
Полная версия:
В следующей жизни не находи меня
— Прости меня, — прошептал Матвей.
Я закрыла глаза.
Это были слова, которых я ждала слишком долго. Когда-то мне казалось, что если он наконец произнесёт их, то всё изменится. Будто прощение — это дверь, за которой обязательно должно находиться счастье.
Но теперь я понимала, что иногда человек может искренне раскаиваться, а ты можешь искренне его простить, и всё равно ничего нельзя будет вернуть. Потому что прошлое не исчезает от того, что его признали ошибкой. Оно остаётся внутри нас. Меняет привычки. Формирует страхи. Заставляет вздрагивать от совершенно обычных слов.
Я подняла голову.
— Я тоже, Матвей.
Он посмотрел на меня. В его глазах стояли слёзы.
Я редко видела его плачущим. Всего несколько раз за десять лет. И каждый раз мне казалось, что это зрелище разрушает что-то внутри меня сильнее собственных слёз.
Мне хотелось утешить его. Сказать, что всё будет хорошо. Что он встретит кого-нибудь, кто сумеет любить его проще. Кто не будет болезненно реагировать на молчание. Кто сможет принимать его осторожность за заботу, а не за отвержение. Но я вдруг поняла, насколько несправедливо было бы говорить ему это сейчас.
Я не знала, кого он встретит. Не знала, будет ли счастлив. И не имела права обещать ему будущее, которого сама не могла представить.
Поэтому я просто провела ладонью по его щеке. Матвей наклонился и поцеловал меня в лоб. Осторожно. Почти невесомо. И от этой нежности мне захотелось закричать. Потому что мы всё ещё умели любить друг друга в мелочах. Умели угадывать движения. Умели находить нужное прикосновение. Мы просто совершенно разучились жить вместе.
Он отступил. Взял сумку.
Я открыла дверь.
На лестничной площадке было прохладно. Откуда-то снизу доносились голоса соседей. Кто-то смеялся. На первом этаже хлопнула входная дверь.
Матвей переступил порог. Остановился. Обернулся. И я увидела в его лице знакомое выражение. Он хотел что-то сказать.
Возможно, попросить ещё один шанс. Возможно, напомнить, что любит меня. Или просто пожелать хорошего дня, как делал каждое утро перед работой.
Я не узнала. Потому что он снова промолчал. А я впервые не стала пытаться догадаться.
— Пока, Алис.
— Пока, Матвей.
Он пошёл к лестнице. Я слушала его шаги. Каждый удар подошвы о ступеньку казался отдельным маленьким прощанием. Потом на площадке стало тихо. Я продолжала стоять в дверях.
Мне хотелось запомнить этот момент, потому что я знала: однажды память обязательно начнёт его изменять. Возможно, через год я буду уверена, что он обернулся дважды. Через пять — что сказал что-то особенно важное. Через десять — что мы расстались красиво, почти благородно, сохранив друг о друге исключительно светлые воспоминания.
Но сейчас всё было гораздо проще. Он ушёл. А я осталась.
Я закрыла дверь. Не сразу. Сначала дождалась, пока внизу хлопнет подъездная дверь. Потом медленно повернула ручку и прижала полотно к косяку. Щёлкнул замок. И только тогда я поняла, что с самого утра почти не дышала полной грудью.
Я прислонилась лбом к двери. Закрыла глаза. Ждала слёз. Но они не приходили. Вместо них возникла странная пустота, настолько огромная, что я на несколько секунд перестала чувствовать собственное тело. Словно меня вынули из привычной жизни и поставили в совершенно незнакомое помещение, где всё выглядело правильно, но больше не имело никакого значения.
Я вернулась на кухню. На сушилке стояли две белые чашки. Матвей поставил их рядом, ручками в одну сторону. Он всегда так делал.
Я взяла одну. Потом вторую. Хотела убрать в шкаф, но почему-то не смогла.
Оставила на столе. Села напротив.
За окном дождь усилился. На подоконнике стоял почти мёртвый розмарин. В холодильнике оставался суп. В спальне лежали забытые им носки. А на тумбочке возле входной двери — ключи от нашей квартиры.
Я смотрела на две чашки и думала о том, как странно устроена человеческая память. Она хранит лица людей, которые давно исчезли из нашей жизни. Помнит запахи, интонации, случайные прикосновения. Способна вернуть целое лето из одного обрывка мелодии. Но совершенно не умеет предупреждать нас о последних моментах.
Никто не говорит, что сегодня вы в последний раз заснёте рядом. Что завтра он в последний раз попросит передать соль. Что однажды вы случайно рассмеётесь над какой-нибудь глупостью, и это окажется последним совместным смехом. Мы узнаём о таких вещах только потом. Когда уже невозможно ничего изменить.
Я коснулась края его чашки. Она была холодной. И почему-то именно тогда, глядя на две совершенно одинаковые белые чашки, я наконец заплакала.
Не громко. Без рыданий. Слёзы просто потекли по лицу, и я не стала их вытирать.
Мне было двадцать девять лет. Я любила мужчину, с которым больше не собиралась жить. И впервые за десять лет совершенно не представляла, кем стану без него.
Когда-то я думала, что самое страшное — потерять любимого человека. Теперь понимала, что существует нечто гораздо более мучительное. Потерять того, кого продолжаешь любить. И знать, что на этот раз никто не совершил ошибки.
Мы просто сделали выбор. Правильный, наверное. Необходимый. Взрослый. От этого он не становился менее жестоким.
Я посмотрела на пустой стул напротив. И вдруг вспомнила первое утро, когда Матвей сидел на этом месте. Тогда у нас ещё не было белых чашек. Не было общей квартиры. Не было десяти лет воспоминаний, которые теперь предстояло научиться носить внутри себя. Были только мы. Два совершенно незнакомых человека, которым почему-то показалось, что они способны сделать друг друга счастливыми.
Я не знала, как жить дальше. Но точно знала, с чего началась вся эта история.
С одного дождливого вечера.
С опоздавшего автобуса.
С чужого тёмно-синего шарфа.
И с мальчика, который посмотрел на меня так, словно уже тогда знал, что однажды разобьёт мне сердце. Хотя, наверное, он тоже просто хотел быть любимым.
Это был третий раз, когда Матвей уходил из моей жизни. И первый, когда я сама открыла ему дверь.
Глава 2. Чужой шарф
В девятнадцать лет я была уверена, что умею отличать важные события от незначительных.
Важные обязательно должны были сопровождаться чем-то особенным. Неожиданным телефонным звонком, долгим разговором, после которого невозможно уснуть, или хотя бы странным предчувствием, возникающим где-то под рёбрами. Мне казалось, что жизнь обязана предупреждать нас о моментах, которые однажды изменят всё.
Например, немного замедлять время. Или заставлять сердце биться чаще без видимой причины. В крайнем случае — посылать какой-нибудь знак.
Но в тот вечер не произошло ничего подобного. Я просто опоздала на автобус.
Шёл октябрь. Не тот красивый, золотой октябрь, который принято фотографировать и описывать в стихах, а сырой, неуютный, с почерневшими листьями под ногами и холодом, который пробирается под одежду независимо от количества надетых свитеров.
Мне было девятнадцать, я училась на втором курсе филологического факультета и совершенно не представляла, что собираюсь делать со своей жизнью.
В детстве я хотела стать писательницей. Потом журналисткой. Потом переводчицей. Ещё некоторое время всерьёз размышляла о работе в книжном издательстве, хотя имела довольно смутное представление о том, чем там вообще занимаются люди.
Мама говорила, что мне нужно выбрать что-нибудь более надёжное. Я соглашалась. А потом снова проводила вечера за чтением книг, которые не входили ни в одну университетскую программу.
В тот день у нас было три пары. Последнюю я едва пережила: преподаватель рассуждал об особенностях литературного языка настолько монотонно, что мне начало казаться, будто человеческая речь изначально была придумана исключительно для того, чтобы кого-нибудь усыплять.
После занятий Соня уговорила меня зайти в торговый центр. Ей срочно понадобились новые ботинки. Мне — ничего. Но я пошла, потому что в девятнадцать лет ещё не умела отказывать людям в просьбах, даже если они произносились в форме предложения.
Мы провели почти два часа в магазине, где Соня примерила, кажется, всю обувь своего размера, а потом купила первую пару, которую показала мне ещё у входа. Я сказала, что ненавижу её. Она ответила, что тоже меня любит. После этого мы выпили кофе, обсудили нескольких одногруппников, поспорили о преподавателе зарубежной литературы и расстались возле остановки.
Соня поехала домой. А я осталась ждать автобус, который, согласно расписанию, должен был прийти через четыре минуты. Через десять минут начался дождь. Через пятнадцать я обнаружила, что заряд телефона опустился до двух процентов. Через двадцать поняла, что оставила зонт в университетской аудитории. А ещё через пять мой автобус наконец появился на перекрёстке, но даже не попытался остановиться.
Он просто проехал мимо.
Я стояла под козырьком закрытого цветочного магазина и смотрела ему вслед. Наверное, именно тогда мне следовало заплакать. Или рассмеяться. Или хотя бы произнести что-нибудь достойное человека, способного осознавать абсурдность происходящего.
Вместо этого я сказала:
— Да вы издеваетесь.
Причём достаточно громко.
— Думаю, он тебя не услышал.
Голос раздался справа. Я обернулась. Возле стены стоял парень. Высокий, худощавый, в тёмной куртке с поднятым воротником. Волосы у него были почти чёрными и слегка влажными от дождя. В одной руке он держал бумажный стаканчик, в другой — телефон с разбитым углом экрана.
Я была настолько занята собственным несчастьем, что даже не заметила, когда он появился.
— Очень смешно, — ответила я.
— Я не шутил. Правда думаю, что водитель тебя не услышал.
Я посмотрела на него внимательнее. Он улыбался. Не широко, не нагло, не так, как обычно улыбаются парни, решившие познакомиться с девушкой на улице. Скорее немного виновато. Будто сам понимал, что выбрал не самый подходящий момент.
— Спасибо за поддержку.
— Всегда пожалуйста.
Я отвернулась. Разумеется, это должно было стать концом разговора. Я не любила знакомства с незнакомцами. Особенно с теми, кто считал своим долгом комментировать мои неудачи. К тому же у меня замёрзли руки, промокли ботинки, телефон практически умер, а до дома оставалось не меньше сорока минут.
Мир в тот вечер не располагал к романтике. Но парень не ушёл. И через некоторое время я почувствовала, что он смотрит на меня.
— Что? — спросила я, не выдержав.
— Ничего.
— Тогда почему смотришь?
Он немного помедлил.
— Думаю, ты сейчас либо начнёшь плакать, либо ударишь остановку.
Я медленно повернула голову.
— А третий вариант?
— Ударишь меня.
Я не собиралась смеяться. Правда. Это произошло совершенно неожиданно. Сначала я только выдохнула через нос, потом попыталась сохранить серьёзное выражение лица, но он посмотрел на меня с такой осторожной надеждой, что я всё-таки рассмеялась.
Громко. Неловко. Слишком искренне для человека, которого видела впервые.
Парень улыбнулся в ответ. И на несколько секунд дождь перестал казаться настолько отвратительным.
Позже я много раз пыталась вспомнить, что именно заметила в Матвее первым.
Внешность? Возможно. Он был красив, хотя тогда я вряд ли смогла бы объяснить, что именно делало его лицо привлекательным. У него были тёмные глаза, прямой нос, чуть заметная асимметрия губ и привычка слегка наклонять голову, когда он внимательно слушал собеседника.
Но красивых людей я встречала и раньше. Некоторые из них даже пытались со мной познакомиться. И всё же я не помнила их голосов спустя десять лет.
А голос Матвея запомнила. Низкий, немного хриплый, с мягкими окончаниями слов. Он разговаривал негромко, словно не хотел занимать собой слишком много пространства.
Мне нравились такие люди. Те, рядом с которыми не нужно постоянно искать возможность вставить слово. Хотя, если бы кто-нибудь спросил меня в тот вечер, я бы наверняка сказала, что парень кажется странным.
Он продолжал стоять рядом, периодически поглядывая на дорогу.
Дождь усиливался. Ветер задувал под козырёк, и несколько холодных капель попали мне за воротник.
Я вздрогнула.
— Холодно? — спросил он.
— Нет, я просто так дрожу. Для красоты.
Он усмехнулся. Потом поставил стаканчик на узкий выступ возле стены и начал разматывать шарф. Тёмно-синий. Шерстяной. Не особенно красивый. На одном конце торчала нитка, а возле края виднелась неровная строчка, будто кто-то однажды пытался его починить.
— Держи.
Я посмотрела на протянутую вещь.
— Зачем?
— Ты замёрзла.
— А ты?
— Я пока нет.
Мне стало неловко.
Я вообще плохо принимала заботу от незнакомых людей. В ней всегда чудилась какая-то скрытая обязанность. Будто если кто-нибудь сделал для меня что-то хорошее, я непременно должна была ответить тем же, желательно немедленно.
Мама с детства повторяла, что нельзя быть неблагодарной. Поэтому я часто предпочитала обходиться без чужой помощи.
— Спасибо, не надо.
— Хорошо.
Он не стал настаивать. Просто опустил руку и некоторое время смотрел на шарф, словно пытался вспомнить, зачем вообще его снял. Потом снова протянул.
— А если я скажу, что он мне не нравится?
Я нахмурилась.
— Что?
— Шарф. Ужасный. Колючий. Вообще не понимаю, зачем купил.
Я посмотрела на него.
— Тогда зачем носишь?
— Привязался.
И вот почему-то именно эта глупая фраза окончательно разрушила моё недоверие. Я взяла шарф. Он оказался тёплым. И совсем не таким колючим, как обещал владелец. От ткани пахло холодным воздухом, стиральным порошком и чем-то едва уловимым, немного древесным.
Я обмотала его вокруг шеи. Концы оказались слишком длинными. Один я заправила под куртку, второй оставила спереди.
Парень посмотрел на меня и удовлетворённо кивнул.
— Теперь ты выглядишь как человек, который не собирается умереть на остановке.
— А до этого?
— Были сомнения.
Я снова рассмеялась. Позже я буду вспоминать этот момент с почти болезненной нежностью. Потому что именно тогда, совершенно незаметно для себя, впервые почувствовала рядом с ним спокойствие.
Не влюблённость. Не желание прикоснуться. Даже не особенный интерес. Просто странную, непривычную лёгкость.
Существуют люди, рядом с которыми ты сразу начинаешь следить за собой. За голосом. За выражением лица. За тем, как стоишь, куда смотришь и достаточно ли интересно отвечаешь.
С Матвеем всё было иначе. Я уже успела показать себя раздражительной, язвительной и совершенно неспособной справиться с обычным опозданием автобуса. И почему-то это не имело значения.
— Ты здесь живёшь? — спросил он через несколько минут.
— Нет, просто коллекционирую остановки.
Он улыбнулся.
— Понятно. Извини.
Мне стало стыдно. Я вдруг поняла, что он не сделал ничего плохого. Всего лишь попытался поддержать разговор. А я вела себя так, будто защищалась от нападения.
— Да, — сказала я. — Живу недалеко от конечной. А ты?
— Мне в другую сторону.
— Тогда почему ты здесь?
— Тоже жду автобус.
Я посмотрела на дорогу.
— И давно?
— Минут сорок.
— Сорок?!
— Угу.
— Почему не уехал?
Матвей пожал плечами.
— Сначала думал, что вот-вот приедет. Потом стало интересно, насколько всё плохо.
Я засмеялась.
— И как?
— Пока хуже, чем ожидал.
Мы разговорились. Сначала о транспорте, потом о городе, потом совершенно неожиданно об университете. Оказалось, что Матвей учится на архитектурном. На третьем курсе. Ему недавно исполнилось двадцать. Он снимал небольшую комнату вместе с другом и подрабатывал, делая чертежи для знакомого проектировщика. Я сказала, что архитектура кажется мне чем-то невероятно сложным. Он ответил, что филология выглядит ещё страшнее.
— Там же нужно постоянно читать?
— Да.
— Ужас.
— А тебе нужно постоянно считать.
— Тоже ужас.
Мы посмотрели друг на друга. И снова рассмеялись.
Я не помню, сколько продолжался тот разговор. Возможно, полчаса. Возможно, меньше.
Воспоминания вообще довольно плохо обращаются со временем. Иногда они превращают несколько секунд в целую вечность, а месяцы, наполненные событиями, сжимают до одного неясного впечатления. Но я совершенно точно помню, что постепенно перестала смотреть на дорогу.
Автобус всё ещё не приходил. Телефон выключился. Ноги мёрзли. А мне впервые за весь вечер стало совершенно неважно, когда я доберусь домой.
Матвей рассказывал о преподавателе, который однажды заставил их переделывать проект четыре раза из-за неправильно расположенной лестницы. Я слушала. Иногда перебивала. Задавала вопросы, которые наверняка казались ему глупыми. Он отвечал серьёзно. Не снисходительно. Не так, как люди обычно объясняют что-то человеку, который ничего не понимает в их профессии. Он говорил со мной как с равной. И это почему-то нравилось мне сильнее, чем комплименты.
В какой-то момент я спросила:
— А почему ты выбрал архитектуру?
Матвей задумался. Не сразу ответил. Посмотрел на мокрый асфальт, по которому медленно проползала машина.
— Мне нравится думать, что люди могут быть счастливы в местах, которые кто-то для них придумал.
Я почему-то замолчала. Он смутился.
— Звучит пафосно, да?
— Нет.
— Обычно говорю, что люблю рисовать.
— А на самом деле?
Он повернулся ко мне.
— На самом деле хочу построить что-нибудь, куда людям будет приятно возвращаться.
Я не знала, что ответить. В девятнадцать лет мне казалось, что большинство людей стремится к чему-то большому. Известности. Деньгам. Признанию. Возможности доказать миру собственную значимость.
Матвей говорил о том, чтобы кому-нибудь было приятно возвращаться домой. Почему-то это показалось мне невероятно красивым. И немного грустным.
Я не спросила, был ли у него самого такой дом. Тогда я ещё не умела замечать вопросы, которые люди прячут внутри совершенно обычных фраз.
Когда автобус наконец появился, дождь уже начал превращаться в мокрый снег. Я увидела фары в конце улицы и неожиданно почувствовала разочарование. Оно было настолько нелепым, что я попыталась сразу его подавить. Разумеется, я хотела домой. Хотела сухие носки, горячий душ, тёплую постель. Но почему-то совсем не хотела заканчивать разговор.
— Твой? — спросил Матвей.
Я посмотрела на номер.
— Да.
Он кивнул.
— Тогда тебе повезло.
— Судя по сегодняшнему вечеру, это спорное утверждение.
Автобус остановился возле тротуара. Двери открылись с громким шипением. Несколько человек вышли, торопливо пряча лица от ветра.
Я сделала шаг вперёд. Потом остановилась. Повернулась к Матвею.
— Шарф.
Я потянулась к узлу. Он покачал головой.
— Потом отдашь.
Я замерла.
— Когда потом?
Он улыбнулся. И я впервые заметила, что при улыбке у него возле правого глаза появляется маленькая складка.
— Когда-нибудь.
Я посмотрела на него с подозрением.
— Это очень ненадёжный способ возвращать вещи.
— Согласен.
— А если я его украду?
— Тогда буду знать, что потерял шарф из-за красивой девушки.
Я почувствовала, как лицо начинает гореть. Это было ужасно. Абсолютно неприемлемо. Я умела спокойно обсуждать сложные литературные произведения, спорить с преподавателями, делать доклады перед группой. Но один незнакомый парень назвал меня красивой — и вся моя способность к связной речи куда-то исчезла.
— Ну… — произнесла я.
Матвей опустил глаза, словно и сам немного испугался собственной смелости.
— Извини. Неудачно получилось?
— Нет.
Автобус раздражённо зашипел. Водитель смотрел на нас через стекло. Я вдруг поняла, что двери вот-вот закроются.
— Мне надо…
— Да, конечно.
Я поднялась на первую ступеньку. Потом неожиданно обернулась.
— А как тебя зовут?
Он рассмеялся. Наверное, от облегчения. Наверное, от абсурдности того, что мы столько времени разговаривали и ни разу не представились.
— Матвей.
— Алиса.
— Приятно познакомиться, Алиса.
Я улыбнулась.
— Взаимно.
Двери начали закрываться. Я едва успела отойти от края. Автобус тронулся. Через мокрое стекло я увидела, как Матвей остался стоять под козырьком. Он поднял руку. Я тоже. И только когда остановка скрылась за поворотом, поняла, что не знаю ни его фамилии, ни номера телефона, ни даже названия университета, в котором он учится.
У меня остался только чужой шарф. И имя. Матвей. Я несколько раз повторила его про себя. Не потому, что боялась забыть. Просто мне нравилось, как оно звучит.
Дома мама встретила меня недовольным взглядом. В то время мы жили вдвоём в небольшой двухкомнатной квартире. Отец работал в другом городе и возвращался на выходные, иногда реже.
Мама считала, что к девятнадцати годам я должна была стать достаточно самостоятельной, чтобы не попадать в неприятности, но при этом недостаточно взрослой, чтобы иметь право не сообщать ей о каждом своём передвижении. Это противоречие сопровождало практически все наши разговоры.
— Где ты была?
Я сняла мокрую куртку.
— С Соней.
— До десяти вечера?
— Автобус долго не приходил.
Мама вздохнула. Не громко. Но с той особенной выразительностью, которой обладают люди, годами тренирующие способность сообщать о своём разочаровании без единого слова.
— Телефон почему выключен?
— Разрядился.
— А зарядить заранее нельзя было?
Я промолчала. Потому что не знала, какой ответ от меня ожидается. Конечно, можно было. Можно было также не забывать зонт, не опаздывать на автобус, не ходить с Соней в торговый центр и вообще заранее предусмотреть абсолютно все обстоятельства собственной жизни.
Возможно, именно такой человек когда-нибудь и станет по-настоящему взрослым. Я пока не умела. Мама ушла на кухню.
Я сняла ботинки. Они неприятно хлюпнули. Пальцы ног почти не чувствовали тепла. И только когда я потянулась к шарфу, вспомнила о Матвее.
Точнее, я не забывала о нём ни на секунду. Просто до этого момента воспоминание существовало где-то на заднем плане сознания, как мелодия, которая продолжает играть даже после того, как выключили музыку.
Я развязала узел. Ткань сохранила слабый запах его парфюма. Мне стало смешно от собственной реакции. Я стояла посреди прихожей и улыбалась чужому шарфу. Совершенно как героиня плохого любовного романа. Я таких героинь всегда презирала. Они влюблялись слишком быстро, теряли способность мыслить здраво, придавали значение случайным взглядам и разговорам.
Теперь я неожиданно обнаружила, что между мной и ними гораздо меньше различий, чем хотелось бы.
— Это что у тебя? — спросила мама из кухни.
Я вздрогнула.
— Шарф.
— Вижу. Чей?
Мне почему-то не захотелось рассказывать. Не потому, что знакомство было чем-то постыдным. Просто оно казалось слишком хрупким. Настолько маленьким и неопределённым, что одно чужое замечание могло разрушить его раньше, чем я сама успею понять, что произошло.
— Сонин, — соврала я.
Это была первая ложь, связанная с Матвеем. Совершенно незначительная. И всё же много лет спустя я иногда вспоминала её. Наверное, потому, что тогда мне ещё казалось возможным хранить человека в тайне от остального мира. Как будто если никому не рассказывать о нём, он будет принадлежать исключительно моим воспоминаниям.
Я ушла в комнату. Переоделась. Поставила телефон на зарядку. Потом села на кровать и положила шарф рядом. Некоторое время просто смотрела на него.
Мне хотелось написать Матвею. Спросить, добрался ли он домой. Поблагодарить за помощь. Придумать какой-нибудь совершенно естественный повод продолжить разговор.
Но у меня не было его номера. Я взяла телефон. Открыла социальную сеть. Ввела в поиск имя.
Матвей.
Результатов оказалось несколько тысяч. Я добавила город. Потом возраст. Потом попыталась найти университетский паблик с архитектурными проектами. Спустя сорок минут у меня болели глаза, а список незнакомых мужчин по имени Матвей казался бесконечным.
Я чувствовала себя глупо. Даже немного жалко. Ведь он мог просто дать мне свой шарф из вежливости. Мог назвать красивой, потому что хотел сделать приятное. Мог забыть обо мне уже через пять минут после того, как автобус уехал. А я сидела на кровати и пыталась найти его среди тысяч людей, словно судьба совершила серьёзную административную ошибку и теперь именно мне предстояло её исправить.
В конце концов я выключила телефон. Легла. Положила шарф на соседнюю подушку. Потом испугалась собственной сентиментальности и убрала его на спинку стула.
Через несколько минут снова взяла. Сложила аккуратно. Положила в шкаф. И только после этого смогла заснуть.
На следующий день я рассказала обо всём Соне. Разумеется, не собиралась.

