Тайная бухгалтерия Наполеона Бонапарта. Сколько стоит завоевать и потерять мир

Франция не сможет удержать эти огромные земли без мощного флота;

передача Луизианы американцам навсегда сделает США геополитическим соперником Великобритании;

деньги от продажи спасут французский бюджет перед лицом новой европейской войны.

На фоне неудач в подавлении гаитянского восстания рабов эти идеи прозвучали довольно трезво.

Барбе-Марбуа оппонировал французский министр иностранных дел Талейран, который изначально был против продажи Луизианы. Талейран считался архитектором идеи возрождения колониальной империи Франции в Новом Свете и стоял за заключением секретного договора 1800 года с Испанией. Он до последнего пытался сорвать или затянуть переговоры, надеясь сохранить территорию. Наполеон не доверял Талейрану в финансовых вопросах, который ранее попался на вымогательстве взятки у американцев из-за чего вспыхнул крупный дипломатический скандал с США («Дело XYZ»), чуть не переросший в войну. Тем не менее, именно Талейран 11 апреля 1803 года первым ошеломил американского посланника Роберта Ливингстона, неожиданно спросив: «Не хотите ли вы купить всю Луизиану целиком?» — хотя сделал он это исключительно по прямому приказу Наполеона.

Перед началом переговоров Наполеон вызвал Барбе-Марбуа и обозначил ему жесткие рамки. Бонапарт объявил, что ему срочно нужны деньги на войну с Англией, и установил минимальную планку: Франция должна получить за Луизиану не менее 50 миллионов франков.

При этом Наполеон добавил, что если Барбе-Марбуа сможет поднять цену выше — всё, что сверх этой суммы, пойдет в актив казны. С этого момента министр финансов начал тонкую психологическую игру.

Зная, что Талейран уже успел закинуть американцам удочку о продаже всей территории, Барбе-Марбуа решил действовать молниеносно, пока Первый консул не передумал. Ночью 12 апреля 1803 года он тайно пригласил Ливингстона к себе в министерство.

Барбе-Марбуа сразу же назвал сумму, которая шокировала американцев: 100 миллионов франков (около 19–20 миллионов долларов) плюс обязательство США взять на себя выплату всех долгов Франции перед американскими гражданами. Министр финансов аргументировал это так.

Во-первых, США приобретают не просто порт Новый Орлеан, а территорию, которая по площади превосходит сами Соединенные Штаты. Во-вторых, такая покупка избавит США от присутствия опасного соседа (Франции) и навсегда обезопасит их западные рубежи.

Американские посланники Монро и Ливингстон оказались в сложнейшем положении. У них была инструкция от президента Джефферсона потратить максимум 10 миллионов долларов (около 53 миллионов франков) и исключительно за Новый Орлеан и Флориду. Покупать «кота в мешке» в виде бескрайних диких прерий за 100 миллионов франков они не имели права.

Ливингстон попытался сбить цену, заявив, что у США нет таких денег, а сама Луизиана — это «необозримая глушь», которую еще предстоит осваивать. Он предложил компромисс: 20 миллионов франков за Новый Орлеан и часть земель.

Барбе-Марбуа наотрез отказался дробить сделку: «Или всё, или ничего. Но учтите, Англия вот-вот объявит нам войну. Если они займут Луизиану флотским десантом, вы не получите даже Нового Орлеана». Этот геополитический блеф (Англия действительно готовилась к войне, но высаживаться в Луизиане пока не собиралась) сработал безупречно.

Понимая, что упускать такой исторический шанс нельзя, американцы подняли планку, а Барбе-Марбуа, понимая, что 100 миллионов — это слишком много для американского бюджета, начал плавно снижать цену. После двух недель напряженных дискуссий стороны сошлись на итоговой сумме в 80 миллионов франков (15 миллионов долларов).

Схема, которую выстроил Барбе-Марбуа, была прямо таки юридическим шедевром. 60 миллионов франков (11,25 млн. долларов) шли напрямую французскому правительству. 20 миллионов франков (3,75 млн. долларов) США не переводили во Францию, а оставляли себе, чтобы выплатить их собственным американским гражданам (судовладельцам и торговцам), чьи корабли ранее были незаконно захвачены французскими каперами во время квази-войны 1798–1800 годов, вызванной взяточничеством Талейрана.

Когда Барбе-Марбуа пришел к Наполеону с подписанным договором на 80 миллионов франков, Первый консул был в восторге. Министр принес ему на 10 миллионов франков больше чистого золота, чем тот просил изначально, и полностью избавил Францию от старых американских судебных исков на 20 миллионов франков.

Наполеон тогда произнес свою знаменитую фразу: «эта уступка территории навсегда закрепляет могущество Соединенных Штатов и дает Англии морского соперника, который рано или поздно смирит ее гордыню». А сам Барбе-Марбуа за эту сделку получил от Бонапарта огромную денежную премию и статус одного из самых доверенных лиц в вопросах государственных финансов.

Бумага превращается… в золото

Продать Луизиану оказалось лишь частью проблемы. Основная ее часть, которую решал Барбе-Марбуа как министр казначейства, была критической. Правительство США выдало Франции не чемоданы с золотом, а 6% государственные облигации со сроком погашения через 15 лет. Наполеону же, собиравшему армию в Булони, деньги требовались немедленно. Перевозить тонны золота через воюющий океан американцы не могли, а французская казна не имела возможности ждать 1818 года.

Здесь на сцену вышли банкиры Александр Бэринг (от английского банка Baring Brothers & Co.) и Пьер Лабушер (главный партнер голландского Hope & Co., финансировавшего российскую императрицу Екатерину Великую). Они провернули сложнейшую трансграничную операцию.

Банкиры заключили договор с Барбе-Марбуа. Они согласились выкупить у Франции все американские облигации на сумму 60 миллионов франков (11,25 млн. долларов). Поскольку они брали на себя все риски и платили вперед, они потребовали скидку (дисконт) в размере около 12,5%. Банки выплатили французскому правительству всю сумму наличными (в основном в золотых франках и серебряных талерах) через европейские филиалы. Наполеон получил «живые» деньги частями в течение 1803–1804 годов, что позволило ему бесперебойно финансировать Булонский лагерь. Чистыми Франция получила около 52 миллионов франков.

Получив американские облигации, Лабушер и Бэринг начали продавать их частным инвесторам по всей Европе. Главной площадкой стал Амстердам (тогдашняя финансовая столица континента). Европейские буржуа охотно раскупали эти бумаги, так как правительство США имело безупречную репутацию и стабильно платило 6% годовых. В течение последующих 15 лет правительство США постепенно гасило эти облигации с процентами, выплатив банкирам и держателям бумаг в общей сложности около 27 миллионов долларов.

Самое поразительное во всей этой истории то, что Александр Бэринг был британским подданным, а его банк находился в Лондоне. В мае 1803 года Англия объявила Франции войну. Получалось, что английский банкир с официального разрешения британского премьер-министра Генри Аддингтона снабжал Наполеона золотом на войну против Англии. Британское правительство закрыло на это глаза, так как Бэринги убедили его в том, что сделка привяжет США к европейской финансовой системе и не даст им сблизиться с Францией политически. Ничего личного.

Отвечая на упреки британских политиков, Александр Бэринг цинично заявил: «Мы занимаемся деньгами, а не войной. Если бы мы не провели эту сделку, её провели бы голландцы или немцы. Но тогда наши комиссионные остались бы в Амстердаме, а не в Лондоне».

Восторг и шок у американцев

Продажа Луизианы (в американской историографии — The Louisiana Purchase) стала крупнейшей и самой эффективной земельной сделкой в истории. В результате этого соглашения США выкупили у Франции колоссальную территорию площадью около 2,14 млн кв. км (828 000 квадратных миль) всего за 15 миллионов долларов (примерно по 7 центов за гектар), разом увеличив свою площадь в два раза.

Когда в Вашингтон пришло известие о том, что Ливингстон и Монро купили всю Луизиану за 15 миллионов долларов вместо согласованных 10 миллионов за один Новый Орлеан, президент Томас Джефферсон испытал одновременно восторг и глубокий политический шок. Его реакция и последующие действия имели три аспекта.

Будучи прагматиком, Джефферсон мгновенно оценил масштаб выпавшей удачи. Вместо маленького порта США получали гигантские плодородные земли, контроль над всей Миссисипи и гарантированную безопасность от французского вторжения. Проблема превышения бюджета на 5 миллионов долларов его не пугала — цена за акр земли была ничтожной.

Но данная ситуация при всех плюсах вела страну к конституционному кризису. Джефферсон был лидером Демократическо-республиканской партии и всегда ратовал за строгое соблюдение Конституции США. Он считал, что федеральное правительство имеет право делать только то, что прямо прописано в основном законе. А в Конституции не было ни слова о праве президента покупать чужую территорию и присоединять её граждан к США. Джефферсон всерьез опасался, что его обвинят в диктаторских замашках. Он даже думал предложить срочную поправку к Конституции, но министры отговорили его, опасаясь, что Наполеон мог передумать, пока бы шла бюрократическая волокита.

Джефферсон опасался не зря.

Федералисты, представлявшие в основном торгово-промышленные круги Новой Англии (северо-восточных штатов), видели в Луизианской покупке смертельную угрозу для своего политического будущего. Они понимали, что присоединение огромных аграрных территорий на Западе и Юге приведет к появлению новых штатов, которые будут голосовать за их соперников — демократов-республиканцев Джефферсона.

Поскольку в Сенате федералисты находились в меньшинстве, они использовали все доступные им юридические, конституционные и пропагандистские методы, чтобы сорвать ратификацию договора в октябре 1803 года.

Главным юридическим оружием федералистов (среди которых выделялись сенаторы Уильям Плимер, Тимоти Пикеринг и Гувернер Моррис) стало обвинение Джефферсона в нарушении Основного закона. Ирония судьбы заключалась в том, что обычно именно федералисты выступали за широкое толкование Конституции, но в данном случае они переобулись.

Они утверждали, что Конституция США не дает федеральному правительству права приобретать иностранные территории путем покупки. Громко заявляли, что договор нарушает права уже существующих штатов, так как включение новых земель и их населения в состав союза требует согласия каждого штата в отдельности, а не просто решения президента и Сената. Федералисты активно играли на ксенофобии и консервативных настроениях. Луизиана была населена французами, испанцами, свободными чернокожими и католиками, которые привыкли жить при абсолютной монархии. Оппозиция заявляла, что эти люди «совершенно чужды англосаксонскому духу свободы», не знают, что такое суд присяжных, и разрушат американскую республиканскую систему изнутри. В Сенате звучали аргументы, что предоставление гражданства жителям Луизианы без их явного согласия и без прохождения стандартной процедуры натурализации незаконно.

Понимая, что Наполеон — человек импульсивный и может в любой момент разорвать соглашение, если США будут медлить, федералисты пытались утопить договор в бюрократических процедурах.

Они сначала требовали от Джефферсона предоставить официальные письменные гарантии от Испании о том, что она согласна на эту сделку и не объявит США войну (ведь Испания все еще удерживала Новый Орлеан физически и заявляла свои протесты). Затем потребовали точного картографического описания границ. Поскольку Наполеон намеренно оставил границы размытыми, федералисты утверждали, что США покупают «кота в мешке» и подписывают договор, который неизбежно втянет страну в бесконечные войны с Испанией и индейскими племенами. Пытались настроить против сделки простых налогоплательщиков, ведь на самом деле 15 миллионов долларов в 1803 году были колоссальной суммой (около половины годового бюджета США). Оппозиция кричала, что Джефферсон «выбрасывает золото на ветер», покупая «бесплодные пустыни, дикие горы и малярийные болота», которые никогда не окупятся. Федералисты пугали северо-восточные штаты тем, что огромные траты на Запад приведут к резкому росту налогов в Новой Англии, а отток населения на новые земли обесценит недвижимость и землю в старых штатах.

Когда оппозиционеры поняли, что ратификацию не остановить, некоторые радикальные лидеры (так называемая «Эссекская хунта» во главе с Пикерингом) перешли к крайним мерам. Они начали открыто обсуждать план выхода штатов Новой Англии из состава США и создания отдельной «Северной Конфедерации». Они считали, что Луизианская покупка окончательно превратит их в политических изгоев внутри США.

Несмотря на давление, Джефферсон и его сторонники действовали решительно. На все юридические претензии они отвечали прагматично: Конституция дает право президенту заключать международные договоры, а покупка земли — это лишь следствие такого договора.

Аргументы о геополитической выгоде, получении контроля над Миссисипи и Новым Орлеаном были настолько очевидны и популярны среди населения, что устоять перед ними было невозможно. 20 октября 1803 года Сенат ратифицировал договор 24 голосами против 7. Из семи голосовавших «против» все до единого были федералистами. Попытка сорвать сделку провалилась, а сама партия федералистов после этого поражения так и не смогла оправиться.

После того как Сенат ратифицировал договор, битва переместилась в Палату представителей. Федералисты понимали: Сенат одобряет договоры, но деньги контролирует нижняя палата (согласно Конституции, все финансовые законопроекты исходят оттуда). Если бы Палата представителей отказалась выпустить облигации на 11,25 млн. долларов и выделить 3,75 млн. долларов на покрытие долгов, сделка с Наполеоном сорвалась бы.

Томас Джефферсон и его партийные лидеры в Палате представителей (в первую очередь Джон Рэндольф, возглавлявший бюджетный комитет) обошли сопротивление федералистов с помощью жесткой партийной дисциплины, апелляции к патриотизму и тактического переигрывания оппозиции на процедурном уровне.

Самым главным фактором было то, что на выборах 1802 года демократы-республиканцы (партия Джефферсона) разгромили федералистов. В Палате представителей у Джефферсона было комфортное большинство — примерно 103 места против 39 у федералистов. Федералисты могли сколько угодно выступать с яркими речами, но заблокировать голосование числом они физически не могли. Джефферсону нужно было лишь удержать своих сторонников от внутренних расколов по поводу «конституционности» сделки.

Джефферсон направил Палате представителей конфиденциальное, но предельно ясное послание. Он фактически признал, что ситуация экстраординарная, но призвал отбросить теоретические споры ради будущего страны. Он объяснил конгрессменам, что Наполеон — человек непредсказуемый. Если Франция увидит, что Конгресс колеблется и затягивает выделение денег, Бонапарт немедленно аннулирует сделку. Лидеры джефферсоновцев в палате прямо заявили: «Мы должны сначала закрепить за собой эту землю, а спорить о том, имели ли мы на это конституционное право, будем потом». Этот призыв к здравому смыслу сплотил партию президента.

Джефферсон доверил ведение дебатов Джону Рэндольфу из Роанока — молодому, блестящему и невероятно агрессивному оратору, который возглавлял Комитет путей и средств (бюджетный комитет). Когда лидер федералистов Роджер Гризвольд попытался заблокировать выделение денег, утверждая, что Луизиана по-прежнему принадлежит Испании и США купят «пустой титул», Рэндольф буквально разгромил его позиции. Он доказал, что Франция передала права США официально, а все испанские претензии — это лишь дипломатический шум, который разрешится сам собой, как только американские войска войдут в Новый Орлеан. Рэндольф заставил палату работать в форсированном режиме, не давая федералистам затягивать дебаты.

Сторонники Джефферсона умело перевели дискуссию из юридической плоскости в экономическую. Они напомнили конгрессменам, что если деньги не будут выделены, Новый Орлеан останется в руках европейской державы. Это означало бы разорение для сотен тысяч американских фермеров в Кентукки, Теннесси и Огайо, которые зависели от торговли по реке Миссисипи.

Джефферсоновцы прямо обвинили федералистов в том, что ради своих узких политических интересов в Новой Англии они готовы предать соотечественников на Западе и поставить страну на грань войны. Против такого обвинения в «непатриотичности» у федералистов не было сильных контраргументов.

Чтобы минимизировать риски, джефферсоновское большинство объединило все необходимые шаги в несколько быстрых голосований. Они не стали дробить бюджет и обсуждать каждую деталь.

Сначала Палата представителей подавляющим большинством голосов (90 против 25) приняла резолюцию о том, что территория должна быть подготовлена к передаче под контроль США. Затем, 25 октября 1803 года, Палата представителей официально утвердила законопроект о создании и выпуске государственных облигаций на сумму 11 250 000 долларов для выплаты Франции. За это решение проголосовали 89 конгрессменов, против — всего 23.

В итоге федералисты были полностью смяты на партийно-процессуальном уровне. Сопротивление в Палате представителей продолжалось менее недели. Джефферсон доказал, что сильная партийная организация и железная прагматика способны преодолеть любые конституционные сомнения ради великой геополитической цели.

Наполеону оставалось лишь дождаться денег.

Американский флаг над Луизианой

Baring Brothers & Co. и Hope & Co. ещё не успели приступить к продаже облигаций, как уже состоялась официальная передача земель. 20 декабря 1803 года в Новом Орлеане французский флаг был спущен, и над Луизианой поднялся флаг Соединенных Штатов. Франция окончательно ушла из Северной Америки.

Реакция Испании на Луизианскую сделку была смесью ярости, бессилия и дипломатического протеста. Испанская корона справедливо посчитала себя обманутой, поскольку Наполеон Бонапарт грубо нарушил свои же письменные обязательства и поставил безопасность испанских колоний в Новом Свете под угрозу прямой атаки со стороны растущих как на дрожжах США.

Испанский протест и дальнейшее развитие событий строились на нескольких ключевых моментах.

Первый — «Наполеон нарушил свое обещание», ведь всего за три года до этого, в октябре 1800 года, Франция и Испания заключили секретный договор в Сан-Ильдефонсо. По нему Испания возвращала Луизиану Франции, но взамен Наполеон брал на себя строгое обязательство никогда не продавать и не передавать Луизиану третьей стороне. Если же Франция решит отказаться от этой территории, она обязана была вернуть её исключительно Испании.

Когда в Мадриде узнали, что Наполеон просто перепродал земли американцам за наличные, испанский министр иностранных дел Педро Севальос направил Франции и США официальные ноты протеста, заявив, что сделка является незаконной и недействительной.

Второе — для Испании, как и для Франции, Луизиана не была прибыльной колонией, но она выполняла критически важную геополитическую функцию: служила «буферной зоной» (гигантским щитом) между агрессивными и голодными до земли американскими колонистами и богатейшей испанской колонией Новая Испания (Мексика) с её серебряными рудниками. Испанцы прекрасно понимали, что следующей целью США станет Техас и сама Мексика (что в итоге и произошло несколько десятилетий спустя).

Третье — Испания была готова пойти на жесткие меры, но оказалась в геополитическом капкане. Испанская империя находилась в упадке. Её армия и флот не могли противостоять Франции на суше или Англии на море.

На протесты Мадрида Наполеон ответил прямым шантажом. Он дал понять, что, если Испания будет мешать сделке, французские войска просто оккупируют саму Испанию (что Бонапарт всё равно сделал в 1808 году). Кроме того, Наполеон угрожал отобрать королевство Этрурия у родственников испанского короля.

Четвертое — президент США Томас Джефферсон проигнорировал испанские протесты. Американцы заявили, что купили землю у законного (на тот момент) владельца — Франции, а внутренние споры между Парижем и Мадридом их не касаются. США пригрозили, что если Испания попытается удержать Новый Орлеан силой, американская армия заберет его военным путем.

Поняв, что Наполеон её не поддержит, а война с США обернется катастрофой, Испания была вынуждена отступить. В начале 1804 года Карл IV неохотно отозвал свой протест и признал передачу земель.

Тем не менее Испания нашла способ «отомстить» и усложнить жизнь американцам. Поскольку в тексте договора купли-продажи границы Луизианы были размыты (Наполеон намеренно оставил формулировку «в тех же границах, что были при Франции»), Испания заявила о максимально узких границах. Она отказалась отдавать США Западную Флориду, утверждая, что эта территория никогда не входила в состав французской Луизианы, а также зафиксировала жесткую границу в Техасе по реке Сабин, не пуская американцев дальше на запад.

Но этими действиями Испания лишь на время отсрочила экспансию США на свои земли. Споры из-за нечетких границ Луизианской покупки тлели еще 15 лет и были окончательно разрешены только в 1819 году по договору Адамса — Ониса, когда ослабевшая Испания была вынуждена уступить США еще и всю Флориду.

Физическая передача Нового Орлеана в декабре 1803 года превратилась в уникальный по своей стремительности дипломатический спектакль «в трёх актах». Сложность заключалась в том, что хотя США купили Луизиану у Франции, физически городом всё ещё управляли испанцы, так как Наполеон забрал её у Испании только на бумаге.

Чтобы соблюсти международное право, городу пришлось пережить две официальные смены государственной власти всего за 20 дней. Итак.

Акт первый — Испания 30 ноября 1803 передает город Франции. Испанский губернатор Хуан Мануэль де Сальседо имел четкий приказ из Мадрида: сдать город французам. Из Парижа для этого прибыл специальный полномочный комиссар Пьер-Клеман де Лосса.

30 ноября испанский гарнизон и чиновники собрались на главной площади города — Пласа-де-Армас (ныне площадь Джексона) перед зданием ратуши (Кабильдо). Под оружейные залпы испанский флаг был спущен, а французский триколор поднят.

Испания официально передала Луизиану Франции.

Французское правление, которого Наполеон так долго добивался, продлилось в итоге всего 20 дней. У де Лосса не было даже французских войск, поэтому порядок в городе эти три недели поддерживала наспех собранная милиция из местных жителей (креолов) и американских добровольцев.

Акт второй — прибытие американских войск в середине декабря 1803 года.

Пока французский комиссар де Лосса управлял городом в одиночку, к Новому Орлеану с севера прибывали американские силы под командованием двух комиссаров, назначенных Джефферсоном: Уильяма Клейборна (нового губернатора) и генерала Джеймса Уилкинсона (командующего армией США).

С ними шел отряд регулярной армии США численностью около 450 – 500 человек. Они разбили лагерь в паре миль от городских стен, согласовывая с де Лосса каждую деталь грядущей церемонии, чтобы не спровоцировать бунт среди местного франкоязычного населения, которое относилось к американцам с крайним подозрением.

Акт третий — фактическая передача города США 20 декабря 1803 года.

Во вторник, 20 декабря 1803 года, состоялась финальная историческая церемония. Стояла ясная и теплая погода. К 11.30 утра вся площадь Пласа-де-Армас в Новом Орлеане (ныне это площадь Джексона, названная в честь американского генерала) была запружена людьми — местными французами, испанцами, американскими торговцами, свободными чернокожими и рабами. Жители заполнили все балконы и крыши окрестных домов.

Процесс происходил по следующему сценарию.

Американские войска под барабанный бой торжественно вошли в город через старые ворота и выстроились на площади напротив французской национальной гвардии. Клейборн, Уилкинсон и французский комиссар де Лосса поднялись в главный зал «Блистательного Кабильдо» - здания испанского колониального управления. Де Лосса зачитал пункты Парижского договора, Клейборн предъявил свои полномочия от Джефферсона. Де Лосса официально передал Клейборну ключи от фортов Нового Орлеана и объявил, что жители города освобождаются от присяги Франции.

Затем комиссары вышли на балкон «Блистательного Кабильдо», обращенный к площади Пласа-де-Армас. Начался одновременный подъем флага США и спуск флага Франции. По замыслу, они должны были встретиться ровно на середине флагштока. Когда это произошло, прогремел совместный залп американских пушек и артиллерии фортов.