Портниха

Эльмира Фараджуллаева

Портниха

Глава 1.

Люба

В один из зимних дней високосного года на кухне у Сары до полуночи засиделись две гостьи. Одна из них, красивая девушка, взглянув на часы, заторопилась. Когда послышался шум уезжающего лифта, Сара, видя, что остались только допивающие кофе её сестра Сабина, проживающая с ней в квартире, и подруга семьи Тома, подошла к сыну; он стоял у окна и внимательно наблюдал за отъезжающим заказным такси, что подтвердило опасения матери.

– Давид, если ты и дальше будешь вести себя с Ликой так же, как сегодня вечером, мне придется не пускать её больше в наш дом. Я тебе не враг и знаю, что говорю. В твоём возрасте ты не можешь разбираться ни в прошлом, ни в будущем, ни в требованиях общества. Я скажу тебе только одно: отец Лики – мужчина, способный на всё, человек не нашего круга, вызывающий много толков о себе. Он очень плохо относился к своим родителям и не заслуживает такой дочери, как Лика. Девушка хорошая, заботится о братьях, она достойна всяческих похвал, но пока жив её отец, ни в одном порядочном семействе родители не захотят видеть эту милую девушку своей невесткой.

– А я слышу, о чем вы говорите с Давидом! – воскликнула Тома. – Сабина, хватит на сегодня кофе, – сказала она, обращаясь к сестре Сары, – пойду на помощь твоему племяннику.

– Ну и слух у тебя, – удивилась Сара. – Тома, как ты могла услышать то, что я говорю Давиду? Я шепталась с ним очень тихо.

– Я всё поняла по вашим глазам, – ответила Тома, чиркнув зажигалкой и выпускаю дым от сигареты в открытое окно.

Сабина села рядом с Давидом, а Сара подошла к Томе, чтоб тоже закурить.

– Ладно, так и быть, расскажу вам об отце Лики. Может быть, это как-то изменит ваше отношение к его дочери, – сказала Тома, затушив сигарету и усаживаясь в кресло возле окна.

– Да, тетя Тома, да, рассказывай скорее! – воскликнул Давид.

Тома бросила на Сару взгляд, по которому последняя поняла, что рассказ этот будет для неё интересен.

Сара по происхождению и богатству была одной из очень авторитетных женщин. И то, что Тома, обычный адвокат, так запросто устраивала с ней перекур у неё же на кухне, объяснялось очень легко. Сара, вдова известного академика, после долгих лет, проведенных в эмиграции, вернулась с сыном в столицу. Благодаря проворству Томы она получила огромную пенсию мужа за все годы, что провела в эмиграции, отвоевала у родни покойного супруга загородную виллу, которую сдала на весьма долгий срок. Также по совету Томы она вложила деньги в весьма выгодное предприятие, которым учился руководить Давид. Ну и наконец, продав престижную квартиру своих родителей в элитном доме, купила три новенькие, в одной из которых и происходило вышеописанное действо. Тома, будучи грамотной, честной, скромной и вежливой, стала вхожа в дом Сары.

Благодаря дружбе с Сарой Тома могла бы влиться в сливки местного общества, но она была абсолютно нечестолюбивой. Она даже отклонила предложение Сары вести совместный бизнес. За исключением Сары, Тома общалась с людьми лишь для поддержания связей. Она очень симпатизировала этой очаровательной женщине, прекрасно владеющей иностранными языками, эрудированной и, несмотря на возраст, очень привлекательной. Тома гордилась тем, что, показав свои дарования, смогла оказать услугу Саре.

С тех пор как Лика стала давать уроки английского Сабине, Тома, угадав интерес Давида к девушке, стала чаще бывать у Сары. Накануне описываемого вечера, на презентации в галерее, Тома встретила Давида и сказала ему, указывая глазами на Лику:

– Жаль, что отец этой девушки так дискредитировал себя! Правда?

– Почему? При чем тут её родители? Мне кажется, она образованная, воспитанная девушка, красавица к тому же…

– Да, но вот если б она была богата!

– Если бы она была богата, то все ребята в этом зале к ней бы клеились, – краснея, ответил Давид.

– Да уж, – заметила Тома, – и ты бы не был единственным магнитом, притягивающим её взгляд. Ты покраснел – к чему бы это? Кажется, ты к ней неравнодушен, а?..

– Я принесу нам что-нибудь выпить, – сказал Давид и исчез.

«Она ему очень нравится», – подумала Тома.

С той презентации Давид стал по-особенному относиться к Томе, понимая, что она одобряет его симпатию к Лике, хотя раньше отношение было больше похоже на уважение и дружескую приязнь, без теплоты. Он знал, что его семья многим обязана Томе, потому в его голосе было что-то, указывающее на некоторую дистанцию. Благодарность – это обязательство, которое дети неохотно принимают по наследству от родителей.

Тома закурила по второй и начала свой рассказ:

– Этот вечер напомнил мне романтический эпизод моей жизни. Но сперва я вам расскажу об одной женщине, которую вы сто процентов не знаете, – речь идет о портнихе. Представьте себе высокую брюнетку. Волосы у моей портнихи были черные, совершенно прямые и всегда аккуратно причесанные. Холодные черты лица казались отлитыми из бронзы. Глаза, большие и бесстрастные, словно у совы, с длинными ресницами, вечно щурились. Длинный нос походил на восточную туфлю, а губы были полные, как у Эллы Фицджеральд. Говорила Люба спокойно, тихо, никогда не повышая голос. Возраст её трудно было определить: я никогда не могла понять, состарилась ли она раньше времени или же моложавая в свои преклонные годы.

Всё в её квартире было опрятно, но потерто, начиная от мебели до ковра – совсем как у старой девы, которая сутками напролет драит свой скудный скарб. Её движения были будто запрограммированы, и в целом она напоминала женщину-робота. Если вдруг во время разговора возникал побочный шум от проезжающего автомобиля или работающей дрели, она умолкала, не желая напрягать голос, как будто экономила свою энергетику, заглушая в себе все эмоции.

Жизнь её двигалась так же бесшумно, как плывёт туман над рекой. Иногда её клиенты поднимали крик, возмущались, потом вдруг наступало глухое молчание, как в могиле. К вечеру портниха становилась обычной женщиной, а кусок железа в её груди – просто сердцем. Если она была довольна, то прилизывала рукой черные пряди волос, и губы Любы искажались в слабой улыбке. В минуты счастья говорила она односложно и сдержанно.

Вот такая соседка была у меня в студенческие годы. Квартира, которую я арендовала на время учебы в магистратуре юридического факультета, находилась в странном здании, похожем на скалу – под стать моей соседке. Раньше в здании была фабрика, но после известных событий его переделали в жилище для беженцев. В таком угрюмом месте сразу исчезал бойкий энтузиазм клиентов Любы. Поэтому они старались не приходить к ней в дом на примерки, а вызывать её к себе. Единственный человек в доме, с которым Люба поддерживала отношения, была я. Она заглядывала ко мне стрельнуть сигаретку, разрешала мне заходить в её вылизанную квартиру, и мы иногда болтали, если она была к этому расположена.

Для меня она была досягаема благодаря долгому соседству и моему хорошему поведению, которое по причине отсутствия денег во многом походило на жизнь пенсионерки. Была ли у неё семья? Дети? Друзья? Бедная она была или богатая? Никто этого не знал. Цены за шитье у Любы были космические. В комнату, где происходило таинство кройки и шитья, она не впускала никого.

Но как она шила! Самые богатые и знатные люди города записывались к Любе в очередь, потому что так, как могла сшить она, не мог, наверное, никто. Повторить любой бренд, придумать эксклюзив, расшить стразами, скрыть уродливое и показать достойное – она творила чудеса. Я никогда не видела денег в руках Любы, и состояние свое, вероятно, она хранила в застенках банка. Продукты она себе не покупала, разве что дешевый кофе. Я ни разу не застала её готовящей себе хоть яичницу, зато ночами напролет она строчила, отпарывала, вышивала, кроила. Фамилия у нее была довольно странная – Шишкова. Позже, оказав ей некоторые услуги, я узнала, что ко времени моего с ней знакомства ей было почти 60 лет. Мать у нее была татарка, а отец – цыган, полное его имя было Эмилио Шишков. Родители были цирковыми артистами. Они много путешествовали, мать научила Любу шитью, и это стало страстью всей её жизни. С детства она сопровождала родителей на выступления, которые проходили на торжествах у детей и внуков олигархов. Кого только Люба не видела! Отпрыски «великих мира сего» всегда смотрели на цыганочку с высокомерием и недоверием.

А Люба мечтала разбогатеть, найти чемоданчик с долларами и наказать злобных чад. Если человеколюбие считают своего рода гуманизмом, то Люба была мизантропом. До последней минуты её душа оставалась для меня большим секретом. Иногда мне даже казалось, что она первая и последняя бесполая портниха на моём жизненном пути. Однажды вечером я зашла к этой глыбе, которую в шутку клиенты называли «Любомор».

Она, сидя в обшарпанном кресле под старинным абажуром, подшивала подол свадебного платья и молча указала рукой на мой привычный стул.

«Божички, о чём она думает? – спрашивала я себя. – Знает ли она, что есть в мире любовь, секс, чувства?»

Но я резко остановила поток жалости – ведь я прекрасно понимала, что у нее не может не быть много денег и она могла бы позволить себе всё что угодно. Люба была не просто портнихой, а портнихой-процентщицей.

– Вы что-то мрачная сегодня, как в тот день, когда узнали о закрытии банка «Корона», который вы хвалили, но потом оказались потерпевшей.

– Потерпевшей? – удивленно спросила Люба.

– Да, вы же так и не смогли вытащить все деньги по страховке из банка, нет?

– Нет, у меня всё получилось, да еще с компенсацией.

Я тогда впервые заговорила с ней о деньгах. Она, пожав плечами и презрительно сощурившись, посмотрела на меня и произнесла:

– Я забавляюсь. Разве только тот музыкант, кто рисует ноты? Ты молодая, кровь у тебя кипит, а потому и пред глазами пелена, и не замечаешь ты ничего. Там, где ты, Томусик, видишь долину с порхающими влюбленными, я вижу пожарище. Ты всему веришь, а я ничему не верю. Хочешь, скажу тебе про итог жизни? Кем бы ты ни была – преданной мужу домохозяйкой, бизнес-леди, депутатом – однажды наступит возраст, когда привычка к собственному комфорту станет твоей жизнью. Счастье – это купленное за свой опыт благополучие. Всё остальное – фальшивка. Я, например, всю свою жизнь менялась по обстоятельствам. Смотри, ведь то, что в Азии карается, у нас вызывает восторг. А то, что у нас считают блядством, где-то признается необходимостью. Нет на земле ничего стабильного, есть условности, и везде они разные. Для меня, той, кто приспосабливался, меняя принципы, все ваши нравственные правила и мораль – «пшик», пустой звук. Существует лишь одно природное чувство – личный интерес у людей и инстинкт самосохранения у животных. Жизнь научила меня, что есть лишь одно великое благо, за которым стоит гнаться – деньги. Я много моталась с родителями, много чего видела и поняла, что не имеет значения, где жить. Люди везде одинаковы. Везде идет война между бедными и богатыми. Уж лучше самой прессовать, чем чтоб тебя. Везде сильные трудятся, а ленивые мучаются. Кайфы повсюду одни и те же, и повсюду они истощают. И только один кайф вечен, одно развлечение всегда с нами – себялюбие! Что удовлетворяет себялюбие? Правильно, деньги! Много денег! Для кайфов нужны время, усилия, материальные блага. Всё это есть в деньгах изначально, и всё в действительности дают именно они.

Только больные могут находить счастье в игре и казино. Только безумцы могут тратить время на обыкновенные сплетни – кто с кем переспал, за сколько и каким способом. Только дураки могут лезть в политику, чтобы управлять тем, чего нельзя предвидеть. Только кретины могут повторять чужие шутки, выгуливать себя словно в зоопарке, одеваться ради других, делать пышные свадьбы ради других, хвастаться крутой тачкой или яхтой, которую посчастливилось купить раньше, чем соседу. Вот она, вся ваша жизнь – поместилась в трёх предложениях. А теперь посмотри на суть человека с высоты, на которую им не подняться. В чём же счастье? Есть эмоции, укорачивающие нашу жизнь, и есть рутина жизни. Выше этого есть искусство наблюдать за людскими страстями, а самой жить спокойненько. Я научилась прессовать мир, не утомляя себя, а мир при этом не имеет надо мной ни малейшей власти.

– Тома, – после небольшой паузы сказала Люба, выключив телефон, – я расскажу тебе, что произошло сегодня со мной утром, и ты поймешь, в чём моя игра.

И меня вдруг осенило, что, вероятно, моя соседушка не только портниха и процентщица, но, скорее всего, и стукачка – уж очень подозрительно она вдруг отключила телефон. Действительно, клиентский список Любы был идеальным плацдармом для особых органов, ведь она не только шила, а реально снабжала наличкой под проценты.

Никаких излишеств в личной жизни, доходящая до маниакальности скупость и невероятная любовь к власти – чем не образ безупречного агента?

– В это воскресное утро, – начала свой рассказ Люба, – мне нужно было заехать к двум клиенткам. Их заказы были готовы в разное время, но я не хотела дважды выходить из дома. Люблю практичный подход: за мной, как ты знаешь, посылают водителя, вот и решила всё провернуть утром: с водителем первой клиентки, Лоры, заскочить ко второй – Аиде.

Пару недель назад ко мне заезжала женщина: писаная красотка, стильная, вся в брендах, цацки – эксклюзив, с водителем на тачке под стать брюликам. Уж поверь мне, мой цыганский глаз много чего повидал. Красавица с обложки журнала VOGUE протянула мне сверкающий iPhone. Человек на линии представился и назвал сумму, которую я должна была передать девушке. В ту же минуту Яна, хозяйка умопомрачительного телефона, ловко извлекла из ароматно пахнущей сумочки от Louis Vuitton расписку, подписанную Авраамом, мужем Лоры – дочери известного олигарха.

Авраам был министром, интересным мужчиной, романтиком, игроком и альфонсом. Всё, что он имел, досталось ему благодаря его свёкру. И до того эти жалкие чинуши боятся семейных скандалов, дрожат за свое кресло, что бегут за наличкой ко мне – я называю это «синдромом страуса». Тома, ты и представить себе не можешь, с каким удовольствием я наблюдала за развитием этого сценария жизни, где есть и любовь, и глупость, и гордыня, и жалость… Потому я и отправилась сперва к министру, чтобы получить долг по расписке, переданной мне Яной, ну и отдать Лорино платье.

Костюм Аиды, второй клиентки, тоже был готов, и очень кстати, так как пришло время её сыну, Эмилю, вернуть долг, взятый у меня с целью закончить дела по защите докторской диссертации. Сама знаешь, в наши дни получить ученую степень – удовольствие дорогое. Мои утренние клиентки жили недалеко друг от друга. Оазисный район Лоры в черте города, с понастроенными в безвкусном стиле особняками-плагиатами в самом худшем исполнении, соседствовал с домами поскромнее, в одном из которых жила Аида с сыном. С чувством ликования я сошла с автомобиля у ворот особняка Лоры, ведь у меня в руках был секрет министра.

Пока мы ехали в машине, я попросила водителя предупредить Авраама о моем визите. Однако ему ответили, что хозяин вернулся под утро и проснется не раньше полудня. В холле особняка я встретила «меченосца» Авраама, который с холопским выражением лица подтвердил, что хозяин недоступен.

Тут, Тома, я должна сказать, что есть у меня одна слабость – наследить грязью канализационных отходов нашей улицы на дорогущих полах «хозяев жизни». Не из мелкой зависти, а чтоб дать почувствовать приближение неотвратимости, – добавила Люба, прилизав волосы рукой. – Выйдя из лифта на третьем этаже, я свернула направо, так как знала наизусть маршрут, который ведет в покои Лоры, как вдруг услышала позади себя вкрадчивый голос Авраама и тут же поняла, что он мне не заплатит.

Авраам был красавец мужчина. В спешке он надел дорогой бархатный халат и кутался в него так искусно, что вырисовывались его статная фигура и часы на запястье – ни много ни мало, Patek Philippe. Он провел меня в свой кабинет со смежной дверью в спальню, через которую виднелась смятая постель – результат тревожного сна. Вся комната дышала сладострастным беспорядком: коврик у камина, на котором стояла непочатая бутылка виски Macallan, осколки разбитого бокала, галстук, небрежно брошенный уставшим мужчиной по возвращении с кутежа. У входа в спальню валялись туфли и носки. Рядом с бронзовыми львами, поддерживающими журнальный столик, сверкала белизной рубашка. На кушетке лежал пиджак, рукавами касаясь ковра. На камине поблескивали ключи от машины и зажигалка. Почти все ящики комода орехового дерева в стиле барокко были выдвинуты. Пахло дорогим одеколоном. Во всём царила безвкусная роскошь, хаос и никакой гармонии. На миг мне показалось, что из пасти бронзового льва смотрят наручники и скалят зубы. Лицо Авраама походило на обстановку вокруг и вызывало во мне чувство жалости: ещё вчера все эти безделушки были с ним, и кто-то восторгался ими. А уже сегодня они собирательный образ продажной любви, шумной суеты, угрызений совести и чудовищных усилий удержать ускользающий кайф. И всё же Авраам был великолепен, природная энергия била ключом, и все эти элементы безрассудной жизни его не портили. Он мне нравился, но сам, как мне показалось, был выше любви.

– Любочка, – сказал Авраам, склонив кокетливо голову. – Кофе? Виски? Прекрасно выглядишь!

Не дождавшись ответа, он перешел к делу:

– Мне нужно время, Люба, хотя бы неделю.

– Я так не работаю, – ответила я спокойно. – Ещё сутки, а потом я передам расписку куда следует.

В голове плыла мысль: «Плати, господин министр, за всё за это: за кресло, за счастье, за привилегии, которыми ты пользуешься. Такие, как ты, изобрели полицию и суды, чтоб охранять своё добро, вы же, идиоты, сами туда и попадаете, и останется с вами только бесплодное раскаяние».

– Неужели ты осмелишься? – воскликнул Авраам. – Ты меня не уважаешь?

– Нет, – ответила я сухо.

В это время за дверью послышался голос Лоры:

– Авраам, ты что, не один?

Авраам взглянул на меня, я поняла его – он стал моим рабом.

– Что вы тут делаете, Люба? – приподняв красивые брови и будто не веря своим глазам, спросила Лора, застыв в дверях кабинета.

На мне было просторное платье-трапеция с большими накладными карманами. В нём было удобно, оно не подчеркивало фигуру, не стесняло движений и стоило копейки, что делало его особо ценным для меня. Всё произошло молниеносно: сперва я заметила, что с запястья Авраама исчезли часы, потом – что карман моего платья, находящийся по левую руку от него, отяжелел не менее чем на сто тысяч долларов.

– Я увидел Любу в коридоре, – поспешил ответить Авраам, – пригласил выпить кофе, думая, что ты спишь. Ты знала, что Люба – цыганка? Люба, позолотить ручку?..

– Прекрати, Авраам. Люба, пойдемте ко мне, – сухо произнесла Лора и направилась к выходу, чем я и воспользовалась, быстро положив расписку на письменный стол.

Получив от Лоры оплату за хорошо сделанную работу, уйму комплиментов и водителя на обратный путь, я удалилась. Во дворе я увидела толпу всяких садовников, ухаживающих за садом, охранников, горничных, водителей, наводящих глянец на крутые тачки членов семьи. «Вот что отправляет ко мне влиятельных мира сего!» – подумала я. Вот что вынуждает их корректно красть миллиарды, продавая родину. Чтоб не заляпать роскошные машины, мотаясь повсюду, генералы золотых карьеров и всякий, кто силится подражать им, готовы с головой окунуться в дерьмо.

Аккурат тут ворота распахнулись, и въехал Ferrari с той самой красоткой, что передала мне расписку Авраама.

– Яна, – сказала я, когда она выпорхнула из машины, – скажите Аврааму, что то, что он мне передал, еще недельку будет в его распоряжении.

По губам Яны скользнула насмешливая улыбка, говорившая: «Ваау, заплатил! Супер!». И я прочла на её лице всё будущее министра. Я ли не цыганка?! Эта красотка – хладнокровная, расчётливая, беспощадная – прогорит сама, обанкротит министра, пустит по миру Лору и разорит детей, растранжирив их наследство. Да и с другими поступит почище, чем реактивный миномёт во вражеском войске.

Следуя плану, я отправилась с водителем Лоры к клиентке номер два – Аиде. Поднявшись на последний этаж девятиэтажной новостройки, я вошла в просторную двухкомнатную квартиру, где всё сверкало чистотой и порядком: ни пылинки, ни соринки в столовой, где находилась Аида – пожилая женщина, одетая просто, но с изяществом. У нее была стройная фигура, правильные черты лица и приветливая улыбка. Облачившись в сшитый мной костюм, она замерла перед зеркалом гостиной.

– Эмиль, сынок, посмотри, что творит эта фея! Люба, вы знаете, что я до сих пор ношу вещи, которые вы мне шили пару лет назад.

В комнату вошёл сын – милый молодой человек с приветливым, как у матери, лицом, каштановыми, модно подстриженными волосами и глазами чистыми, как кристалл. Солнце, пробиваясь сквозь густой тюль, осветило скромный облик Эмиля.

– Мам, если вы закончили, я украду на пару минут Любу, можно? – спросил он.

– Да, конечно, – ответила Аида.

Мы прошли в просторную и светлую большую кухню, какие бывают только в новостройках. Как в отделении хирургии, там всё было идеально; приятно пахло чистотой и вкусными булочками.

– Угощайтесь, – предложил Эмиль, указывая на поднос со свежей выпечкой, который соседствовал со стопками книг и компьютером.

Передо мной, несомненно, был молодой человек, которого воспитание и образование убедили в том, что в жизни нужно трудиться честно, не покладая рук. От него шли какие-то хорошие, по-настоящему добрые флюиды искренности, чистоты душевной, и мне как-то полегчало. Бедный мальчик! Он уже столкнулся с первым сигналом продажной научной системы. С кухонного карниза свисала, позвякивая, фэншуевская «музыка ветра». Я слегка умилилась. И даже готова была дать ему денег с небольшим процентом, чтоб он смог открыть свое дело, работать на себя и не зависеть ни от кого. Но, подумав об ораве родственников Аиды, которых она будет просить его взять на работу, послала свой великодушный порыв куда подальше. Я знаю, что подобные порывы, если не навредят никоим образом мне, то для парня могут оказаться весьма вредными.

– Тома, я как раз сегодня думала о том, чтобы познакомить вас с Эмилем – вот из кого выйдет замечательный муж, отец. Ты только сопоставь нравственную жизнь этого парня с жизнью министра, который, уже не довольствуясь ничем, пишет мне расписки и в скором времени окажется на самом дне.

Люба задумалась, а я тем временем разглядывала её.

– Ну да, – вдруг произнесла она, – вот такие у меня забавы! Мне нравится сканировать самые глубинные рельефы человеческой души, нравится наблюдать жизнь за стеклом – без масок, нагую. Чего только я не знаю и чего только я не видела! И болезни, и ужасное горе, и любовь, и самоубийства, и смех отчаяния, и звук колес машины пенитенциарной службы. То видишь трагедию: честный отец семейства совершает суицид из-за того, что не может прокормить семью, то становишься свидетелем того, как молодой богатый бездельник, промотав деньги папаши, разыгрывает перед тобой комедию в лучших традициях системы Станиславского.

Всякие там Стив Джобс или Черчилль – просто косноязычные по сравнению с моими клиентами-ораторами. Завистливая девушка, старый разоряющийся бизнесмен, отец, пытающийся скрыть ДТП со смертельным исходом, которое совершил сын, удрав с места происшествия, бездарный художник без средств, чиновник, который недодал и, того гляди, пойдёт по миру и потеряет всё, что наворовал за долгие годы – у этих людей просто дар слова. Скрытый талант актерского мастерства в театре одного актера, и я их единственный зритель, ей-богу! Но меня не проведёшь! У меня цыганский глаз: я их сердца считываю слёту, ничего им не спрятать. Тома, я очень богата и покупаю человеческую совесть, манипулирую ею как хочу. У меня власть, и я наслаждаюсь ею.

Таких, как я, очень мало. Мы владеем секретами тех, у кого очень много денег. Я часть системы, которая отвечает за банки, торговлю, кредиты: судейская и финансовая среда, высший эшелон чиновников, бизнесмены, золотая молодёжь, светские люди, игроки, художники и актёры. Представь, что все они стучат друг на друга, ведь обиженные страсти и тщеславие болтливы. Во все века лучшими агентами были безнравственность, отчаяние, месть. То, что я владею на сегодняшний день деньгами, ставит на колени передо мной самого надменного чиновника, самого утонченного дипломата, самую страстную любовницу, самого спесивого военного, балерину, поэта – и этот список можно продлить до бесконечности.

Вот такой «Любомор», Томусик, живёт с тобой по соседству, – закончила свою речь Люба.

Я вернулась к себе в комнату совершенно разбитой и напуганной. «Либо она шизофреничка, либо мне надо съезжать отсюда», – думала я, ворочаясь с боку на бок. Я не могла заснуть, мне мерещились эти ужасные люди, стоящие в очередь к Золотому тельцу с головой Любы на Уолл-стрит в Нью-Йорке, и Авраам без часов в нищенской робе. Проснувшись утром, я подумала об Эмиле, образ которого вдруг возник перед моими глазами.