую мысль: «Ты вор, Коротков. Вор, растратчик и трус».

За окном старого межобластного вагона стояли глухие, беспросветные сумерки конца ноября 1977 года. Редкие подмосковные полустанки проносились мимо, размываясь в желтые грязно-масляные пятна от тусклых привокзальных фонарей. В самом вагоне пахло мокрым сукном пальто, дешевым табаком из тамбура и пережаренным чаем в титане. Виктор Михайлович сидел у самого окна, прижавшись лбом к холодному, покрытому изнутри плотной испариной стеклу. Его правая рука, глубоко спрятанная в кармане тяжелого, добротного драпового пальто, судорожно, до боли в суставах сжимала плоский бархатный футляр.

Там, внутри, укутанное в шелк, покоилось массивное, вызывающе дорогое старинное ожерелье. Виктор Михайлович до сих пор помнил липкий страх, который он испытал всего сутки назад в душной, прокуренной полуторке на окраине Москвы. Фарцовщик — скользкий тип по кличке Граф, одетый в остродефицитную финскую дубленку, — долго крутил украшение перед его носом, цыкал зубом и шептал: «Чистая царская работа, шеф. Камни настоящие, старой огранки. Такое сейчас только в Алмазном фонде или у партийных боссов в спецраспределителях. Девка твоя от счастья с ума сойдет».

И Лёля бы сошла. Его поздняя, сумасшедшая калужская любовь, ради которой сорокапятилетний уважаемый ученый полностью потерял голову. Когда она, перебирая пальцами его жидкие седеющие волосы, мимоходом вздохнула о том, что ее молодость проходит в серости и ей никогда не носить настоящих, благородных камней, в голове Короткова словно замкнуло какой-то важный тумблер. Рациональный ум математика, привыкший к строгим формулам и логическим последовательностям, полностью сдался под напором этой запоздалой, болезненной страсти.

Четыре тысячи рублей. Сумма по советским меркам астрономическая, космическая — цена новеньких «Жигулей» или кооперативной квартиры. Коротков, будучи старшим научным сотрудником и ведущим специалистом Института математики Академии Наук СССР, никогда не держал в руках таких денег. Должность кассира кассы взаимопомощи, которую он занимал по чистой случайности и общественной повинности, оказалась для него проклятием. Он просто взял их из сейфа. «Позаимствовал» на выходные. Оправдывал себя тем, что скоро защитит докторскую, получит премию, перехватит у коллег, выкрутится… Но сейчас, в холодном вагоне, эти оправдания казались детским лепетом. Он совершил должностное преступление. Крах карьеры, позор на всю Академию, суд и лагеря — вот что ждало его впереди, если проверка нагрянет раньше понедельника.

Поезд резко качнуло на стрелке. Пассажиры вокруг — усталые командировочные в серых пиджаках, женщины с тяжелыми авоськами — дремали под глухой ропот вагонного радио, передававшего передовицу о трудовых успехах пятилетки. Коротков прикрыл глаза. Усталость последних бессонных суток навалилась на него свинцовым, удушающим мешком.

Он провалился в тяжелый, рваный сон. Ему снились бесконечные, уходящие за горизонт ряды цифр в годовых отчетах Института. Цифры вдруг начинали шевелиться, превращаясь в жирных черных червей, и принимались течь по его ладоням, оставляя несмываемые чернильные пятна. Коротков пытался вытереть руки о полы пальто, но пятна въедались под кожу. Затем декорации сна изменились. Ему приснилась жена, Антонина. Они прожили вместе двадцать лет в тихой, пресной московской квартире. Тоня стояла у плиты, спиной к нему, в своем неизменном ситцевом халате, и молча чистила картошку. Но кожура падала на дощатый пол с глухим, пугающим металлическим стуком, словно на пол сыпались тяжелые рублевые монеты.

— Виктор, где ты взял эти деньги? — не оборачиваясь, спросила она чужим, эхоподобным, грохочущим голосом, от которого задрожали стены. — Ты ведь погубил нас. Погубил…

Коротков вздрогнул, дико вскрикнул про себя и открыл глаза.

Поезд уже стоял, окутанный клубами белого пара. Проводница с заспанным, злым лицом и тяжелым железным ключом в руке уже кричала на весь проход, дергая двери тамбура: — Калуга! Товарищи пассажиры, конечная! Освобождаем вагоны, не задерживаем!

Спросонья голова раскалывалась так, словно по ней ударили обухом. В висках стучала кровь. Коротков наспех подхватил свой потертый кожаный портфель, судорожно проверил пальцами бархатный футляр в кармане пальто и выскочил в холодный, сквозящий тамбур, а оттуда — вниз, на обледенелый перрон.

Калужский вокзал встретил его пронзительным, сырым осенним ветром и колючей ледяной крупой, которая летела прямо в лицо, заставляя щуриться. Пассажиры быстро, ссутулившись, растворялись в густой темноте привокзальной площади. Коротков шел быстро, почти бежал, подняв воротник пальто и пряча лицо. Он стремился поскорее добраться до стоянки такси, уехать к Лёле, спрятаться в ее теплой квартире, отдать этот проклятый подарок и забыться хотя бы на пару часов. Страх, спавший во время усыпляющей дорожной качки, теперь проснулся окончательно. Короткову казалось, что каждый встречный патруль милиции смотрит именно на него, что дежурный у входа в вокзал лейтенант уже держит в руке ориентировку на его задержание. Ему чудилось, что за ним по пятам идет невидимая погоня из Москвы.

Он резко обернулся возле фанерного газетного киоска, чтобы проверить, нет ли хвоста, и замер, чувствуя, как сердце буквально остановилось в груди.

В тридцати шагах от него, прямо под желтым, тусклым конусом вокзального фонаря, стояла женщина. На ней был серый пуховый платок и каракулевый полушубок — точно такой же, какой он сам купил своей жене три года назад на премиальные. Это была Тоня. Его жена. Она стояла неподвижно, сложив руки на груди, и смотрела прямо на него своими спокойными, всевидящими глазами.

«Этого не может быть! — дико, панически забилась мысль в голове математика. Логика, высшая математика, здравый смысл — всё кричало о том, что это абсолютный абсурд. Тоня осталась в Москве, она мирно спит в их постели, она физически не могла узнать о краже и обогнать экспресс! — Это невозможно!»

Но первобытный, животный страх перед разоблачением оказался сильнее тридцати лет занятий точными науками. Поддавшись слепой, безумной панике, Коротков круто развернулся и бросился прочь от фонаря, выбегая прямо на проезжую часть привокзальной площади, совершенно не глядя по сторонам. Подошвы его чешских туфель предательски скользнули по утренней, припорошенной снегом наледи. Он потерял равновесие и взмахнул руками, выронив портфель.

В то же мгновение резкий, оглушительный, переходящий на сиплый фальцет рев клаксона разрезал морозный воздух.

Коротков успел лишь наполовину повернуть голову. Он увидел, как прямо на него, скрежеща тормозами и опасно заваливаясь набок по гололеду, несется огромный, грязный грузовик-самосвал «ЗиЛ». Его кузов, доверху наполненный тяжелым, острым серым щебнем для дорожных работ, угрожающе качнулся. Ослепительная вспышка фар на секунду выжгла Короткову сетчатку глаз.

Удар был колоссальной силы, но, к глубокому удивлению Виктора Михайловича, он не принес ожидаемой разрывающей боли. Наступило мгновенное, абсолютное онемение всего существа. Время словно замедлило свой ход в тысячи раз. Коротков плавно повалился на спину, краем глаза видя, как серый щебень струйкой сыплется из накренившегося кузова прямо на асфальт. Он лежал, уставившись в холодное, равнодушное калужское небо, по которому ползли грязные тучи. Сознание угасало стремительно, как тухнущая неоновая вывеска кинотеатра.

Последней мыслью, которая четко и кристально ясно промелькнула в его голове перед тем, как навалилась окончательная, глухая тьма, была пронзительная, детская и невыносимо горькая грусть: «Лёля… Милая моя Лёля… Я так и не успел отдать тебе подарок».

А затем исчезли и мысли.

Тьма не была пустой. Она пахла сырым гравием, застоявшейся вокзальной водой и почему-то — книжной пылью из библиотеки Института математики. Виктор Михайлович больше не чувствовал тяжести своего добротного драпового пальто, не ощущал ледяной крупы на лице. Но его правая рука — точнее, то призрачное воспоминание, что от нее осталось, — всё еще судорожно сжимала пустоту в кармане.

Где-то бесконечно далеко, на самой грани угасающего слуха, испуганно выла сирена скорой помощи, кричали люди и глухо, надсадно колотилось в агонии чужое железное сердце грузовика. Но этот гул стремительно удалялся, словно Короткова уносило мощным подземным течением прочь от залитой огнями привокзальной площади Калуги.

Земное притяжение отпустило его. Логика, формулы, законы физики и советские рубли — всё это превратилось в невесомый пепел. Оставшись наедине с этим абсолютным ничто, Коротков сделал свой первый, неосознанный вдох там, где воздуха уже не существовало.

Глава 2. Берег забытых душ

Тьма отступала неохотно, скручиваясь в серые, рваные хлопья, похожие на обрывки грязной ваты. Первым, что вернулось к Короткову, было зрение. Не было ни боли в раздробленных костях, ни хриплого, свистящего дыхания, ни солоноватого привкуса крови во рту — ничего из того, что должно было неминуемо последовать за страшным ударом многотонного «ЗиЛа».

Виктор Михайлович лежал на спине. Прямо над ним простиралось огромное, монотонно-серое небо, полностью лишенное облаков, птиц и малейшего намека на солнце. Оно не было хмурым или грозовым — просто ровный, мертвенный купол, источающий тусклый, рассеянный свет, который не давал теней.

Коротков резко сел, подчиняясь первому, еще земному импульсу паники. Под его ладонями зашуршала крупная, идеально круглая серая галька. Он огляделся, и увиденное заставило его протереть глаза.

Бескрайнее побережье, уходящее в обе стороны, было заполнено людьми. Сотни, тысячи человеческих фигур. Все они были одеты абсолютно одинаково — в простые, свободного кроя робы из грубоватой белой ткани, похожие не то на больничные больничные балахоны, не то на монастырские одеяния. Коротков опустил взгляд на себя: его дорогое драповое пальто, чешские туфли и бархатный футляр с ворованным ожерельем исчезли. На нем была точно такая же белая роба, подпоясанная простым шнурком. Он судорожно потрогал свою грудь — ребра были целы. Попытался нащупать пульс на запястье, зажав вену пальцами, но кожа под подушечками оставалась неподвижной и прохладной. Сердце не билось.

— Предсмертный бред, — вслух, твердо произнес Коротков.

Его собственный голос прозвучал странно — четко, но совершенно беззвучно в плане эха, словно в комнате с плотно обитыми войлоком Стены.

— Классическая клиническая смерть. Мозг погибает от гипоксии, — рассудительно, как на лекции перед студентами, продолжал математик, пытаясь уцепиться за остатки рацио. — Сигнал затухает. Сейчас мое подсознание моделирует защитную реакцию, наспех компилируя образы из прочитанных книг и загробных мифов.

Чтобы окончательно доказать себе нереальность и иллюзорность происходящего, Коротков выбрал тяжелый, с кулак величиной булыжник с острым сколом и с силой опустил на него руку. Ладонь с глухим стуком врезалась в камень. Виктор Михайлович зажмурился, ожидая вспышки боли, но не почувствовал ровным счетом ничего. Физическое прикосновение произошло, геометрия движения была точной, но оно не несло в себе никаких ощущений — ни тепла, ни холода, ни страданий.

— Отлично. Я сплю в глубокой коме, — резюмировал он, поднимаясь на ноги.

Его тело казалось странно невесомым, лишенным привычной земной тяжести. Он пошел вперед, осматривая местность. С одной стороны берег омывало абсолютно неподвижное, свинцового цвета море. На его поверхности не было ни единой волны, ни даже легкой ряби — вода напоминала застывшую ртуть. С другой стороны, метрах в ста от кромки воды, побережье было наглухо, циклопически отрезано колоссальной стеной из темного, матового камня. Она уходила высоко вверх, теряясь в серой дымке неба. Через равные промежутки в стене чернели массивные ворота без створок — просто глубокие, пронизанные абсолютной темнотой проемы.

Люди вокруг вели себя странно. Кто-то сидел на гальке, обняв колени и уставившись в одну точку, кто-то бесцельно бродил взад-вперед. Среди них были лица всех рас и эпох. Но самым поразительным было то, что Коротков отчетливо слышал обрывки их разговоров. Негр, европеец в старинном камзоле и азиат спорили о чем-то, но Виктор Михайлович понимал каждое слово, хотя они явно не говорили по-русски. Это был не язык звуков, а прямое перетекание смыслов в голову.

Коротков подошел к ближайшей группе, сидевшей у кромки ртутной воды. Один из них — плотный, широкоплечий мужчина средних лет с коротко остриженной бородой и глубоким белым шрамом через всю щеку — поднял на него усталый, выжженный взгляд.

— О, еще один проснулся, — произнес бородач. Его голос транслировал ощущение тяжелых железных лат, хотя на нем была все та же роба. — Из каких краев, брат? Какого суверена подданный?

— Из Москвы, — ответил Коротков, стараясь держаться подчеркнуто сухо и официально. — Коротков Виктор Михайлович, старший научный сотрудник Института математики Академии Наук СССР. Год тысяча девятьсот семьдесят седьмой. А вы, надо полагать, плод моего утомленного агонией воображения? Галлюцинация?

Мужчина криво усмехнулся, обнажив крепкие, желтоватые зубы. — Меня зовут Антуан Шабо. Я был рыцарем Христа, сеньором небольшой крепости под Акрой. Мое тело сгнило в сирийской земле после того, как проклятые сарацины пробили мне грудь копьем в тысяча двести девяносто первом году от Рождества Господня. Так что, господин московский ученый, если я и плод, то весьма залежалый. Я сижу на этом берегу столько, сколько твоя Москва, должно быть, стоит на свете.

Коротков хмыкнул, присаживаясь рядом прямо на гальку. Она не была ни холодной, ни сырой — она была никакой. — Чистилище, — подал голос второй мужчина, сидевший чуть поодаль, опершись спиной о крупный валун. На вид это был типичный американец из приключенческих романов: с тонкими щегольскими усами, хитрыми глазами профессионального игрока и тонкими пальцами пианиста. — Место, где смываются грехи, приятель. Джеймс Хартли. Получил пулю в печень от проклятых апачей на Диком Западе в восемьдесят втором. Тоже думал, что сплю, пока не просидел тут первые десять лет. Знаешь, наука — штука хорошая, но здесь твои формулы стоят не дороже фальшивого доллара.

— Вы можете говорить мне все, что угодно, — Коротков наставительно поднял палец, возвращаясь в привычную роль лектора. — Мой разум просто пытается справиться с шоком от черепно-мозговой травмы. Сейчас приедет скорая, врачи введут адреналин или применят дефибриллятор, и этот сон прекратится. Чистилище? Ад? Рай? Это религиозные концепции Средневековья, господа, созданные для управления неграмотными массами. Реальный мир устроен на строгих законах физики, квантовой механики и термодинамики. То, что я вас слышу на русском — прямое доказательство того, что вы — проекция моей памяти.

— О, ученый! — Антуан Шабо с тоской поднял глаза к монотонному небу. — Как много вас здесь стало приходить в последнее время. Все вы сыплете терминами, какими-то «механиками», а потом сидите веками, уткнувшись носом в колени. Слушай меня, математик. Чистилище — это не подземный огонь, не кипящая смола и не черти с вилами. Творец оказался куда изощреннее. Это место, где у тебя отняли всё земное. Попробуй захотеть спать — у тебя не выйдет. Попробуй проголодаться, захотеть глоток чистой воды или ласки женщины. Здесь нет ветра, нет времени, нет смены дня и ночи. Здесь стоит вечный, проклятый полдень. И у тебя осталось только две вещи — твоя память о грехах и твой выбор.

Рыцарь указал широкой ладонью сначала на свинцовое море: — Там, за горизонтом, если идти долго и упорно, находится вход в Рай. Так говорят те, кто верит. А там, — Шабо кивнул на темные, пугающие проемы в стене, — вход в Ад. Никто не тащит тебя на дыбу, никто не гонит к ангелам. Бог дал нам здесь то, о чем мы орали на Земле — абсолютную, чистую свободу. Решай сам, математик, куда нести свою душу.

Коротков посмотрел на черные ворота в стене. От них веяло могильной жутью. Затем он перевел взгляд на Хартли, который лениво перебирал невидимые карты в руках: — Если вы утверждаете, что свободны, и если за морем находится Рай — почему вы все, тысячи людей, просто сидите здесь, на этой гальке? Почему вы не идете туда?

Шулер Хартли и рыцарь Шабо переглянулись. На их лицах одновременно появилась безрадостная, выжженная веками усталость усмешка. В ней не было веселья — лишь бесконечная пустота.

— А ты сходи, проверь, приятель, — Хартли шутливо салютовал ему двумя пальцами. — Дорога открыта, пошлины нет. Попробуй измерить этот океан своими графиками. Посмотрим, через сколько миль твоя хваленая логика взмолится о пощаде. Здесь расстояния работают иначе, ученый.

Коротков решительно поднялся, поправил ворот грубой белой робы и, повернувшись к ним спиной, зашагал по мокрой серой гальке прямо в сторону застывшего ртутного моря. Его внутренний компас советского ученого требовал немедленного экспериментального подтверждения. Он не верил ни единому их слову.

Шаг. Еще шаг. Свинцовая гладь приближалась, но как-то странно: береговая линия словно вытягивалась в бесконечную прямую, нарушая все законы перспективы. Коротков обернулся, чтобы прикинуть расстояние до оставшихся позади Шабо и Хартли, и внутри у него впервые похолодело. Они сидели в тех же позах, но казались бесконечно далекими точками, хотя он отошел всего на двадцать метров. Пространство здесь не подчинялось Евклидовой геометрии. Оно сжималось и растягивалось, как резиновое.

Виктор Михайлович упрямо тряхнул седеющей головой, заставил себя смотреть только вперед и сделал следующий шаг, опуская ногу прямо в застывшую ртуть океана.

Вода не расступилась. Она оказалась плотной, как полированный гранит, и совершенно сухой. Он стоял на поверхности моря, как на зеркальном полу. Но в ту же секунду, когда его босая ступня коснулась этой мертвой зыби, в груди, прямо там, где под белым балахоном должна была находиться память о кармане драпового пальто, вспыхнуло невыносимое, яростное, живое тепло.

Коротков судорожно прижал ладонь к ткани. Сердце по-прежнему не билось. Но сквозь призрачную робу отчетливо проступали жесткие, угловатые контуры плоского бархатного футляра. Ожерелье Лёли, оставшееся лежать на залитом кровью калужском асфальте, настигло своего вора здесь. И оно было единственным горячим предметом в этом ледяном бесконечном нигде.

Глава 3. Иллюзия расстояния

Море не имело запаха. Оно не пахло ни солью, ни йодом, ни гниющей прибрежной тиной — ничем, что напоминало бы Виктору Михайловичу о редких профсоюзных поездках в Крым. Плотная серая масса воды стояла неподвижно, словно налитая в гигантский резервуар.

Коротков шел вперед по широкой полосе отлива. Плотный мокрый песок под его босыми ногами казался твердым, как бетон, но не оставлял ощущения сырости. Как ученый, он сразу попытался подчинить это странное место привычной системе мер. Часов у него не было, поэтому он начал считать про себя: «Раз-два-три-четыре — секунда. Раз-два-три-четыре — две». Каждые сто пятьдесят шагов он принимал за сто метров.

— Если это пространство трехмерно и подчиняется законам евклидовой геометрии, — рассуждал Коротков вслух, и его голос вяз в мертвой тишине, — у этого берега должен быть уклон. Рано или поздно глубина начнется, или я увижу линию горизонта. Любая аномалия имеет физические границы. Земля круглая, законы оптики непреложны. Если горизонт не приближается, значит, меняется либо кривизна пространства, либо масштаб моих собственных шагов.

Он прошел тысячу шагов. Счёт в голове постепенно превращался в сплошной, изнуряющий гул. Коротков остановился и обернулся. Огромная темная стена с черными проемами ворот казалась точно такой же, как в самом начале пути. Она не отдалилась ни на метр. Фигуры Шабо и Хартли, сидевшие у кромки, по-прежнему виднелись четкими белыми точками, словно он отошел от них всего на десяток метров.

— Быть не может, — прошептал математик, утирая сухой лоб. — Глазомер меня подводит. Плотность здешней атмосферы искажает преломление света. Скорость света здесь иная? Или мой мозг замедлил обработку визуальных сигналов?

Охваченный азартным упрямством, Коротков стиснул зубы и прибавил шагу, а затем сорвался на бег по ртутному мелководью. Вода расступалась перед ним без брызг и всплесков, мгновенно смыкаясь за пятками, словно жидкий металл. Он бежал долго — по его внутренним часам, прошел целый час интенсивного, изматывающего спринта. Но в процессе этого бега в его сознании прояснилась страшная, леденящая истина: его легкие не горели от нехватки кислорода, сердце не колотилось в грудной клетке, а мышцы ног не знали усталости. Физический предел, который на Земле заставил бы сорокапятилетнего ученого упасть на песок в изнеможении через пару сотен метров, здесь просто отсутствовал.

Но вместе с усталостью исчезло и самое главное — ощущение движения. Пространство вокруг него словно растягивалось, оставаясь абсолютно статичным. Он бежал на месте, запертый внутри гигантской, неизменяемой картины. Расстояние между ним, морем и стеной оставалось константой.

— Бесполезно, — выдохнул Коротков, останавливаясь. Впервые под белой робой прополз липкий, вполне земной, животный страх. Логика математика дала окончательный сбой: Чистилище не было пространством в физическом смысле. Это была бесконечная математическая точка, где законы Ньютона и Эйнштейна превратились в пыль.

Охваченный внезапным отчаянием, он повернул обратно. Путь назад занял у него, по ощущениям, всего несколько мгновений, словно мир сжался вокруг него, возвращая в исходную позицию. Вот снова серая галька, вот неподвижная стена. У кромки воды сидели уже вчетвером. К рыцарю и шулеру присоединился сухощавый, смуглый человек в такой же белой робе, чье лицо казалось высеченным из старой, потрескавшейся слоновой кости.

— Ну что, математик? — Хартли встретил его тонкой, издевательской усмешкой, лениво чертя пальцем по гальке. — Измерил океан? Где Райские кущи? Много километров насчитал?

Коротков промолчал, тяжело опускаясь на гальку рядом с ними. Он чувствовал себя раздавленным собственным бессилием, его научное эго было растоптано.

— Не злись, ученый, — мягко произнес Антуан Шабо, взглянув на него со шрамом на щеке. — Здесь все через это проходят. Пространство Чистилища — это не суша и не вода. Оно повинуется не ногам, а помыслам. Знакомься, это Дэмин Чжэн. Из китайских крестьян. Появился здесь совсем недавно, пока ты гулял по воде.

Коротков вяло посмотрел на китайца. В его голове тут же, без слов, сформировался перевод чужой речи, хотя Чжэн лишь едва шевелил губами. — Какого года ты будешь, Чжэн? — спросил Виктор Михайлович, надеясь зацепиться за временную шкалу. — Председатель Хуа Гофэн у руля, — тихо ответил китаец, смиренно глядя в землю. — Январь тысяча预九百七十八 года по календарю поднебесной. Болел долго, легкие высохли. Зима в провинции была очень холодная, рис не уродился…

Коротков резко выпрямился. Внутри него все похолодело, а остатки разума завязались в тугой узел. — Январь семьдесят восьмого?.. — переспросил он, чувствуя, как рушится последняя опора его рациональности. — Но это бред! Невозможная чушь! Я попал под грузовик в конце ноября семьдесят седьмого. Я шел туда, к морю, и бежал обратно от силы пару часов! Всего два часа!

— Времени здесь нет, друг мой, — грустно и спокойно произнес Антуан Шабо. Он поднял с земли крупный серый камень и разжал ладонь — валун упал на гальку без единого звука. — Ты мог ходить там два часа, а мог — два столетия. Земные календари здесь ничего не значат. Для твоей Москвы прошло полтора месяца вашей земной суеты. Твоя любовница, небось, уже выплакала все слезы, а жена Тоня справляет по тебе сороковины. А для тебя — это был один короткий, бессмысленный шаг по воде.

Шабо вздохнул, его борода дернулась: — Большинство людей, попадающих сюда, в конечном итоге не выдерживают именно этого. Они уходят за море на огромные расстояния, надеясь найти Рай, теряются в этой пустоте на века, превращаясь в бродячие тени. А те, кто отчаялся окончательно… они выбирают Ад. Просто чтобы сменить эту проклятую пустоту хоть на какие-то осязаемые ощущения.